Пока смерть не разлучит нас

Пролог

Звук, который выдернул меня из тяжёлого, липкого небытия, поначалу показался частью кошмара. Будто кто-то скрежетал ржавым гвоздём по стеклу внутри черепной коробки. Я застонала, не открывая глаз, и попыталась нащупать подушку, чтобы накрыть ухо, но рука наткнулась на пустые жестяные банки и пластиковые стаканы, с тихим шуршанием покатившиеся по полу. Точно, мое семнадцатилетие. В честь Дня рождения, мои друзья сняли дом и, позвав чуть ли не всю школу, устроили для меня вечеринку-сюрприз. Правда, дальше эта вечеринка стала похожа на сборище пьяных подростков, отрывавшихся на всю катушку. Какой позор. Почти ничего не помню.

На экране телефона исступленно мигает слово: «Мама».

Пальцы слушаются плохо, и чувствуются совсем чужими и ватными. К горлу подкатывает тошнота.

— Да…— хрипло выдавливаю, едва разлепив сухие, потрескавшиеся губы.

— Живо собирайся и поезжай домой, — голос матери звучит не просто строго, он будто был высечен из гранита. Ни капли тепла, ни тени расспросов о вчерашнем празднике. Это режет куда больше, чем лезвие. — Бабушка в реанимации. Инфаркт. Врачи ничего не гарантируют. Чтобы через полчаса твоя машина стояла у дома. Быстро, Оливия.

В трубке раздались короткие, бездушные гудки.

Мир вокруг стал еще более туманным, а сознание, отравленное алкоголем, отказывается вмещать в себя ужас этих слов.

Натягивая джинсы и толстовку, испачканную чем-то непонятным, в голове пронеслась мысль, что это может быть чьей-то рвотой. А может быть даже моей. Боже, фу. Я едва не падаю, запутавшись в штанинах. В голове звенит так, словно туда залили расплавленный свинец, а каждое движение отзывается тупой пульсацией в висках. Завязать шнурки удалось лишь с третьей попытки. Схватив ключи от машины, я словно пролетаю по лестнице, чуть не грохнувшись на последних ступеньках и, выйдя на утреннюю и еще темную улицу, вдыхаю утренний воздух, который тут же обжег легкие, но не помог протрезветь.

Двор встречает тишиной и длинными, уродливыми тенями от деревьев. Я почти бегу к своей машине, пока не встречаю вблизи, стоявшего и курящего очередную сигарету, Элиота. Почему он не спит? Его волосы были слегка растрепаны ветром, а в глазах читается все та же привычная, раздражающая уверенность. К моему сожалению, как бы я не пыталась противостоять этому, но в глубине души он является тем, о ком я думаю каждую ночь, сочиняя стихи, и тем, кого при встрече хотелось задеть сильнее всего. Просто чтобы скрыть, как бешено колотится сердце при его виде.

— Надо же, именинница соизволила воскреснуть, — Элиот окидывает меня насмешливым взглядом, заметив и бледное лицо, и дрожащие руки. Ну конечно же. — Выглядишь паршиво.

Обычно я бы нашла, что ответить, но сейчас внутри меня все горит от страха за бабушку и дикой головной боли, которая не утихает ни на миг. Защитный панцирь срабатывает автоматически, выпуская наружу привычную ядовитую колючесть.

— Не мозоль глаза, Элиот. Мне некогда выслушивать твой лай, — огрызаюсь я, пытаясь обойти его, но пальцы, судорожно сжимавшие ключи, выдают меня с головой. — Или ты караулишь меня с утра пораньше, чтобы оправдаться за то тупое признание? Его не оценила даже Рэйчел, держу в курсе.

Я ожидала, что он продолжит игру, но Элиот вдруг меняется в лице. На мгновение в его глазах мелькает что-то похожее на панику человека, чей самый главный секрет едва не вытащили на свет. Но в ту же секунду его губы трогает холодная, презрительная усмешка.

— Влюблен? В тебя? — он тихо, обидно хмыкает, глядя на меня сверху вниз. — Неужели ты могла подумать, что взаправду нравишься мне? Видимо, алкоголь последние мозги выжег. Спустись на землю, Оливия. Ты просто капризная богатая девчонка, которая привыкла, что весь мир крутится вокруг неё. Но, слава небесам, это меня не трогает. Ты для меня не больше, чем подруга девушки моего друга, который втянул меня в вашу тупую малолетнюю компанию.

