Инструкция по эксплуатации вечности

Кубок грязи, или Как Двуречки чуть не стали Липецком

В деревню Двуречки большой футбол пришел на тракторе «Беларусь». Трактор принадлежал агроному Семёну и пах озоном и безысходностью. На прицепе стояла единственная в районе работающая звуковая аппаратура.

— Сема, ты зачем колонки травой замаскировал? — прошипела Таня, поправляя тренерский свисток поверх кружевного воротничка. — Мы выглядим как передвижной стог сена с амбициями.

— Конспирация, Татьяна Михайловна, — выдохнул Семен, вытирая пот со лба кепкой. — Если участковый Петров увидит звуковые системы до матча, он их конфискует на нужды дня милиции. А у нас сегодня историческое событие. Битва деревни с областным центром.

Произошло страшное. В ходе жеребьевки Кубка Черноземья (из-за ошибки секретарши, которая вместо жребия тянула бумажки из банки с маринованными огурцами) команде нежити Двуречек выпало играть против профессионального клуба «Металлург», выступающего временно в самом низу всех профессиональных лиг.

Липецкий клуб приехал на трех автобусах. Вышли парни в термобелье, похожие на элитных бойцов спецназа. У них были икры размером с голову Семёна и зубы такие белые, что вампир Таня почувствовала себя старой желтой прессой.

— Это провал, — каркала Матильда-ворона, сидя на крыше раздевалки (бывшей трансформаторной будки). — Они нас перебегают даже задом наперед. Я видела их разминку, там один ногу задирал выше моего гнезда! Там птенцы живут, между прочим!

— Не дрейфь, пернатая, — ухмыльнулась Таня. — У нас есть то, чего нет у них. Бюджет министерства обороны и полное отсутствие коленных чашечек.

Она вывела команду.

Состав был устрашающим:

Вратарь: Водяной Степан. Стоял в собственной луже. От него шел пар.

Центр защиты: Леший Игнат. Пах хвоей и валокордином.

Нападение: Кикимора Зинаида. Накрасила губы ядовито-зеленой помадой для деморализации противника.

На остальных позициях играла нежить, все время в тихую меняясь.

Но кто им что скажет, они же на одно лицо, вернее на один череп похожи.

Запас: Баба Яга (в запасе, потому что радикулит), Домовой Кузя (судил бы лучше, но пришлось играть) и Овинный (никто не знал, кто это, оно просто сидело в углу и пугало тараканов).

Свисток судьи прозвучал как приговор.

Тайм первый: Разрыв шаблона

«Металлург» начал уверенно. Мяч летал по полю пушечным ядром. Липчане играли в короткий пас, катали треугольники, делали забегания.

Двуреченская защита смотрела на это, открыв рты.

— Красиво идут, — пробормотал Игнат, провожая мяч взглядом. — Интеллигенция. Не то что наши механизаторы.

Когда нападающий липчан вышел один на один с Водяным, стадион замер. Нападающий разбежался, сделал финт…

…и пролетел мимо мяча. Потому что мяча не было. Был корень дуба, который Игнат подставил под ноги в последнюю секунду. Корень злобно щелкнул зубами и уполз обратно в газон.

Нападающий упал в лужу к Водяному.

Степан булькнул приветливо и случайно втянул форварда в ноздрю. Форвард выскочил оттуда зеленый, покрытый тиной и почему-то совершенно седой. Его заменили прямо в первом тайме. Диагноз врача скорой помощи: «Резкое осознание тщетности бытия».

Счет 0:0. Но морально Двуречки уже вели.

Тайм второй: Тактика выжженной земли

Липецкий тренер посинел то ли от злобы, то ли от холода, и орал так, что птицы падали замертво.

— Бегите! Жмите! Что вы стоите?!

Его команда бежала. И сталкивалась с аномалиями.

Мяч вдруг начинал светиться синим и пищать ультразвуком (Домовой Кузя подсунул туда старую микроволновку). Боковая линия оживала и хватала крайних полузащитников за трусы (Таня договорилась с местным Иван-чаем).

На шестидесятой минуте случилось непоправимое.

