- -
- 100%
- +
© Владимир Тормышов, 2026
ISBN 978-5-0070-6868-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Вампир по имени Таня
Эпидемия, бубоны и недоразумение: история болезни Тани
Вампиризм — это не всегда про летучих мышей, готические замки и томных дев в кружевах. Иногда это просто досадное стечение обстоятельств и врачебная ошибка двухвековой давности. Таня из Двуречек знает об этом как никто другой.
Дело было в 1812 году. Таня точно помнит дату, потому что в тот день звучал очень грустный романс, поскольку Наполеон вторгся в Россию.
А может и раньше. Тут все зависело от настроения вампира, и ее памяти.
А память, штука ненадежная, особенно у вампиров.
Таня тогда ещё была обычной барышней, румяной, с косой до пояса и страстью к вышиванию крестиком пейзажей. Жила она всё в том же деревянном доме, только крыша у него тогда не так сильно текла, а мыши были наглее.
И вот однажды Таня почувствовала себя неважно. Сначала пропал аппетит. Это для обычной девушки — беда, а для будущей вампирши — первый звоночек. Потом начался жар. Температура поднялась такая, что вода в самоваре рядом с ней казалась ледяной.
На третий день Таня перестала выходить из светёлки. Она лежала под горой пуховых одеял, смотрела в потолок и думала о вечном.
А именно о том, почему её кот Васька смотрит на неё с таким гастрономическим интересом. Обычно он предпочитал сметану.
К вечеру третьего дня пришёл фельдшер Евсей. Был он мужик суровый, малограмотный, но с ланцетом. Фельдшер вошёл, снял шапку, потрогал Танин лоб шершавой ладонью и авторитетно заявил:
— Ну всё, матушка. Приплыли.
— Чего это? — прошептала Таня слабым голосом.
— Чума! — радостно объявил Евсей. — Бубонная!
— Как чума?! — испугалась Таня. — У меня даже бубонов нету!
— Будут! — заверил фельдшер. — Всё по науке. Жар есть? Есть. Слабость есть? Есть. Значит, чума. Сейчас будем лечить.
Евсей достал свой знаменитый ланцет. Инструмент этот выглядел так, будто им вскрывали консервы ещё во времена татаро-монгольского ига.
— Кровопускание! — провозгласил доктор. — Лучшее средство от дурной крови. И от хорошей тоже помогает.
Таня хотела возразить, сказать, что ей и так плохо, куда уж кровь пускать, но язык её не слушался. Евсей ловко перехватил её руку, прицелился и…
Вот тут-то и случилось главное недоразумение. Когда острое лезвие коснулось кожи, Таню охватило странное чувство.
Вместо того чтобы упасть в обморок от потери красной жидкости, она ощутила небывалый прилив сил. Глаза сами собой распахнулись, клыки, о существовании которых она раньше и не подозревала, удлинились, а мир вдруг стал чёрно-белым с яркими красными пятнами.
Последнее, что увидел фельдшер Евсей перед тем, как его кадык встретился с Таниной челюстью, был её совершенно дикий, нечеловеческий оскал.
— Ты чего творишь, окаянная?! — только и успел пискнуть он.
— Извини, Евсей, — прохрипела Таня, вытирая рот рукавом ночной рубашки. — Рефлекс сработал. Я теперь, кажется, эта… как её… упырица.
Фельдшер лежал на полу и икал. Он был жив, но морально уничтожен.
— Так значит… не чума была?
— Да какая чума! — фыркнула Таня, чувствуя, как слабость сменяется зверским голодом. — Просто я… трансформируюсь. Наверное.
Она встала с кровати. Голова больше не болела. Наоборот, тело переполняла лёгкость и желание кого-нибудь догнать.
— Ладно, — сказала Таня, перешагивая через тело фельдшера. — Пойду я. Раз уж я теперь бессмертная нежить, надо соответствовать. Может, козу Глашку навещу… или Марию Петровну. Хотя нет, Петровна сама кого угодно съест, мне с моей новой диетой такое не переварить.
С тех пор прошло двести лет. Таня давно поняла свою природу. Но каждый раз, когда деревенский врач пытается поставить ей диагноз «нервное истощение» или «авитаминоз», она лишь загадочно улыбается.
Ведь самое смешное в этой истории то, что если бы не самоотверженный, но криворукий фельдшер Евсей со своим ланцетом, Таня так бы и осталась простой сельской девушкой с температурой 37,2.
А так у неё есть клыки, деревянный дом в Двуречках и отличная отмазка на все случаи жизни.
— Почему ты не спишь днём?
— У меня хроническая чума. Вялотекущая. Евсей диагностировал.