Его слова ударяют наотмашь, попав в самую незащищенную часть души. В тайне она, глупо, по-детски надеялась, что, то вчерашнее признание было настоящим.

— Да пошел ты, придурок.

Едва сдерживая подступившие к глазам жгучие слезы, я дергаю на себя дверь машины, с грохотом захлопываю ее и завожу мотор. Самый худший день в моей жизни.

Машину нещадно швыряет по пустынной утренней дороге, а внутри салона пахнет мятной жвачкой, которой я пыталась заглушить перегар. Слезы обиды и злости застилают глаза, превращая лобовое стекло в размытый акварельный холст. Перед глазами стоит лицо Элиота и его издевательский голос. Ненавижу его, как же я ненавижу этого вшивого интеллектуала. Голова раскалывается, пульсируя в такт оборотам двигателя.

Ну же, быстрее, быстрее. Бабушка в больнице. А вдруг я не успею?

Я отвлекаюсь всего на секунду, чтобы смахнуть ладонью слезу, застилающую обзор.

Вспышка.

Маленький яркий силуэт вылетает на дорогу из за припаркованного минивэна. Девочка.

Время словно замедлило свой ход, как стрелка часов на севшем будильнике. Я помню, как моя нога судорожно вдавливает педаль тормоза в пол. Помню пронзительный, оглушительный визг резины об асфальт и самый страшный, глухой, ни на что не похожий удар, от которого содрогнулся весь кузов машины.

А после тишина. Абсолютная, звенящая.

Разум, парализованный ужасом и остатками алкоголя, затуманился окончательно. Дрожащими руками я толкаю дверь и буквально выпадаю из салона на холодный асфальт. Ноги подкашиваются, не удерживая вес тела.

В нескольких метрах перед капотом, на серой полосе дороги, лежит маленькое тело. Вокруг темных волос сплетается и стремительно растет темная, густая лужа крови, а чуть в стороне, сиротливо перевернувшись, лежит сломанная кукла. Ее пластиковая нога неестественно вывернута, а пластмассовое улыбающееся лицо испачкано алыми брызгами.

— Нет, нет, нет, пожалуйста, нет… — голос колеблется, как натянутая до предела струна, которая вот-вот лопнет.

Воздуха не хватает. Паника, чистая и первобытная, топит сознание. Я делаю шаг назад, затем еще один. Девочка не двигается. Твою мать.

Ноги несут меня назад в машину, где я запираюсь изнутри, тяжело и хрипотно дышу, словно загнанный зверь. Дрожащие пальцы кое-как разблокировали телефон и набирают номер экстренных служб.

— Служба спасения, что у Вас произошло? — в динамике раздается спокойный женский голос.

— Я... тут... девочка... — я словно задыхаюсь, а из глаз градом льются слёзы, пачкая экран. — На дороге... Кровь. Пожалуйста, быстрее... Она не двигается

— Вы ее сбили или стали свидетелем? Назовите точный адрес.

Голос оператора стал казаться судейским приговором. Перед глазами проносятся решётки, колония, разрушенная жизнь, крики матери. Ужас содеянного превысил остатки разума и, не дослушав, я сбрасываю вызов. В голове шепотом проносятся голоса.

Мерзкая, жалкая, никчемная.

Слова облепляют разум липким, удушливым роем, от которого невозможно отмахнуться.

Судорожно включив заднюю передачу, я объезжаю неподвижное тело по встречной полосе и, до упора выжав газ, мчусь прочь, оставляя за собой шлейф тормозного следа.

Уже не помню, как доехала до своего дома. Просто бросаю машину, перегородив въезд в гараж. Хоть и на капоте не было явных вмятин, но мне кажется, что вся машина теперь покрыта невидимой, несмываемой кровью. Я буквально вижу, как она капает на асфальт. Мерзость.

Врываясь в дом, с грохотом захлопываю входную дверь. Из кухни на шум вышли родители: мать, бледная, с собранными в пучок волосами, и отец, хмурый, скрестивший руки у груди.

Я падаю на колени прямо в прихожей, чувствуя, что меня колотит так сильно, что аж зубы стучат друг о друга, стирая эмаль. Косметика размазалась по лицу, а грязная толстовка мокрая от слёз и пота.

— Оливия? Что с тобой? Ты почему в таком виде? Что за шмотье? — начала было мать, но осеклась, увидев состояние дочери.