Кикимора Зина пошла в жесткий стык. Она была девушкой простой, болотной, про правила fair play читала только в гороскопах. Подкат получился идеальный — соперник взлетел метра на три, перевернулся через голову и приземлился точно в медицинскую палатку, сломав носилки.

Арбитр полез за красной карточкой.

— Судью на мыло! — взревел дед Василий с трибун.

— Молчать, верните селедку! — огрызнулась судья, пытаясь перекричать толпу.

И тут вступила Таня. Она вышла к бровке. Медленно сняла темные очки. Посмотрела на судью своими древними, красными глазами человека, который давно не платил за ипотеку души.

— Молодой человек, — сказала она голосом, от которого скисло молоко в соседнем селе. — Если вы удалите мою девочку, я превращу ваши карточки в настоящие. Из осины. И загоню их вам под ногти по одному. У меня опыт работы инквизитором еще до того, как это стало мейнстримом.

Судья побледнел, сглотнул и карточку убрал. Вместо этого дал штрафной в сторону Двуречек.

Финал: Гол столетия

Штрафной бил лучший бомбардир «Металлурга», парень с зарплатой больше, чем бюджет района. Стенка из нежити смотрелась жалко: Водяной дрожал, Игнат пытался слиться с пейзажем, а Овинный вообще ушел молиться своим сельскохозяйственным богам.

Удар!

Мяч полетел в девятку. Казалось, сетка сейчас лопнет от оскорбления.

Водяной понял: это конец. Он закрыл глаза, выставил руки и приготовился стать частью истории спорта как «самый мокрый покойник».

Но в этот момент произошло чудо. Или должностное преступление.

Баба Яга, сидевшая на скамейке запасных якобы с больной поясницей, вдруг вскочила. Сняла свою ступу с тормоза, прыгнула внутрь и с криком «Подвинься, молодежь!» вылетела прямо навстречу мячу.

Она поймала его… тем местом, которым обычно садятся в ступу.

Звук был такой, будто выстрелили из гаубицы внутри кастрюли.

Стадион ахнул.

Яга, морщась и держась за поясницу, аккуратно взяла мяч руками (по правилам игры вратарю можно брать в руки в площади ворот, а ступа теперь считалась частью тела по решению Тани).

Контратака!

Зина приняла передачу, промчалась сквозь застывших от ужаса защитников «Металлурга». Перед ней остался только вратарь. Огромный, как скала, профессионал.

Зина остановилась. Посмотрела на него. Потом достала из декольте банку соленых огурцов, открыла её об лобовое стекло соперника (мысленно) и посмотрела ему в глаза самым жалобным взглядом, на который способна только женщина весом сорок килограмм, требующая шубу.

— Дай гол, а? — тихо сказала она. — Мне завтра корову вести на случку, неудобно перед людьми с нулевым счетом возвращаться.

Вратарь дрогнул. В глазах российской женщины-босса всегда есть что-то гипнотическое. Он посторонился. Пропустил мяч между ног. Сел на газон и заплакал.

1:0 в пользу Двуречек.

Финальный свисток утонул в гуле. Местные трактористы качали Бабу Ягу вместе со ступой. Водяной пускал салюты из ила. А липецкий «Металлург» уезжал в тишине, сбрасывая скорость, чтобы не привлекать внимания патрулей.

Таня подошла к Семену. Агроном плакал от счастья, пачкая лицо грязью.

— Тренер, мы… мы сделали их!

— Конечно сделали, Сема, — устало улыбнулась Таня, доставая сигарету. — Профессиональный спорт держится на фарме и деньгах. А мы держимся на ревматизме, вековых проклятиях и том факте, что наш Водяной умеет топить людей взглядом. Непобедимая комбинация. Ладно, пошли домой. Нам ещё протокол подписывать. Надеюсь, они не заметят, что наш левый защитник числится в реестре памятников архитектуры федерального значения.

Ночь в Двуречках пахла победой, портвейном «777» и мокрым Лешим. Жизнь определенно налаживалась.

