Нимб набекрень, или Кому в Раю жить хорошо

Таня была единственным вампиром на сто парсеков вокруг, и это ее категорически не устраивало.

Она сидела в засаде у околицы села Двуречки уже третью ночь.

Засада представляла собой покосившийся плетень, за которым Таня пыталась слиться с пейзажем. Проблема была в том, что для правильного слияния требовалась драматическая тень от старой яблони, а яблоню неделю назад пустили на дрова по случаю визита районной налоговой.

Кроме того, мешала комсомольская куртка-стройотрядовка, которую Таня носила под плащом — она никак не могла решить, пугать ли прохожего аристократической бледностью или сразу бить авторитетом трудового студенчества.

— Третий час ночи, — пробурчала Таня, сверяясь с фосфоресцирующими наручными часами «Электроника». — Хоть бы один запоздалый путник. Где классовая ненависть? Где первобытный ужас перед нечистью? Декаданс какой-то, а не феодализм.

Из-за поворота вывернул объект.

Шел он странно: ноги двигались плавно, словно скользили над пыльной дорогой, а сам субъект ритмично покачивался из стороны в сторону, как метроном. Одет он был в нечто среднее между серебристым дождевиком и разорванным мусорным пакетом.

Таня облизнулась. Клыки вышли автоматически, но тут же спрятались обратно. Она откашлялась, приняла позу классического готического хищника и прошипела:

— Стой, несчастный! Кровь твою я выпью до дна!

Объект остановился. Склонил голову набок под углом, физиологически невозможным для человека. Из его грудной клетки раздался звук, похожий на скрежет несмазанной калитки:

— Запрос идентификации. Параметры угрозы: клыки удлиненные, гемоглобиновая зависимость абсолютная. Индекс опасности 4-Б. Принять протокол деэскалации?

— Чего? — опешила Таня.

— Уважаемый местный биологический таксон, — голос пришельца вдруг стал бархатным и успокаивающим, как у диктора программы «Время». — Мы прибыли с миром. Наш корабль потерпел крушение. Нам срочно нужно десять литров вашей местной жидкости, богатой железом, медью и специфическими феромонами страха. Для дозаправки. Не будете ли вы так любезны указать направление к ближайшему пункту забора крови?

Таня моргнула.

За двести лет своей нежизни ей предлагали многое. Ее саму пытались сдать в поликлинику для опытов, приглашали на субботники, однажды даже сватали за местного мельника ради укрепления колхозного хозяйства. Но чтобы жертва сама просила себя высосать…

— Вы кто такие вообще? — подозрительно спросила она.

— Я — Зарк-7, полномочный посол Галактического Содружества Разумных Сгустков Энергии. А ты, судя по анатомическому атласу нашего бортового компьютера, Homo sapiens vampiris, редкий паразитический вид.

— Я не паразитический вид! — обиделась Таня. — Я элитарный ночной хищник-интеллигент. И кровь мне нужна для поддержания метаболизма, а не просто так. Вот скажите, в чем смысл вечной жизни, если в сельпо после восьми вечера не завозят кефир?

Зарк-7 задумчиво поскрипел диафрагмой.

— Согласно параграфу 402-бис Кодекса Первого Контакта, мы обязаны уважать культурные особенности автохтонного населения. Если ваш ритуал потребления требует личного участия жертвы… Мы согласны. Нас трое. Кто начнет?

Из-за кустов сирени выбрались еще двое «дождевиков». Один сжимал в манипуляторах папку с надписью «Дело № СК-412 (Секретно)», второй нервно озирался.

— Только учтите, — строго сказала Таня, доставая из-под плаща стерильный шприц на двести кубиков, одолженный в районной больнице. — Мне много нельзя. Кардиолог не рекомендует, давление скачет. По сто пятьдесят миллилитров с каждого, и чтоб группа была третья положительная. И без антибиотиков, у меня от них чесотка начинается.

Первый пришелец покорно закатил свой дождевик. Под ним обнаружилась сероватая пупырчатая кожа.

— Прошу. Только акт приема-передачи биоматериала подпишите. В трех экземплярах. Галактическая бухгалтерия иначе квартальную премию аннулирует.

Пока Таня возилась со шприцем, пытаясь попасть в вену, которая постоянно уползала куда-то под мышку, третий пришелец подошел ближе.

— Наблюдение, — проскрипел он. — Ваш вид охотится ночью. Местный доминирующий вид, люди, спит ночью. Логический парадокс. Почему вы не эволюционировали, чтобы пить кровь днем, когда доноры доступны?

