Нимб набекрень, или Кому в Раю жить хорошо

Тоска подкралась незаметно

Таня из Двуречек — это не тот вампир, который порхает по готическим замкам в шелках и страдает от неразделенной любви к собственной шее. Наш упырь приземленный. Если бы Брэм Стокер жил Липецкой области, его Дракула торговал бы на «Авито» бэушным профнастилом и пил чай из пакетика, заваренного сразу на неделю.

Внутри Тани действительно умер поэт. И философ. И еще участковый терапевт Инга Семеновна, которая перед смертью успела поставить миру диагноз «острый недостаток валерьянки». Вообще, как говорит сама Таня, в ней сдохло народу больше, чем помещается в пазике маршрута «Липецк- Двуречки» в пятницу вечером.

Периодически она пытается их воскресить. Не молитвами, конечно. Литрами самогона на мухоморах, рецепт которого ей продала за три тысячи рублей цыганка под Псковом, клятвенно заверив, что после третьей стопки открывается третий глаз, а после пятой — закрываются все кредиты.

— Открылся, — хрипит Таня утром, изучая потолок своей кухни цвета «раскаяние грешника». — Третий глаз открылся и сразу увидел, что я дура. А потом закрылся обратно, потому что ему тоже стало стыдно.

Но лучше всего сидеть на кладбище. У них в Двуречках погост старый, интеллигентный. Сосед справа при жизни был агрономом, слева — учителем труда. С ними можно молчать часами. Молчание мертвых обладает идеальной акустикой: оно плотное, теплое и никогда не перебивает.

А дома у Тани филиал дурдома имени Карла Густава Юнга. Ее субличности не просто комментируют реальность, они ведут там прямые эфиры с места событий.

Философ, например, просыпается ровно в 23:14, когда Таня уже натянула носочки с котиками и собралась спать. Он откашливается и заявляет:

— Посмотри на этот бутерброд с «Краковской», Татьяна. Что есть колбаса? Иллюзия сытости. Прах свиньи, ставший прахом человека. Мы едим смерть, чтобы отсрочить собственную. Дай мне майонеза, ужас нужно чем-то заедать.

Поэт вылезает исключительно во время мытья посуды. Тарелка жирная, вода холодная, Фейри кончился. Поэт бьет себя кулаком в тощую Танину грудь:

— О раковина! О стылый хром судьбы! Сквозь пену дней проглядывает дно! Где ты, мой принц, наследник «Госуслуг»?! Несешь ли ты колготки капроновые сорок пятого размера?!

Участковый терапевт Инга Семеновна материализуется, когда мимо проходит сосед Витя. Она хватает Таню за локоть и орет голосом санэпидемстанции:

— Таня, у него походка шаткая! Явный дефицит магния группы Б! Поди спроси, чем он вчера закусывал! Это же интоксикация коронарных сосудов души!

И вся эта труппа народных театров ежесекундно рвет одеяло реальности на куски одностороннего восприятия мира. Пока Таня хочет просто купить макароны по акции, внутри нее голосуют: Философ требует взять булгур (это метафора тщеты бытия), Поэт настаивает на рифме «любовь-морковь» и килограмме сахара для вдохновения, а Инга Семеновна блокирует кассу, требуя измерить давление кассиру («У мальчика синие губы, это цианоз или он просто жизнь познал?»).

Единственный, кто может собрать эту комиссию по распилу мозга в кучу — это дед Матвей со второго ряда кладбища. Когда Таня совсем перестает вывозить хор своих мертвецов, она берет трехлитровую банку того самого мухоморного первача, идет к деду и ставит ее на лавочку.

Дед долго смотрит на банку, потом на Таню.

— Опять, — констатирует он. — Хор запел?

— Матвеюшка, альтами давят, — плачет Таня. — Реальность рвут. Я им говорю: дайте мне просто посидеть, я устала быть транслятором вашего внутреннего ада. А они мне про отчуждение труда при капитализме.