Футбольный экзорцизм, или Дело о живом мяче

В деревне Двуречки после победы над липецким «Металлургом» наступила эпоха Возрождения. Леший Игнат бросил пить настойку на жабьем помёте и начал читать Шопенгауэра — правда, вверх ногами, но направление было выбрано верное. Водяной Степан похудел от гордости и теперь булькал исключительно баритоном. Кикимора Зина купила в сельпо духи «Красная Москва» и требовала называть её не иначе как Зинаидой Аркадьевной.

А потом пришло письмо.

Не голубь принёс, не Матильда-ворона каркнула. Пришло ценным письмом с уведомлением о вручении. Бумага была такая белая и официальная, что Таня порезала об неё палец, хотя вампиры обычно режутся только о бытовые проблемы.

— Сема, иди сюда, у меня глаза кровью наливаются, ничего не разберу, — позвала она агронома. — Что тут написано? Мелким почерком, как завещание моей прабабушки перед тем, как она съела конюха.

Семен надел очки для резки металла и всмотрелся в текст.

— Опа… Протест подают. Липецк пишет, что матч был недействительным.

— Как это недействительным?! — взвилась Таня. — Я лично гипнотизировала судью! У него до сих пор тик остался и желание выращивать герань!

— Тут пишут, пункт 4.1 Регламента соревнований: «Участие потусторонних сил, магии, оборотничества и прочей аномальщины запрещено», — прочитал Семен, водя пальцем по строчкам. — И пункт 8.2: «Игроки должны состоять из плоти и крови».

— А я из чего?! — возмутилась Таня, демонстрируя клыки. — Между прочим, кровь первой группы, резус отрицательный, почти элитная! Редкий винтаж!

Но бюрократия неумолима, особенно когда речь идет о чести областного футбола. Из города приехала комиссия. Три человека в серых костюмах, пахнущих скукой и валидолом.

Их встретили торжественно. На крыльце склепа (ныне — штаб-квартира клуба «Двуречки-Юнайтед») расстелили ковровую дорожку из мха. Игнат стоял навытяжку, пытаясь сделать лицо менее деревянным.

Инспекция длилась три часа.

— Так, гражданин Домовой, почему вы во время игры светились ультрафиолетом? — спрашивал главный инспектор, тыкая ручкой в протокол.

— Это естественная биолюминесценция, вызванная стрессом! — пищал Кузя, прячась за спину Семёна. — У меня работа нервная, пауков гонять!

— Гражданин Водяной, объясните наличие жабр в заявочном листе. Согласно паспорту РФ, вы значитесь как Сидоров Степан Иванович, проживающий в пруду. Где справка от терапевта?

— Паспорт намок, буквы расплылись, — честно булькнул Водяной. — Могу справку от русалок принести. Они хоть и дуры, но печать у них гербовая имеется.

— Гражданка… э-э-э… Кикимора. Почему ваши ноги оставляют мокрый след шириной полметра? Это нарушение разметки поля!

Зина хотела заплакать, но вместо слёз у неё капала болотная вода прямо на казенные брюки инспектора. Тот побледнел и решил, что инфаркт можно отложить до вечера.

Вечером состоялось экстренное заседание комитета Лиги Черноземья. Таня пошла туда одна. Без оружия, без летучих мышей-перебежчиков. Только с запахом вечности и легким перегаром от выпитой накануне донорской крови (сдавал местный пастух Василий, дешево и сердито).

Председатель комиссии, человек с лицом, похожим на плохо пропеченный блин, посмотрел на неё поверх очков.

— Татьяна Михайловна, ситуация критическая. Мы просмотрели видеозапись. Мяч после удара вашего нападающего изменил траекторию, потому что его клюнул за шнурок настоящий ворон. Ваша защита стояла насмерть, буквально — один из ваших игроков рассыпался трухой при отборе мяча, а потом собрался обратно. Гол забит ступой Бабы-Яги, которая по документам является транспортным средством повышенной опасности, а не частью тела.

— Это тюнинг! — попыталась спорить Таня. — Ступа прошла техосмотр у Кощея!