Марфуша
В Двуречках, что раскинулись по-над рекой, испокон веку жили крепко и основательно. Не то чтобы богато — какая уж тут в начале 20 века сытость, — но с достоинством. Избы рубили из кондовой лиственницы, чтоб на три поколения хватило, скотину держали исправно, а к чужому интересу относились с той же въедливостью, с какой старый пасечник проверяет соты перед зимовкой.
И вот стряслась там история, о которой до сих пор шепчутся старухи у колодца, да так тихо, будто боятся накликать беду на свои огороды. Была в деревне девица, Марфуша. Глаза синие, коса русая — загляденье.
И полюбился ей парень из соседнего околотка, Гришка-мельников сын. Дело молодое, горячее. Сговорились они тайком, под ивами плакучими, где туман над водой стелется. А как пришла пора ответ держать, Гришка струхнул. То ли отец его застращал, то ли сам опомнился, только пошел он не к попу венчаться, а прямиком на деревенскую сходку. Встал посреди улицы, красный весь, и во всеуслышание объявил: мол, гуляла Марфушка со мной, а теперь чести лишилась, и до меня была порченая она.
Деревня — это ведь единый организм. Тут слово сказано — оно уже не воробей, а целая сорока, что на всю округу трещит. Опозорил он её страшно. На следующий день нашли Марфушино тело в омуте за старой мельницей. Волосы распущены, лицо спокойное, словно уснула. Хоронили её ночью, без лишнего шума. Поп бормотал себе под нос, мужики гроб опускали хмуро, а бабы крестились мелко, отводя глаза от свежей земли.
Прошло недели две. И началось странное. Пошел обычай у баб класть живые цветы на могилы почивших родичов — герань, бархатцы. Так вот, стали замечать, что поутру цветов нет. Ни тех, что в горшках принесены, ни тех, что сами из земли пробиваются сквозь дерн. Как корова языком слизала. Сначала думали — мальчишки озоруют или собаки бродячие. Но когда пропадать стало всё подчистую, даже полынь, что меж плит проросла, решили двое мужиков — кузнец Прохор да конюх Игнат — дознаться правды.
Сказано — сделано. Ночью, ближе к полуночи, схоронились они за старым склепом купца Еропкина. Сидят, цигарки смолят, тишину слушают. Луна полная, светлая, кладбище серебром залито, кресты черными тенями лежат. Тишина такая, что собственное дыхание кажется громким, как работа мехов в кузне.
Вдруг слышат — шорох. Тихий-тихий, словно шелест платья по траве. Выглянули осторожно из-за угла. И обмерли оба.
Стоит у свежезасыпанной Марфушкиной могилы фигура. Лунный свет сквозь неё проходит, дрожит маревом. Длинные волосы мокрые, сосульками висят, платье белое, саваном прилипло к телу. Стоит нагнувшись, тонкие руки тянет к земле. И не рвет она цветы, не ломает — собирает. Аккуратно так, бережно, прижимает букетик к груди, гладит лепестки, будто дитя баюкает. А потом выпрямляется, поворачивается лицом прямо туда, где мужики прячутся.
Увидели они её глаза. Говорят, мертвые глаза пустыми бывают. Ничего подобного. У этой были глаза полные такой нечеловеческой тоски и укоризны, что сердце в ледяной комок сжалось. Она смотрела не на них, а сквозь них, куда-то вдаль, поверх Двуречек, туда, где река течет. Но взгляд этот был тяжелее камня.
Первым не выдержало сердце у кузнеца Прохора. Он только охнуть успел глухо, схватился за грудь и повалился навзничь, ударившись затылком о замшелый гранит старого памятника. Игнат хотел было крикнуть, позвать на помощь, но горло перехватило спазмом. Он смотрел на призрак, который медленно растаял в лунном свете, оставив после себя лишь запах речной тины и увядших болотных лилий.
Смерть с отсрочкой, или Как Таня познакомилась с Наполеоном
Многие думают, что вампиры — это существа ночи, порождение тьмы и готической тоски. Это всё ерунда.
Настоящий вампир — это прежде всего хозяйственная натура. Вот наша Таня. У неё в Двуречках деревянный дом, погреб с соленьями и чёткий график выпаса своей козы.
И когда зимой 1812 года к её забору вышли французы, она не испугалась. Она расстроилась.
Во-первых, они были грязные. Просто кошмар какой-то. От них пахло мокрым сукном, порохом и поражением. Во-вторых, они галдели на своём птичьем языке так громко, что у Тани начиналась мигрень, а от мигрени у неё всегда обострялось желание кого-нибудь укусить за ляжку.
Таня вышла на крыльцо в валенках и пуховом платке. В руках она держала ухват — чисто для самообороны, если кто из незваных гостей покусится на её кадушку с квашеной капустой.