— Потому что тогда нарушится баланс трудовых книжек! — вспылила Таня, массируя руку Зарку-7. — Если я буду кусать их в рабочее время, упадет производительность труда, сорвется план по зерну, и нас всех заберут за вредительство. Вампирам положено выходить на промысел строго после отбоя. Это социальная конвенция. Понял, гуманоид?

— Конвенция нелогична, — заключил пришелец. — Но зафиксирована.

Внезапно кусты затрещали, и на дорогу выскочил участковый Петров с фонариком «Летучая мышь».

— Так! Та-а-ак! Нарушаем общественную тишину! Гражданка Таня, опять ты своим ролевикам-сектантам представление показываешь? А вы чего блестите? Документики попрошу!

Петров посветил фонариком на Зарку-7. Тот рефлекторно принял протокол деэскалации:

— Мы есть мирный караван органического удобрения. Путешествуем автостопом. Этот красный след на шее — производственная травма от крапивы.

— От крапивы, значит, — прищурился Петров. — А почему крапива светится в темноте пульсирующим фиолетовым светом? И почему она говорит голосом Левитана?

Он шагнул вперед, профессионально заламывая руку второму пришельцу. Тот взвыл пожарной сиреной.

— Не имеете права! Мы члены комиссии ООН по изучению аномальных фольклорных элементов! У меня дипломатическая неприкосновенность!

— ООН? — хмыкнул Петров, ловко защелкивая на пупырчатом запястье советские наручники образца 1956 года. — Знаем мы вашу ООН. В прошлом годе тоже один такой приземлился возле силосной башни, представился шведским журналистом. Пока участковый Иванчук отвернулся за понятыми, весь стратегический запас комбикорма высосал. Пошли в отделение, будем устанавливать личность.

— И бутылку принеси, Тань, — бросил он через плечо. — Протокол осмотра места происшествия спиртом дезинфицировать надо.

Пришельцев повели в сторону сельсовета. Зарк-7 семенил рядом с милиционером и пытался вести просветительскую работу:

— Послушайте, офицер. Наша цивилизация достигла сингулярности. Мы можем искривлять пространство-время. Зачем вы применяете ко мне грубую физическую силу локального примата?

— Затем, сынок, — философски ответил Петров, — что во Вселенной должен быть порядок. Видишь вон ту луну? Она круглая. Земля — тоже. А человек, кем бы он ни был — зеленым, красным или вот таким, пупырчатым, — обязан соблюдать паспортный режим. Демократия демократией, а статья 198 Административного кодекса — вещь суровая.

Таня посмотрела вслед процессии, допила из мензурки остатки плазмы Зарка-7, поморщилась (железа было маловато, сплошные тяжелые металлы) и побрела домой. На душе было тепло и привычно.

Вечная жизнь, межзвездные перелеты, загадки космоса — все это, конечно, хорошо. Но ничто так не подтверждает стабильность бытия, как родной участковый, волокущий инопланетную делегацию в вытрезвитель за нарушение правил благоустройства территории. Главное, чтобы завтра эти туристы из туманности Андромеды успели сдать макулатуру. План горит.

Ночь, Двуречки, тракторист

Ночь в Двуречках выдалась такая, что даже комары летали по синусоиде. Танька сидела на покосившемся кресте и страдала от тоски. В городе вампиры как люди: носят плащи с подбоем из бутика, пьют кровь девственниц через трубочку для коктейлей и страдают красиво, под Эдгара По. А в Двуречках ты просто нежить уездного масштаба.

Трубочка у Таньки была — пластмассовая, синяя, осталась от «Инвайта» девяносто восьмого года. Девственницы закончились еще при царе Горохе. Оставалось только эстетическое чувство прекрасного, которое приводило ее каждый четверг на местное кладбище. Тут тихо, пахнет сырой землей и прошлогодней геранью, никто не просит взаймы до аванса.

Вдруг тишину распорол звук, которым обычно заканчиваются все великие философские беседы в райцентре — глухое «бульк», за которым следует падение тела весом в центнер. Из-за могилки деда Матвеича, ветерана мясокомбината, выпал тракторист Коля. Он был прекрасен той особой сельской красотой, которая достигается смесью солярки, портвейна «777» и неразделенной любви к зоотехнику Нине. Глаза его смотрели в разные стороны Млечного Пути.