— Решение принято единогласно, — отрезал председатель, стукнув ладонью по столу так, что подпрыгнула пепельница. — Результат матча аннулирован. Техническое поражение 0:3. Команде нежити «Двуречки» пожизненно запрещено участвовать в соревнованиях под эгидой Федерации Футбола. Идите, женщина… то есть… гражданка нечистая сила. Не мешайте работать.

Таня вышла на улицу. Ветер гнал по асфальту пакет из «Пятёрочки». Выглядело это куда более уныло, чем игра их команды.

Когда она вернулась в деревню, там уже шел несанкционированный митинг.

Леший Игнат пытался повеситься на собственных корнях, но корни были живые и сопротивлялись. Водяной устроил потоп в собственном доме (то есть просто сидел в луже и пускал пузыри). Даже коты перестали ловить мышей, выражая солидарность профсоюзу хвостатых.

— Значит так, — сказала Таня, влезая на тот самый пенек, с которого всё начиналось. Команда окружила её плотным кольцом. — Закон суров, но он закон. Нам запретили играть в футбол официально. Но нигде не сказано, что нам запрещено играть неофициально.

— Это как? — прохлюпал Водяной.

— А вот так. Следующая неделя — Кубок Огорода. Участвуют: наш клуб, команда свиней деда Митрича и сборная пенсионеров «Божьи одуванчики» (хотя эти хуже липчан играют, злее). Вход платный. Принимаем натурой: комбикорм, самогон и пуговицы. Судьей будет Филин. Он слеповат, зато взятки берет мышами. Никакой бюрократии. Чистый спорт.

Нежить взревела так, что в Липецке «Металлург» снова пропустил гол на последних минутах — говорят, вратарь внезапно почувствовал первобытный ужас и присел завязать шнурки, которых у него не было.

Через неделю местная газета «Вестник Черноземья» вышла с заголовком: «Скандал в Двуречках: зафиксирована договорная игра между командой нежити и сборной Фащевских пенсионеров. Ведется расследование».

Футбол вернулся. Пусть и немного подгнивший, покрытый мхом и пахнущий формалином, но живой. Ну, или не совсем живой. Главное — счет на табло, нарисованном дегтем на стене сарая.

Комбикорм с клыками, или Диета по-вампирски

В деревне Двуречки утро начиналось не с кофе. Оно начиналось с мата агронома Семёна и хруста его коленей, когда он на четвереньках искал сбежавшего поросёнка Прошку.

Семен был человеком земли. От него пахло перегноем, трудовым потом и вчерашним рассолом. У вампира Тани от этого запаха сводило скулы и просыпалось желание написать жалобу в ООН о нарушении прав нежити.

— Татьяна! — голос Семёна прозвучал как скрип несмазанной телеги смерти. Он стоял на крыльце склепа (Таня принципиально отказывалась называть это «дачным домиком») и протягивал ей эмалированное ведро. Внутри что-то шуршало и пыталось жить. — Я отбываю. Срочная ревизия овощехранилища. Если председатель узнает, что я прошлый раз списал три мешка картошки на «усушку и утруску», меня сдадут на органы. Вернусь к вечеру. На тебе живность.

Таня выглянула из гроба (она называла это «утренняя спа-процедура для цвета лица»). Глаза её светились тем самым красным огнем, которым обычно горит газовая конфорка перед взрывом.

— Сема, побойся Бога… то есть, меня. Какая живность? Мои питомцы питаются экзистенциальной тоской и редкими каплями крови грешников. Зачем мне твои пернатые чучела?

— Кормить надо! — отрезал Семен, тыкая ведром ей в руки. Ведро было теплым и подозрительно шевелилось. — Вот комбикорм. Это святое. Там витамины, микроэлементы и душа русского крестьянина. Насыплешь вот отсюда в корыто. Поняла? Никому больше не давай. Особенно Водяному. А то он прошлый раз пытался научить кур плавать стилем баттерфляй. Утопил петуха Борьку, теперь ходит, страдает, пишет ему стихи на иврите.