Матвей вздыхает, свинтил крышку. Разливает по пластиковым стаканчикам.

— Ну, давай, — говорит он. — Помянем твоего писателя Владимира. Хороший был мужик, только ямба от хорея в магазине отличить не мог, сдачи вечно не додавали.

Они выпивают. Самогон пахнет паленой резиной и осенней тоской. На третьем глотке кладбище начинает медленно покачиваться.

В голове у Тани становится тихо. Очень тихо. Настолько, что слышно, как в лопухах чихнула чья-то мышь. Философ захлебнулся невысказанным, Поэт забыл слово «Эолова арфа», а Инга Семеновна наконец-то нашла у кого-то реальный кариес и ушла его лечить.

Таня сидит, прислонившись к покосившемуся кресту деда Матвея. Одностороннее восприятие мира возвращается — плоское, серое, но благословенно пустое. В нем нет ни ямба, ни хорея, ни дефицита магния. Только комар, который сейчас будет пить кровь. Обычную, теплую, без всяких там готических изысков. Жизнь, в общем-то, налаживается. Главное — до дома доползти мимо огорода бабки Зины, иначе воскреснет четвертая субличность — налоговый инспектор, и тогда самогон придется отдать в счет погашения пени.

Леший и новости

Вампир Таня из Двуречек — женщина строгая, но гостеприимная. Кровь она давно не пьет по медицинским соображениям: от нее холестерин и отечность на лице. Поэтому гостей встречает самогоном на кедровых орешках.

В тот вторник к ней завалился леший Филимон. Пришел через портал в старом платяном шкафу, стряхнул с плеча сухую листву, вежливо поздоровался с фикусом и сразу уставился в телевизор. Там как раз шли новости. Филимон смотрел их так внимательно, что у него даже мох на бровях дыбом встал.

Таня нарезала сало, достала банку огурцов размером с голову годовалого младенца и налила по первой. Филимон опрокинул стопку, занюхал бородой и выдал тост:

— По мнению британских ученых, Танька, в оценке любого процесса важны не абсолютные величины, а их изменение. Вот взять демилитаризацию соседней державы. Четыре года назад они теряли каждый день десять беспилотников. Жалкие крохи! А сейчас теряют тысячу в сутки. Это же успех невиданного масштаба! Скорость их демилитаризации увеличилась ровно в сто раз. Экономика просто летит вперед! Если такими темпами пойдет, то через пару лет они нам сами свои дрова возить будут, потому что гореть станет нечему.

Таня пожевала огурец. Логика была безупречной, как швейцарские часы, только циферблат немного в крови.

— Филечка, — ласково сказала она, подливая гостю. — Ты бы закусывал плотнее. У тебя от этих интегральных вычислений глаз дергается. И слово «демилитаризация» ты произносишь с тремя ошибками.

— Не сбивай меня с парадигмы! — возвысил голос Филимон, и с его лаптей осыпалась прошлогодняя хвоя. — Возьмем другой процесс. Рост благосостояния населения. Шесть лет назад в какой-то там стране очереди стояли за гречкой и сахаром. Плебс, одно слово. Что такое гречка? Еда для отчаяния. А сейчас у них очереди выстраиваются за бензином! О чем это говорит, Тань? О колоссальном росте покупательной способности! Количество автомобилей кратно увеличилось. Люди стали богаче настолько, что теперь могут позволить себе стоять в пробке не на своих двоих, а с комфортом, под кондиционером, слушая радио «Шансон». Это же триумф потребительского сектора!

Таня задумчиво посмотрела на пустую уже бутылку.

— Слушай, лесной бухгалтер, — сказала она. — Давай я тебе твою макроэкономику на пальцах объясню. На понятном тебе языке инвентаризации лесных угодий.

Она достала вторую бутылку. Филимон оживился.