Коля поднял голову, увидел на кресте силуэт в черном, сложил два и два (силуэт + ночь + он сам уже лежит = пятница) и издал горловой звук раненого лося.

— Оборотень! — просипел Коля, пытаясь собрать конечности в кучу. Локус контроля у него всегда уезжал вместе с выхлопом. — Слышь, шерстяной, я тебе сейчас монтировку покажу!

Танька театрально вздохнула. Она репетировала эту сцену перед зеркалом сто сорок лет. Сейчас она должна медленно спланировать вниз, обнажить белоснежные клыки, которые ей ровнял один ссыльный дантист-белогвардеец, и сказать голосом умирающей оперной дивы:

— Я не оборотень, смертный. Я жажду твоей горячей крови. Бойся меня.

Она плавно спрыгнула с креста. Плащ эффектно взметнулся, зацепился ржавым гвоздем и треснул на спине от воротника до копчика. Один каблук предательски застрял в рыхлой могиле бабушки Аграфены.

— Крови он мне захотел, — пробурчала Танька, дергая ногой. — У тебя в жилах одна брага гуляет, паразит. Отравишься же. Мне потом санэпидемстанцию вызывать?

Но Колю физиологические подробности уже не интересовали. Его мозг, спасаясь от когнитивного диссонанса, перешел в режим экстренной эвакуации. Увидев, как баба с кладбища сама себе отрывает ногу, а та чавкает и не поддается, тракторист совершил эволюционный скачок. Он встал на четвереньки и показал рекорд скорости района на стометровке по пересеченной местности памятников.

Танька наконец высвободила сапог, стерла с лица землю и крикнула вслед:

— Эй, механизатор! Сапоги верни! Итальянские, модельная колодка, «Скороход»! Куда понес, они ж на каблуке, ты ноги переломаешь!

Колин ответ долетел уже со стороны силосной ямы:

— Иди к дьяволу бесяка! И резину мою захвати, я там возле оградки обронил, когда перекатывался!

Танька плюнула. Не кровавой слюной, а обычной, тягучей. Попала точно в пустую полторашку из-под минералки. Достала телефон, включила фонарик. Экран осветил лицо мертвым синим светом, окончательно уничтожив всю готическую романтику.

На соседнем памятнике сидел местный кот Василий, которого хоронили всем селом раза четыре. Кот смотрел на Таньку с осуждением.

— Что смотришь? — огрызнулась вампирша. — Видишь, работаю с населением. Повышаю культурный уровень.

Василий зевнул, показав желтые прокуренные зубы, и растворился в воздухе. Ему было можно, он был местным духом, ему за ЖКХ платить не надо.

Танька побрела к выходу. Настроение было безнадежно испорчено. Никакого величия ночи. Спина мерзнет из-за порванного плаща, во рту вкус землицы, да еще этот пьяница спер резиновый тапочек, который лежал в кармане про запас.

У калитки стоял председатель сельсовета Демонеев. Он светил в темноту мощным китайским фонарем.

— Татьяна? Ты чего тут шароебишьс… То есть, осуществляешь патрулирование? Участковый велел докладывать о посторонних.

— Драматургию рушите, Демонеев, — мрачно сказала Танька. — Я тут страх сею. Эпоху Возрождения вашего села приближаю. Там вон ваш лучший кадр в канаве спит, весь мой перформанс испортил. Даже тапок уволок.

— Это Коля, что ли? — хмыкнул Демонеев. — Так он не посторонний, он свой. Он после смены в погреб за картошкой упал, жена крышку заперла. Орал оттуда часа три. Мы думали, это опять призрак агронома Самсонова бродит, который в восьмидесятом самогона перебрал.

Демонеев посветил фонарем на босые ноги Таньки.

— А обувка где?

— Жертва репрессий, — вздохнула вампирша. — Скинула в процессе гипноза. Верните потом как-нибудь. Бюджет у нас скромный.

— Завтра завхоз занесет, — кивнул председатель. — Только без этих ваших штучек. Он человек тонкой душевной организации, инфаркт словит. Скажу, что инвентаризация была.

Танька вышла на дорогу. До усадьбы идти километр. Под ногами хрустели замерзшие лягушки. Где-то вдалеке выл тракторист Коля, заблудившийся между двумя березами. На востоке серело.

— Вот так и живем, — сказала она пролетавшей мимо вороне Матильде. — Ни тебе славы, ни почетного легиона. Одна сплошная трудовая повинность и дефицит импортной обуви. Пойду хоть у мышей кровушки попью, раз уж встала затемно.