— Я... я её не видела... — будто завываю я, закрывая лицо руками. — Она выбежала... кукла... там кукла сломалась... Она в крови, мама! Я вызвала скорую, но я уехала... Я уехала оттуда! Мама, я убила её! — мой голос перешел на отчаянный крик.

Мать на секунду застыла, переваривая услышанное, а затем её лицо перекосилось от ярости и отвращения. Она делает шаг вперёд и, не жалея сил, влепляет мне звонкую пощечину.

— Ты дура? Ты конченая идиотка! Что ты натворила?! — мёртвой хваткой вцепляясь пальцами в мои плечи, наплевав на синяки и боль, она начинает остервенело, дико трясти меня из стороны в сторону, словно пытаясь выбить, вытрясти этот кошмар. — Ты понимаешь, что ты сделала с нашей семьёй?!

— Замолчи, Луиза, — резко, как выстрел, обрывает её отец.

Его лицо, обычно спокойное и деловое, превратилось в каменную маску. Он переводит взгляд на рыдающую на полу дочь, затем смотрит в окно на стоящую во дворе машину. В его глазах не было сочувствия к сбитому ребёнку, только холодный, точный расчёт человека, привыкшего управлять крупным бизнесом и связями. Финансист одним словом.

Отец подходит ко мне, схватив за плечо и помогает подняться на ноги.

— Умойся. Запрись в своей комнате и не подходи к окнам. Телефон отдай мне, — его голос звучит пугающе тихо и уверенно. — Никому ни слова. Ни одной живой душе. Я решу эту проблему.

Глава 1

Я вижу её уже шестой год.

Не каждую ночь. Иногда она исчезает на недели, а потом возвращается настолько внезапно, что я просыпаюсь с глухим, болезненным криком, застрявшим в самом горле, хотя вслух не произношу ни звука. Не хватает смелости и духа выпустить это наружу.

Вопрос почему она выбрала меня, как свою жертву, мучает меня каждый раз, когда вижу ее облик сквозь темноту своей спальни. Хотя, если быть честной, я знаю ответ на него. Просто не хочу об этом думать. Не хочу вспоминать.

Сегодня она стоит у окна. Маленькая, босая, в светлом платье, которое почти касается пола. Тёмные волосы собраны в аккуратную косичку, ту самую косичку, а на правом колене тонкая полоска засохшей крови. В руках она держит куклу с длинными спутанными волосами и оторванной левой рукой. Уверена, до того утра, это была самая красивая кукла на свете.

Я узнаю её сразу.

С некоторых воспоминаний невозможно стереть краску, даже если годами заливать их алкоголем, антидепрессантами и новыми людьми.

— Ты опять здесь, — говорю я, чувствуя, как ледяной зажим сковывает горло.

Она молчит.

За стеклом идёт дождь. Капли стекают, как шрамы, которые вода на мгновение рассекала на стекле, превращая ночной город в расплывчатое пятно из жёлтого света и мокрого асфальта. Я лежу, не шевелясь, и смотрю на неё из-под одеяла, стараясь убедить себя в том, что всё происходящее очередной сон.

У меня всегда получается почти поверить.

Почти.

Девочка опускает взгляд на куклу.

— Ты помнишь её?

Я сглатываю.

— Да.

— А меня?

Я ничего не отвечаю.

Она поднимает глаза.

Я ненавижу этот взгляд. Не потому, что в нём есть обвинение. Наоборот. Она никогда не выглядит сердитой. Будто злость слишком простое чувство для того, что осталось между нами.

— Ты обещала, — говорит она убаюкивающим голосом.

Я закрываю глаза, тяжело выдыхая горячий воздух.

— Не начинай.

— Ты обещала, — в ее голосе прорезывается жесткая стольная нота, не терпящая возражений.

— Я знаю.

Слова вырываются раньше, чем я успеваю остановить их.

В комнате становится холоднее, от чего я распахиваю глаза. Может и зря. Ведь передо мной, рядом с кроватью уже стоит она. Слишком близко.

Я вижу маленькую царапину у неё на виске, мокрые пряди волос, прилипшие к щеке, и серебряную цепочку на тонкой шее. Ту самую, которую я столько раз пыталась вспомнить, а после стереть из памяти.

— Ты сказала, что вернёшься за мной.

Мне становится трудно дышать. Перед глазами вспыхивает дорога. Фары. Мокрый капот и следы крови. Потрепанная кукла на асфальте. А после душераздирающий крик. Мой крик.

Я резко отвожу взгляд.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что тебя больше нет.

Тишина.