— Представь, — начала Таня, кромсая сало прямо на газете с кроссвордом. — Живешь ты в своей избушке двести лет. Двести лет подряд твоя печь чихает искрами строго два раза в месяц, когда ты слишком активно думаешь о бабе Яге. Это константа. Абсолютный показатель износа дымохода.

Леший согласно икнул.

— А вчера, — продолжила вампир, — эта печка взяла и рухнула тебе на ногу вместе с крышей. Изменение динамики — катастрофическое! Скорость обрушения жилья выросла в бесконечность раз. Означает ли это, Филимон, что твой жизненный уровень повысился? Что произошел качественный скачок в сторону расширения жилого пространства на улицу? Что ты успешно прошел процедуру дедомицилизации недвижимости?

Филимон потрогал забинтованную ногу.

— Ну… если рассматривать свежий воздух как бесплатный бонус к квадратным метрам…

— Нет! — отрезала Таня. — Это означает, что ты завтра будешь спать на пеньке. Теперь про благосостояние. Гречка шесть лет назад — это плохо. Очередь за бензином сегодня — это тоже плохо. Просто раньше у людей не было денег на бензин, чтобы уехать из этого дурдома, а теперь есть, но нет самого бензина, чтобы уехать. Это называется сменой шила на мыло при сохранении общего вектора страдания.

— Но британские ученые… — слабо пискнул леший.

— Твои британские ученые, — Таня постучала когтем по пустой бутылке, — живут на острове, где самая острая проблема — это неправильная форма бананов в Евросоюзе. Им простительно измерять счастье количеством машин в заторе. А мы тут люди конкретные. Наливай. Да.

Филимон послушно разлил. Посмотрел на экран, где суровый диктор рассказывал про новые высоты фондового рынка, потом на свой лапоть, который дымился от глубоких экономических прозрений.

— То есть, — уточнил он, прищурившись, — если завтра у них начнут заканчиваться патроны, и солдаты пойдут в рукопашную с кольями, это будет означать окончательный переход армии на экологически чистое оружие?

— Это будет означать, — вздохнула Таня, поднимая стопку, — что логистика снабжения совершила квантовый скачок. Выпьем за точные науки. И передай-ка мне вон ту банку с помидорами. Демилитаризация холодильника идет семимильными шагами.

Они чокнулись. За окном ухнул филин, которого местные трактористы считали своим профсоюзным лидером. В телевизоре график индекса счастья уверенно полз вверх, пересекая отметку «полное изумление». Леший философски пожал плечами, закусил салом и начал высчитывать процент всхожести мухоморов в этом году. Математика всегда давала ему гораздо более утешительные прогнозы, чем выпуск новостей.

Баба Яга

Вампир Таня из Двуречек принципиально не спала в гробу. Гроб у неё был, антикварный, ореховый, с бархатной обивкой и системой климат-контроля от старого холодильника «Саратов», но она сушила там татарник. По всей квартире висели гирлянды колючих веников. Пахло степью, электричеством и лёгкой безысходностью.

В дверь постучали так, будто проверяли на прочность косяк тараном. На пороге стояла баба Яга. В одной руке — ступа со встроенным турбонаддувом, в другой — авоська с кефиром.

— Чай есть? — спросила Яга вместо приветствия. — Только нормальный, а то я после лешего неделю как жесть пью.

Таня молча кивнула на диван, где между подушек торчали сухие стебли. Они заварили чай прямо в эмалированном чайнике. От первого же глотка во рту зацвёл перекати-поле.

— Таня, слушай… — начала Яга, дуя на кипяток. — Позвала я соседку за грибами. Соседка та была женщина передовая, всё по науке делала. Стиральную машину недавно купила, активаторную, «Сибирь». Стоит эта машина посреди двора, ревёт как раненый медведь, центрифуга трясётся. И тут я такая стучу: пошли, мол, за грибами, белые пошли.

Та отказалась. Сказала, что у неё цикл деликатной стирки для портянок мужа-лесника, если бросить — мотор сгорит к лешему.