— Иврит сложный, — задумчиво протянула Таня. — Там гласных нет, сплошные согласные страдания. Ладно, иди уже. Только учти: если твоя свинья опять сожрет мои георгины, я устрою ей религиозное просветление через осиновый кол. Прям в корму.

Семен уехал на своем дребезжащем велосипеде, а Таня осталась один на один с природой. Природа смотрела на неё из сарая голодными глазами.

Сарай встретил её густым запахом аммиака и птичьего отчаяния. Курицы сидели на насестах, напоминая депутатов после заседания — такие же взъерошенные и бессмысленные.

Таня брезгливо понюхала ведро с комбикормом. Пахло пылью, плесенью и безысходностью.

— И вы это едите? — обратилась она к ближайшей курице. — Милочка, да у вас гастрит на почве бедности. Вы бы хоть клюквы попросили…

Курица посмотрела на неё стеклянным глазом и ничего не ответила. Наглость живого мира всегда поражала Таню.

Она зачерпнула горсть серых гранул. Гранулы были похожи на старый мышиный помет, но Сеня уверял, что это элитная пшеница.

— Bon appétit, — сказала Таня и щедрой рукой сеятеля сыпанула корм в деревянное корыто.

Куры замерли. Потом одна, самая смелая (или самая глупая), подошла, клюнула…

Хрустнуло так громко, будто сломали сухую ветку. Курица икнула, закатила глаза и упала набок. Лапки вытянулись струной.

Остальной курятник затих. Даже мухи перестали жужжать, почуяв неладное.

— Ой, — пискнула Таня. — Кажется, у нее индивидуальная непереносимость крестьянского счастья.

Вторая курица, видя, что товарке стало дурно, решила проявить солидарность. Она подошла, клюнула труп подруги (видимо, проверяя пульс) и тоже рухнула замертво. За ней третья. Четвертая просто посмотрела на корм, тяжело вздохнула и умерла от одной только мысли о предстоящей жизни.

Через пять минут всё было кончено. Весь курятник лежал белыми тушками вверх, раскинув крылья в позе морских котиков на солнце. Идеально синхронно.

У Тани зашевелились волосы. Не метафорически. Буквально. Парик эпохи Людовика XIV встал дыбом.

— Так, спокойно, — пробормотала она, доставая сигарету. — Это не я. Это экология. Или птичий грипп. Эпидемия. Да! Мор! Божье наказание! Надо позвать кого-нибудь независимого.

Она выбежала во двор.

— Игнат! Леший! Иди сюда, посмотри на аграрное чудо!

Леший выполз из малинника, жуя лист лопуха вместо закуски.

— Чаво орешь? Спугнешь мою белочку, она ко мне только приручаться начала…

— Посмотри туда! — Таня ткнула пальцем в сарай.

Игнат заглянул внутрь. Почесал затылок, отчего посыпалась кора.

— Однозначно дохлые, — поставил диагноз он. — Симптомы классические: лежат, молчат, не гадят. Давно преставились?

— Только что! — чуть не плача воскликнула Таня. — Я им только корма насыпала Семиного…

— А-а-а, — понимающе протянул Игнат. — Ну тогда ясно. Это не мор. Это отравление суррогатами. Сеня этот свой комбикорм где берет? На свалке ракетного топлива? Там половина таблицы Менделеева радиацией фонит так, что вороны над селом летают задом наперед. Ты их вскрывать будешь? Я могу помочь, у меня ножовка острая…

— Господи, уйди, некрофил болотный! — взвизгнула Таня. — Мне нужно решение! Сеня меня в землю по самую маковку закопает! Живьем!

Решение пришло внезапно, как налоговая проверка.

Водяной. Он же вечно пьяный, вечно мерзлый и очень предприимчивый.

Таня нашла его в бочке. Степан сидел там с удочкой и ловил собственный хвост.

— Степанида, выручай, — затараторила Таня, вытаскивая его за скользкий ворот рубахи. — Нужна замена биомассы. Идентичная натуральной.

— Коньяк французский завезли? — булькнул Водяной.

— Хуже. Куры. Двадцать штук. Свежие, еще теплые. Сделай так, чтобы они выглядели живыми к вечеру. Сеня вернется, мы их обратно в сарай посадим. Скажем — спали. Летаргия. Бывает.