Когда я снова смотрю на неё, девочка улыбается. Но в ту же секунду радость на её лице внезапно застывает, а затем начинает разлагаться. Искренняя улыбка деформировалась, превращаясь в гротескную, уродливую массу, чуждую всякой симметрии. Мышцы лица забились в мелком спазме, стягивая кожу к подбородку, из-за чего рот искривился в неестественной, пугающей гримасе. Это больше не было человеческим выражением — это стало оплывшей восковой маской безумия.

— А ты есть?

Кошмар обрывается, заставляя меня очнуться, распахнув глаза от дикого ужаса, пока мое сердце бешено колотилось о рёбра

Будильник звонит в семь тридцать.

Я выключаю его с третьей попытки, не открывая глаз, и ещё несколько минут лежу неподвижно. Буквально вчера этот звонок был для меня сигналом к бодрому старту, я легко сбрасывала одеяло и делала шаг в новый день, мечтая о чашке только что заваренного кофе. Теперь же собственное тело казалось отлитым из чугуна. Каждая мышца налилась свинцовой тяжестью, а одеяло давило на грудь тонной бетонных плит. Взяв волю в кулак, я все же поднимаюсь с кровати, ощущая то, какой тяжелой мне кажется собственная голова. На стене напротив висит фотография с прошлого лета. Лучшего лета, которое не терзало мои навязчивые мысли. На ней я, Рэйчел, а точнее моя лучшая подруга и ходячее безумие, и ещё несколько приятелей смеёмся на фоне Фолли-бич.

В детстве мы с родителями неизменно приезжали туда. Отец учил меня ловить атлантические волны, а мама ждала на берегу, бережно укутывая в полотенце согретые солнцем плечи. В тот момент я даже подумать не могла, что подобная ласка станет для меня чем-то далеким.

На снимке с друзьями я выгляжу так, будто никогда в жизни не знала, что такое бессонница. Мне нравится эта версия меня. Та, которая смеётся слишком громко, может накрасить губы красной помадой даже в самый повседневный день, спорит с преподавателями и может среди ночи написать друзьям:

«Собирайтесь. Город сейчас пустой и очень красивый, покатаемся.»

Намного приятнее, чем та, которая каждую ночь просыпается от детского голоса.

Через час каблуки ритмично цокают по деревянным ступеням, и этот звук отдается глухой болью в моей раскалывающейся голове. Я спускаюсь медленно, держась за перила крепче обычного. За спиной кошмарная, удушливая ночь, отголоски которой все еще заставляют сердце сжиматься. Я почти не спала, и внутри меня звенящая, изнуряющая пустота.

Мой внешний вид — это мой щит на сегодня. На мне любимые бежевые брюки палаццо и мягкий кашемировый джемпер. Утренний утюг скользил по ткани с механической, почти терапевтической точностью, и эта идеальная, безупречная гладкость одежды — единственное, что сейчас держит меня в тонусе.

На макияж ушло больше времени, чем обычно. Пришлось потратить вдвое больше времени, чтобы плотным консилером скрыть темные круги под глазами и вернуть лицу свежий, сияющий тон. Немного геля на бровях, капля ягодного тинта на бледные губы. Глядя на себя в зеркало у подножия лестницы, я вижу элегантную, собранную девушку. Очерченную рамкой темных волос цвета молочного шоколада, со спокойным блеском ореховых глаз. Никто снаружи даже не догадается, какая буря бушует у меня внутри. Именно таким принципам меня научили родители. В мыслях, перекрывая звон в ушах, эхом отозвался отцовский голос.

— Прекрати этот скулёж. Ты хоть понимаешь, сколько мне стоило замять это дело за один час? Ты не имеешь права раскисать, потому что на кону стоит честь нашей семьи.

Он прозвучал так резко и осязаемо, словно отец стоял прямо за моей спиной. Сердце пропустило удар, а по коже пробежал холодок — эта интонация никогда не предвещала ничего хорошего. Я делаю глубокий вдох и перешагиваю последнюю ступень.

На кухне никого. На кухонном острове меня уже ждёт идеальный завтрак, заботливо приготовленный домработницей: воздушный омлет с идеально нарезанными томатами черри, хрустящие тосты из зернового хлеба и аккуратные ломтики авокадо, выложенные веером на фарфоровой тарелке. Рядом исходит паром чашка чёрного кофе.