Я психанула и пошла одна. Лес мокрый, комары размером с воробья, благодать. Собираю сыроежки, белые грибы в лукошко, спину разгибаю — а впереди, метрах в ста, соседка чешет. Прямо сквозь малинник, ветки раздвигает, идёт быстро, целеустремленно.

— Клавдия! — кричу. — Стой, зараза, куда белые понесла!

Клавдия ноль эмоций. Прибавляет ходу. Я корзину бросила, юбки подобрала, бегу за ней, матерюсь шепотом, чтобы грибы не распугать. А Клавдия уже за поворот свернула. Я выскакиваю на поляну — никого. Только трава примята. Обошла кругом — нет бабы. Растворилась.

Ну я разозлилась на такое лесное хамство плюнула, развернулась, пошла в другую сторону, набрала ведро отборных боровиков и двинула домой. Захожу во двор — батюшки-светы. Клавдия стоит на табуретке, таз коленями зажимает, белье развешивает. Простыни хлопают на ветру, как паруса Колумба. Сама румяная, довольная, напевает.

— Клава, — говорю. — Ты чего в лесу-то убегала? Я тебя догнать не могла.

Клавдия прищепку в зубы взяла, смотрит удивленно:

— Так я в лес не ходила. У меня ж стирка. Центрифугу нельзя останавливать, пока она обороты не сбавит, подшипник поведёт. Это ты кого гоняла?

Тут до меня доходит весь ужас одиночества в средней полосе России. Оказалось, это была не Клавдия. Это её банный халат на верёвке сох. Его ветер надул, он пузом вперёд пошёл, потом порывом его через малинник протащило. Халат белый, фланелевый, воротник отложной — вылитая Клавдия сзади, особенно если зрение плюс три и азарт охотника глаза застит. Хорошо ещё, что я топор дома оставила, а то рубанула бы по исподнему.

Яга шумно отхлебнула чая из татарника и закашлялась. Изо рта вылетел сухой репей.

— Мораль, Тань, какая? — прохрипела она. — Никогда не бегай за женщинами, которые идут быстрее сорока километров в час и не реагируют на мат. Либо это робот-пылесос сорвался с базы, либо чья-то телогрейка мстит хозяину за плохую выделку.

Таня мрачно посмотрела на свои руки. Под лунным светом из окна они казались прозрачными.

— Тебе легко говорить, — вздохнула вампирша. — Ты деревянная, тебе чужие халаты по лесу бегать не мешают. А ко мне третьего дня сантехник Петрович пришёл. Стою я такая бледная, аристократическая, в кружевном воротничке, кровь гранатовым соком запиваю. Он бачок чинит, спиной ко мне повернулся. И вдруг резко разворачивается, крестится и прыгает в открытое окно.

— Чего это он? — удивилась Яга, подкладывая в чашку еще один шипастый веник для крепости.

— Да этот твой халат! — всплеснула руками Таня. — Мой сквозняк твою простыню со двора поднял, она в форточку залетела и мне на плечи упала. Я же рефлекторно поправить хотела. Стою вся в белом, капюшон на голову съехал, лицо зелёное от недосыпа, в зубах клык блеснул, а в руках стакан с багровой жидкостью. Петрович решил, что смерть за ним пришла, причём в очень бюджетном карнавальном костюме. Теперь унитаз течёт, а вызывать страшно. Говорят, он в деревню к родне уехал, соль закупать и осиновые колья строгать.

Яга задумчиво дожевала сухарик, который принесла с собой (оказался прошлогодней поганкой).

— Зато экономия, — философски заметила она. — Сантехники сейчас знаешь какие цены ломят? Дороже, чем молодильные яблоки на черном рынке.

За окном над Двуречками сгущалась ночь. Где-то далеко обиженно взвыл оборотень, которому наступили на хвост, и снова стало тихо. Только гудел холодильник внутри гроба да поскрипывала на ветру белая фланель, которую Таня забыла снять с люстры. Она теперь использовала ее как флаг капитуляции перед бытовыми проблемами.