Кот в шоке

Таня была вампиром новой формации. Из Двуречек, что под Липецком. Никакого этого вашего готического лоска: плащ в химчистке, клыки заказала на маркетплейсе по акции «вторая пара со скидкой», а вместо гроба спала на раскладушке. Питалась она концептуально — томатным соком из пакета с трубочкой. Говорила, это почти кровь, только без холестерина и угрызений совести.

Ночью её потянуло на экзистенцию. В смысле, на кладбище. Там тихо, фонарь мигает как стробоскоп в сельском клубе, комаров нет — боятся чего-то. Таня села на оградку могилы товарища Зильбермана, достала сок и задумалась о вечном. О том, почему от томатного во рту потом такой привкус, будто съела старые ключи.

Из-за склепа вышел кот. Чёрный, гладкий, наглый до скрипа усов. Сел напротив, облизал лапу и уставился Тане прямо в душу. У неё даже пакетик с трубочкой дрогнул.

— Мря? — спросил кот баритоном человека, который вчера затопил соседей снизу.

— И тебе не хворать, — ответила Таня, пряча сок за спину. Мало ли, животное бешеное, ещё прививку делать заставят.

— Мр-мяу! — возмутился кот, встал и начал нервно нарезать круги вокруг надгробия тёти Сары.

Таня напряглась. Она знала этот типаж. Сейчас он начнёт говорить человеческим голосом, требовать портвейна и вершить судьбы мира. А ей завтра к восьми на гостиницу для инопланетян, там ревизия сгущёнки.

Кот остановился. Его шерсть встала дыбом так, что силуэт увеличился вдвое. Глаза полыхнули зелёным ацетиленовым огнём. Он набрал воздуха в несуществующие лёгкие, чтобы выдать какую-нибудь древнюю египетскую скороговорку про Анубиса…

…и увидел зубы.

Не те аккуратные накладные штучки из латекса, которые Таня купила вместе с плащом. А настоящие, рабочие инструменты ночного хищника. Клыки размером с хороший баклажан матушки Голды сверкнули в свете луны.

У кота случился когнитивный диссонанс, плавно перешедший в кататонический шок. Животное, которое секунду назад планировало править миром, вдруг осознало простую деревенскую истину: оно находится в пасти. Причём в той части пасти, где стоматолог уже бессилен.

Вопль Василия был слышен в соседнем районе. Так кричат только бухгалтеры при виде налоговой проверки и кастрированные коты, которым внезапно всё объяснили. Не закончив маневра, Василий совершил вертикальный взлёт. Он пробил головой низкую кладбищенскую берёзу, оставил на коре свой точный трёхмерный портрет и исчез в направлении областной психиатрической больницы. Больше его в этих краях не видели. По слухам, он заделался ночным сторожем и принципиально боится любых теней.

Таня выплюнула кусок пластиковой трубочки. Руки тряслись. Пакет сока предательски брызнул красным на белую блузку. Отлично, теперь она похожа на героиню дешёвого хоррора, а не на солидную упыриху с пропиской.

Тут за её спиной раздалось деликатное покашливание. Не астматическое, а такое… литературное. С нотками сарказма и недосыпа.

На соседней скамейке сидел мужичок в грязной ночной рубашке, заляпанном колпаке и одном тапке. В руках он держал примус. Примус чихал синим пламенем и вонял керосином на весь погост. Мужичок щурился на луну с видом гастарбайтера, которому третий месяц не платят зарплату.

— Шалю, — доверительно сообщил он Тане, хотя она ничего не спрашивала. — Никого не трогаю. Починяю вот.

Он потряс примусом. Оттуда вывалился поршень и упал в муравейник. Муравьи организованно эвакуировались.

— Вы тоже нежить? — вежливо спросила Таня, пытаясь салфеткой стереть с груди пятно, похожее на карту боевых действий.

— Я призрак пролетариата, — обиделся мужичок. — Литературный консультант. Но для вас, девушка, можно просто мессир. Хотя какой я мессир, если гаечный ключ на двенадцать дома забыл… Кстати, считаю долгом предупредить, что кот — древнее и неприкосновенное животное.

Таня икнула.

— Я его не ела! Я вообще питаюсь исключительно восстановленным продуктом переработки помидоров! Посмотрите, у меня даже гемоглобина нет!

— Это мы понимаем, — кивнул мужичок. — Мы сами вегетарианец. В некотором роде. С тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Но регламент есть регламент. Кот ушёл в ужасе? Ушёл. Значит, нанесена моральная травма. Будем составлять протокол. Фамилия, имя, инициалы укусившего?