Я опускаюсь на высокий стул, стараясь сохранить осанку. Аппетита совсем нет. Беру тёплую чашку обеими руками, словно пытаясь согреться изнутри после пережитого ночного кошмара. Тонкий аромат арабики на мгновение притупляет головную боль. Я делаю первый, совсем крошечный глоток. Горячий напиток обжигает губы, но этот горьковатый вкус возвращает мне чувство контроля над собственным телом. Я пью кофе медленно, глядя в окно на просыпающийся город, и с каждым глотком заставляю себя забыть удушливый ночной образ, возвращая лицу привычное спокойствие.

На экране телефона несколько десятков сообщений.

Рэйчел напоминает о сегодняшней встрече, кто-то отправляет фотографию с вчерашней вечеринки, в университетском чате спорят из-за преподавателя, который влепил всей группе неуд.

Обычная жизнь.

Я люблю обычную жизнь. В ней я не ощущаю себя сумасшедшей.

Телефон снова вибрирует. На этот раз сообщение приходит с неизвестного номера.

Неизвестный абонент:

Шесть лет назад ты разбила чужую жизнь на осколки. Ты думаешь, что время всё припорошило пылью? Зря. Некоторые осколки слишком острые, чтобы о них забыть. Скоро ты на них наступишь, Оливия Эшкрофт.

С лица мгновенно сходит едва наметившаяся улыбка. Взгляд застывает на глянцевом стекле. Я перечитываю строчку. Ещё раз. Мир вокруг теряет звуки, а время сгущается, превращаясь в липкий, осязаемый кошмар. Я ощущаю, как сильно начинает колотиться мое сердце. Из глубин памяти отрезвляюще и больно бьет эхо отцовского голоса — тихое, безжалостное, как удар хлыста.

— С этого момента тебя там не было. На кону честь нашей семьи.

Кофе медленно остывает в руке, но я не могу пошевелиться. Тонкий фарфор кажется неподъемно тяжелым. Я не отвечаю. Удаляю сообщение. Блокирую номер. Движения доведены до автоматизма, но под безупречно выглаженным кашемировым джемпером, который еще минуту назад служил мне броней, тело сковывает первобытный, леденящий страх до дрожи.

И только после этого замечаю своё отражение в стекле, а за моим плечом стоит девочка, обнимая меня и уложив свою голову мне на плечо. Я резко оборачиваюсь. Никого. Только пустая кухня. Да какого черта вообще происходит?!

В университете я снова становлюсь собой.

Это получается почти автоматически, как щелчок переключателя. Воспитание Эшкрофтов, как обычно гордо говорит моя матушка.

Я смеюсь вместе с Рэйчел, которая рассказывает мне очередную кринж-историю с их свидания с Нейтоном.

— Ну ты прикинь, он реально мне доказывал, что хентай — это очень даже прикольная темка и что он был бы не против, если бы однажды я оделась, как аниме-девочка, — ее брови резко хмурятся, создавая смешную морщинку, а голос прерывается хихиканьем. — В общем, сегодня вечером ты идёшь с нами, — говорит она, когда мы поднимаемся по лестнице.

— Куда?

— Туда, где можно будет найти тебе красивого парнишку на вечер, — она подмигивает, слегка толкая меня бедром.

— Очень убедительно, — я закатываю глаза от этой глупой идеи.

— В бар.

— Ещё убедительнее.

Она хватает меня за руку.

— Оливия, ты четыре дня никуда не выходила, я тебя не узнаю, — она театрально свела бровки домиком и преувеличенно грустно поджала нижнюю губу, изображая вселенскую грусть. Типичная Рэйчел.

— Я была занята.

— Чем?

Я улыбаюсь.

— Существованием в этом бренном мире.

— Ужасная причина.

— Я знаю, — губы изогнулись в полуулыбке.

Она смеётся, и я смеюсь вместе с ней.

Я почти верю, что всё действительно нормально, пока не захожу в аудиторию. Новый преподаватель уже стоит у окна. Я вижу его со спины. Тёмная рубашка, руки в карманах, наушники лежат на столе рядом с раскрытым ноутбуком.

Я не сразу узнаю его.

Сначала мне знаком только силуэт. Потом линия плеч. Потом он оборачивается и я чувствую, как внутри меня все проваливается.

Элиот Хилл.

Шесть лет. Я не видела его шесть лет.

После той аварии его семья уехала. Мне сказали, что это случайность и не нужно ничего надумывать. Мне в принципе говорили много чего, лишь бы я переставала подводить семью, но я почти ничего не спрашивала.