Костян и ракеты

У вампира Тани в гостях сидел скелет Костян. Таня, как радушная хозяйка метросексуального некрополя, сервировала гостю кофе из отборных тараканов. Сорт «Эфиопский бегун», обжарка венская. Костян дул на блюдце и рассказывал про детство.

— Одним из главных развлечений у нас был запуск ракет, — клацнул он челюстью. — Корпусом служили баночки из-под валидола. Валидол вынимался к чертовой бабушке, потому что от него во рту было сладко, липко и хотелось немедленно помереть от старости прямо на школьном дворе.

В торце банки делалось пять отверстий. Одно по центру — для реактивной струи души. И четыре по периметру, квадратом — видимо, чтобы ракета могла перекреститься перед взлетом. Внутрь набивался целлулоид. Целлулоид добывался варварским способом: разламывалось несколько теннисных шариков. Пинг-понг плакал горючими слезами, а мы дышали этой химической благодатью так глубоко, что видели сквозь стены и немного будущее.

Все это поджигалось лучиной, сверху закручивалась крышечка. Ракета ставилась вертикально. По законам физики она должна была красиво уйти в стратосферу. Но законы физики писались скучными людьми без воображения. Наши ракеты жили своей сложной внутренней жизнью.

— Летали они очень даже неплохо, — продолжил Костян, задумчиво выбирая из чашки лапку с самым изящным суставчиком. — Помню, одна сбила немаленькую такую ветку метрах на трех в высоте. Мы стояли внизу, задрав головы, и чувствовали себя Королевым и Гагариным одновременно. Ветке потом поставили диагноз «вертикальная депрессия». Она просто отвалилась от жизни.

Еще одна после старта сошла с ума. Вместо того чтобы лететь к звездам или хотя бы в глаз завучу, она начала нарезать круги на полуметровой высоте. Бздынь-бздынь-бздынь! По такой бессмысленной траектории, что нам, даже с нашей детской реакцией, пришлось залечь в картофельную ботву. Лежим, смотрим в небо сквозь ботву, а над нами кружит этот бешеный барабан смерти. Жужжит, как пчела-алкоголичка, и выбирает, кому из нас сегодня не идти на музыку. Минут десять кружила. Мы уже успели обсудить смысл бытия, поспорить о творчестве раннего Цоя и состариться, пока она наконец не воткнулась в забор. Там ее душа и покинула жестяной корпус.

Костян вздохнул всеми своими межреберными пустотами:

— Через пару лет Минздрав просек эту тему. Пришел какой-то унылый дядя в костюме, посмотрел на статистику ожогов и сказал: «Так дело не пойдет». И крышечки стали делать пластмассовыми.

Пластмассовая крышка при нагреве не дает правильного давления. Она просто тихо скукоживается, воняет горелым пластиком и плачет. Никакого тебе гагаринского «Поехали!». Сплошное бухгалтерское «Ну его нафиг». Целое поколение юных пиротехников выросло сломленным, потому что их ракеты научились только грустно пшикать. Эпоха ушла. Остались только мы с тобой, Танюш. Ты со своим вечным недосыпом, я — со звоном в пустых костях. Давай еще по одной кружечке твоих элитных прусаков, за упокой великой советской химии.

Таня молча кивнула бледным лицом и пошла ставить чайник. Тараканья пыльца закончилась, поэтому на вторую заварку пошли обычные дачные слизни. Для бесед о высоком — самое то.

Деревенская магия

Таня из Двуречек — вампир.

Сидит Таня на кухне, грызет сушку без сахара, и смотрит в стену. Стена отвечает взаимностью. Вдруг звонок в дверь. На пороге подруга Зина. Лицо красное, как свекла для борща.

— Держи курицу. Это для Ленина.