— Татьяна Михайловна Нестерова, село Двуречки, — пролепетала Таня. — Только я не кусала! Он сам виноват, смотрел осуждающе! И вообще, у меня справка есть, что я социально адаптированный монстр. Я налоги плачу!

Мужичок тяжело вздохнул, отложил примус и достал из воздуха потрёпанный блокнот. Полистал его, послюнявил палец.

— Налоги — это хорошо. Это сближает нас с населением. Но порядок должен быть. Древнее и неприкосновенное… Ладно, сделаем вид, что вы — санитар леса. Проводите утилизацию грызунов и нервных животных. Но впредь, гражданка, будьте любезны носить намордник. Или хотя бы пейте свой кетчуп через закрытый рот. Эстетика страдает.

Он дунул на пламя примуса. Огонь погас с тихим философским шипением.

— Идите уже, — махнул рукой литературный консультант. — Рассвет скоро, а мне ещё масло менять. Эти современные смазки совсем потеряли духовность.

Таня свернула сок, спрятала клыки (один шатался после стресса) и побрела к выходу. На душе было муторно. Одно дело — пить томатный сок в одиночестве, другое — когда твою диету обсуждает покойник с примусом, а территорию покидают все местные животные, включая червей.

Сельская готика оказалась делом хлопотным, неблагодарным и сильно пахнущим палёным металлом.

Охота

Таня была вампиром, но не из этих ваших голливудских. Никакого латекса и тоски по вечности. Таня жила в Двуречках, работала на полставки оператором газовой котельной и пила исключительно томатный сок «Добрый» с мякотью. Кровь — это холестерин, от него бляшки, а у Тани ипотека до 2054 года, ей помирать от атеросклероза нельзя.

Утро началось как обычно. В пять утра сосед дядя Коля уронил во дворе лом. Звук был такой, будто кто-то пытался вскрыть консервную банку размером с гараж. Таня проснулась, сглотнула кислоту, поправила ночнушку с ежами и пошла ставить чайник.

На кухне сидел хаски Ленин. Звали его так потому, что он умел делать щенячьи глаза перед любой бабкой, после чего та отдавала ему всю пенсию и кусок пирожка с ливером. Идеологически подкованная собака.

— Владимир Ильич, — строго сказала Таня, макая сухарик в томатный сок. — Опять ты вчера съел мои резиновые сапоги? Я же говорила, капитализм внутри семьи недопустим.

Ленин тяжело вздохнул, демонстрируя классовое угнетение, и положил голову на стол. От собаки пахло псиной, свободой и слегка паленой проводкой.

Вчера к Тане приезжал участковый. Сказал, что шатун подрыл сарай деда Егора, сожрал три улья вместе с пасечником Петровичем (Петровича потом нашли на яблоне, живого, но задумчивого) и вообще нарушает административный кодекс Липецкой области своим наглым видом. Участковый предложил решить вопрос радикально. У него самого радикально решать вопросы получалось только с закрытием ларька Ашота, поэтому задачу делегировали Тане. Всё-таки упырь. Ей медведя загрызть — как нам чихнуть, только без соплей.

Таня надела ватник, поверх ватника — лифчик пуш-ап для солидности, сверху еще один ватник, взяла кол осиновый (остался от ремонта забора), чеснок (на случай, если медведь окажется поляком) и двинулась в лес. Ленин бежал впереди, делая вид, что ищет белку, хотя на самом деле метил каждый куст, объявляя тайгу своей суверенной территорией.

Шатуна они нашли через сорок минут по характерному запаху меда, перегара и тлена. Медведь сидел на поваленной сосне, смотрел вдаль и страдал. Рядом валялась пустая канистра из-под медовухи.

— Изыди, нечисть! — хрипло крикнула Таня, выставив вперед кол. Голос получился не очень инфернальным, скорее как у кассирши, которой пробивают тридцать пакетов кошачьего корма по акции.

Медведь медленно повернул голову. Один глаз у него косил в сторону магазина, второй изучал курс юаня. Он икнул.

— Женщина, — сказал медведь голосом уставшего хирурга. — Ты время видела? Пять утра. Дай поспать.

— Я тебе дам «поспать»! — возмутилась Таня. — Ты Петровича на дерево загнал! Дед Егор теперь свой сарай только со стремянки узнает! А ну выходи на честный бой!