Элиот тоже исчез. Написал смску в общий чат, что его приняли в Стэнфорд, о котором он так мечтал. Я поверила. И больше ни разу за шесть лет ничего не слышала о нем.

Теперь он стоит в нескольких метрах от меня — уже не тот мальчишка, которого я помню по язвительным замечаниям в мой адрес, которые так раздражали меня, и дерзкой ухмылке. В нём осталось то же выражение лица, только теперь оно стало взрослее.

Между нами было метров пять, но меня обдало жаром. Он бесстыдно пялился на меня своими глазами цвета ночи и я сразу поняла, что он узнал меня в ту же секунду, как наши взгляды пересеклись. Шесть лет разлуки. Шесть гребанных лет я ничего не знала о нем, не слышала его язвительный тон и то, как он постоянно пытался поправить меня, привлекая внимание, стоило мне совершить мелкую ошибку. Его губы тронула едва заметная, чисто его, язвительная ухмылка, словно мы расстались только вчера после очередной ссоры. Он ждал мою реакции, и этот вызов во взгляде был слишком очевидным.

Он подходит ближе.

— Оливия Эшкрофт, — его голос звучал мягко, с вкрадчивой, почти кошачьей хрипотцой.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Элиот.

— Давно не виделись.

— Шесть лет.

— Ты имела ввиду пять лет, десять месяцев и тринадцать дней.

Я растерянно моргаю, чувствуя, как щеки обдает глупым, неуместным жаром. Он считал дни? Серьёзно? На секунду в груди вспыхивает что-то давно ставшим незнакомым, но его слишком пристальный взгляд быстро сбивает с меня спесь.

— Ого, — я заставляю себя тихо хмыкнуть. — Не знала, что ты считал дни с нашей последней встречи, — скрестив руки, мои губы тронула ядовито-сладкая ухмылка.

Он наклоняет голову набок. Его голос звучит безупречно мягко, с той самой ленивой, вкрадчивой хрипотцой, от которой по спине бегут иголки.

— Я всегда был силен в математике, Эшкрофт. Особенно когда дело касалось твоих ошибок, — он ухмыляется и эта чертова ухмылка вызывает во мне прилив злости, от чего я хмурю брови. — Сложно забыть день, когда меня наконец перестала донимать одна заносчивая девчонка.

Он делает шаг еще ближе, нарушая все границы личного пространства, и в его глазах вспыхивает тот самый невыносимый, азартный блеск, а после он лениво улыбается, обходит меня и садится за преподавательский стол, открывая крышку ноутбука так спокойно, будто только что не перевернул мой мир вверх дном.

Я остаюсь стоять посреди аудитории, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Он вернулся. Всё тот же невыносимый Элиот Хилл. Только теперь у него есть власть ставить мне оценки.

Глава 2

У меня всегда было две особенности, которые окружающие почему-то считали совершенно несовместимыми: отвратительная память на лица и феноменальная память на людей, которые меня раздражали до чертиков.

Элиот Хилл относился ко второй категории с самого первого дня нашего знакомства.

Я сижу на третьем ряду, лениво крутя ручку между пальцами, и смотрю на экран проектора, где уже несколько минут красуется таблица с какими-то коэффициентами, на которые я даже не хочу заострять внимания. Вчера вечером я бы, может, даже попыталась разобраться, что именно означает каждая строчка, но сегодня цифры расплываются перед глазами и совершенно не желают складываться в одну осмысленную картину.

— Как вы думаете, зачем психологу вообще нужна статистика? — спрашивает Элиот.

Вся аудитория многозначительно молчит. Кто-то на последнем ряду тихо вздыхает.

Я поднимаю глаза.

Он стоит у доски, небрежно прислонившись бедром к краю стола. Закатанные до локтей рукава рубашки обнажают четкие линии предплечий, а на запястье хищно поблескивают всё те же часы — их холодный металл я узнаю даже с последнего ряда. Несколько темных прядей лениво падают на лоб, разбивая его строгий образ. Его ноутбук открыт рядом, а на экране отражается график, который, по его мнению, должен был заинтересовать нас гораздо сильнее, чем собственная жизнь.

— Чтобы ваши дипломные работы не были одного уровня с сочинениями из разряда «Как я провел это лето», — отвечает он сам себе и смотрит на аудиторию с такой глубокой, экзистенциальной тоской, будто прямо сейчас созерцает крушение всей системы высшего образования в лицах сидящих перед ним студентов.

По аудитории проходит смешок.