Водяной любил сложные задачи. Через час работы под чутким руководством Тани сельский пейзаж преобразился.

Куры сидели на насесте. Правда, слегка кривовато. И кожа у них отдавала синевой утопленника. А глаза… глаза смотрели в вечность с такой вселенской грустью, что даже участковый Петров, зашедший спросить соли, перекрестился и ушел, забыв фуражку.

— Нормально, — кивнула Таня, поправляя гребешок одной из птиц. — Добавь им румянца. Они должны выглядеть здоровыми. Ну, знаешь, цвет лица «Свежий покойничек».

— Легко, — ухмыльнулся Водяной, мазнув куриц свекольным соком.

Сеня вернулся затемно. Уставший, грязный, но довольный — председателю он доказал, что картошка усохла ровно на 146%.

Он вошел во двор, потирая руки.

— Сейчас омлет… — мечтательно протянул он. — С сальцем… Таня, золотце мое ночное, покормила моих девочек?

— Обижаешь, — томно улыбнулась Таня, выходя на крыльцо. — По расписанию. Витамин Д, группа Бэ, все дела. Сидят сытые, счастливые.

Они подошли к сараю. Сеня открыл дверь.

Воцарилась тишина. Та самая, которая бывает в склепах глубокой ночью.

Агроном шагнул внутрь. Посмотрел на насесты. Прищурился. Подозвал Таню.

— Та-а-ань… — голос его стал тихим и ласковым, как звук бензопилы. — А чего они… синие?

— Загорели, — быстро нашлась Таня. — Ультрафиолет полезен для костей. Кальций усваивается лучше.

— А почему… не двигаются? — Сеня взял одну «курицу». Та качнулась в его руках, как маятник, и уставилась на него мертвым взглядом старой учительницы математики.

— Медитируют, — прошептала Таня. — Дзен-буддизм. Очень модно в этом сезоне среди домашней птицы.

Сеня подошел ближе. В лунном свете его лицо начало приобретать оттенок тех самых помидоров «Бычье сердце».

— Таня… — сказал он совсем тихо. — У этой медитации… клюв ниткой перевязан. Потому что отвис. Да?

— Это… акупунктура! — пискнула Таня, понимая, что провал разведки неизбежен. — Для улучшения яйценоскости!

И тут Сеня заметил самое страшное.

Среди «живых» кур, на полу, лежала та самая первая, настоящая жертва Таниной кулинарии. Видимо, Водяной забыл её убрать, увлекшись гримированием.

Агроном поднял её. Повертел в руках.

— Таня, — произнес он голосом человека, принимающего самое важное решение в жизни. — Я понял. Тебе нельзя доверять животных. Тебе вообще никого живого доверять нельзя.

Он посмотрел на синий куриный батальон. Потом на Таню. Потом снова на курицу.

— Знаешь что? — вдруг улыбнулся Сеня. Улыбка была широкой, доброй и предвещала Апокалипсис. — Это же удача! Мы теперь бизнесмены! Открываем аттракцион «Комната страха: Избушка ужасов». Водяного поставим за кассу. Игната нарядим лешим, пусть пугает детей. А этих… — он махнул рукой в сторону сарая, — …этих будем продавать как эксклюзивных готических курочек. Экспорт в Европу. Назовем породу «Синяя бездна». Звучит?

Таня сглотнула. Перспектива стать фермером-птицеводом-миллионером её прельщала мало. Но перспектива объяснять участковому про двадцать случаев внезапной остановки сердца у пернатых прельщала ещё меньше.

— Бизнес-план сырой, — прохрипела она. — Налоги платить придется.

— Ерунда, — отмахнулся Сеня, бережно укладывая «несушку» обратно на насест. — Оформим как арт-инсталляцию. Получим грант от министерства культуры. Главное, Таня… — он повернулся к ней, наставив палец. — Никогда. Больше. Не корми. Моих. Кур. Своими… методами. А то знаю я тебя, небось чесноком хотела накормить, чтоб глисты не приставали?