Зина кладет на стол мертвую птицу. Курица синяя, твердая, как памятник Гагарину.

— Она же ледяная, — говорит Таня-вампир.

— Так я ее через три района несла, чтоб остыла! — возмущается Зина. — Муж бывший мне звонит вчера. Говорит: «Зин, я тут подумал. Давай попробуем сначала». Я ему говорю: «Петя, иди в баню, у меня между рамами суповой набор для Ленина мерзнет». А он знаешь что? Он признался. Что это не просто так он ушел. Это его бабка надоумила. Порчу навела. Сказала: чтобы жена тосковала, нужно после развода кровать разобрать. Матрас поднять. И свои трусы туда аккуратненько заложить. Как закладку в книгу. Чтобы энергетическая нить не прерывалась.

Таня медленно повернула голову. Глаза у нее в темноте полыхнули нездоровым фиолетовым.

— Трусы?

— Кальсоны зимние! С начесом! — рыдает Зина. — Три года прошло! Мы уже мебель всю сменили, обои переклеили, кота кастрировали, а я все равно по нему тоскую! Бабка сказала, пока кто-то матрас не вскроет, нить будет держать. Я сегодня грузчиков вызвала, старую тахту на помойку везти. Они матрасы подняли, а там лежит этот парашют. Аккуратно так, конвертиком сложен. Грузчики перекрестились и ушли без оплаты. Теперь понятно, почему я на чужих мужчин смотрю как на пустое место. У меня ж под спиной бывший муж в виде нательного белья законсервирован!

Ленин протяжно завыл. Ему тоже было невыносимо.

Таня встала. Вампиры вообще очень деятельные существа, когда дело касается чужой бытовой магии.

— Показывай квартиру, — сказала она и взяла со стола чеснокодавилку. — Где диван стоял?

Через двадцать минут они стояли в спальне Зины. Посреди комнаты лежал новый ортопедический матрас за сорок тысяч рублей.

— Петя твой — гений конспирации, — задумчиво протянула Таня, разглядывая старый матрас. — Спрятал кальсоны в единственное место, куда нормальная женщина годами не заглядывает. Там же пылевые клещи размером с собаку живут. Ты их кормила?

— Кого? — всхлипнула Зина.

— Клещей. Раз уж у тебя там под боком биологический реактор имени бывшего мужа работал.

Таня надела резиновые перчатки до локтя (вампиры очень брезгливы), респиратор и полезла под матрас. Послышалось сосредоточенное сопение, звук разрываемого скотча и тихое чертыхание.

— Нашла, — глухо сообщила Таня из пыльного нутра. — Тут не только трусы. Тут целый схрон. Фотография ваша общая, где вы на фоне фонтана пьяные, пачка рафаэлло 2019 года выпуска и инструкция от стиральной машинки. Энергетика такая — комаров можно убивать на подлете.

Она вылезла, держа двумя пальцами серый комок ткани. Кальсоны пахли прошлым, валерьянкой и мужской самонадеянностью.

— Значит так, — сказала Таня. — По науке твоей бабки, чтобы нить оборвать, вещь нужно уничтожить. Но сжигать нельзя, примета плохая. В унитаз спускать — сантехнику жалко. Закапывать — собаки раскопают, Ленину инфаркт будет. Есть только один способ снять родовое проклятие твоего Пети.

Вампир хищно улыбнулась, обнажив подозрительно ровные клыки. Ленин перестал выть и тихо икнул.

— Будем делать ритуальный холодец, — объявила Таня. — Во-первых, эта птица на столе слишком долго ждала смерти, она почти стала философом. Во-вторых, желатин отлично впитывает остаточную магию. Варим бульон на этих кальсонах. Вся тоска уйдет в кастрюлю. Потом мы эту гадость выкинем, а холодец скормим участковому. Он у нас толстый, ему любая вибрация только на пользу. Заодно заявление на Петю напишем за незаконную энергетическую практику в жилой зоне.