— Господа! — крикнула она басом (от простуды). — Вы заблудились? Москва в другой стороне. Там тепло, пожар и грабёж. А у нас тут Двуречки. Спокойствие и палисадник.
Французы, заросшие щетиной до самых глаз, уставились на неё как на чудо-юдо. Видимо, в их представлении русская деревня выглядела иначе: медведи на цепях, балалайки и девицы в кокошниках размером с колесо телеги.
А тут стоит тётка в платке, хмурая, как налоговая проверка, и машет кухонной утварью.
Вперед вышел офицер. Судя по золотым эполетам и надменному виду, он был тут самый главный.
— Мадемуазель! — воскликнул он, пытаясь изобразить куртуазность, хотя зубы у него стучали от холода. — Мы армия императора! Нам нужен провиант и фураж!
Таня прищурилась. Провиант — это еда. Фураж — это корм для лошадей. То есть эти оборванцы пришли жрать.
— А платить чем будете? — строго спросила Таня, упирая руки в боки. — У меня тут не благотворительный фонд. Или рублями гони, или вон с моего участка!
Офицер опешил от такой наглости. Он привык, что русские крестьяне разбегаются при виде штыков, а эта стоит монолитом, как Родина-мать, только поменьше ростом и с ухватом.
— Да как ты смеешь?! — возмутился он, переходя на французский. — Я прикажу… я…
Договорить он не успел. Из-за спины офицера выкатили пушку. Маленькую такую, полевую. Видно было, что тащили её через сугробы из последних сил.
— Ого, — уважительно сказала Таня. — Артиллерия подъехала. Ну давайте, стреляйте. Только учтите, у меня капуста бродит. Если попадёте в бочку, вся округа взорвётся к чёртовой матери. Вам же хуже будет.
Французский канонир, синий от мороза, посмотрел на пушку, потом на Таню, потом снова на пушку. Ему очень хотелось домой, в Прованс, где тепло и нет русских баб с ухватами.
Он махнул рукой:
— Tirez! (Огонь!)
Грохнуло так, что с крыши Таниного дома посыпался снег. Ядро, маленькое чугунное ядро, со свистом пролетело мимо крыльца, снесло скворечник и ушло в сторону леса, откуда раздался звук падения чего-то большого и матерящегося по-русски.
Таня даже бровью не повела.
— Мазила, — констатировала она. — Руки бы тебе оторвать и в задницу вставить. Стрелять не умеешь, а туда же — завоеватель.
Это было оскорбление национального достоинства Великой Армии.
Французы обиделись. Канонир решил реабилитироваться. Он лихорадочно перезарядил орудие, засыпал пороха от души, утрамбовал ядро банником и навёл ствол прямо на крыльцо.
— En feu! (Пли!)
Второе ядро летело точнее.
Оно угодило точно в грудь стоящей на крыльце Тане. Раздался глухой удар, похожий на тот, с которым падает на пол мешок с картошкой.
Таню отбросило назад, она пробила спиной дверь сеней и затихла посреди горницы. В груди у неё зияла дыра размером с кулак, из которой сыпалась труха и почему-то старые театральные программки.
Наступила тишина. Французы ждали, что сейчас произойдёт что-то страшное. Что изба взлетит на воздух или вылетит огненный демон.
Вместо этого из окна высунулась рука, нашарила на столе недопитый стакан клюквенного морса, и голос Тани прохрипел изнутри:
— Ну всё. Достали. Я вызываю местного старосту. Он вас всех на учёт поставит и штраф выпишет за нарушение тишины после одиннадцати.
Французы решили не связываться. Психическая атака удалась лишь наполовину. Они развернули пушку и побрели дальше, искать славу и замерзшую водку.
А Таня осталась лежать. К вечеру она поняла две вещи: во-первых, ей холодно; во-вторых, дышать совершенно не обязательно, но дырка в груди эстетически неприятна.
Пришлось звать соседку Антоновну. Та пришла, посмотрела на «убитую» ядром подругу, сплюнула семечки и сказала:
— Эк тебя разнесло. Ладно, помогу. Но чтоб завтра вернула мне лопату, я картошку сажать буду.
Похороны устроили торжественные, по высшему разряду. Соседи принесли кто что мог: кто кутью, кто блины, кто самогон для дезинфекции атмосферы. Гроб сколотили крепкий, дубовый, чтобы Таня там не ёрзала и соседей снизу не беспокоила.
Закопали её на местном кладбище, под старой берёзой. Крест ставить не стали — Таня попросила табличку: «Здесь лежит Таня. Не кантовать. При пожаре выносить первой».
Через три дня, когда земля на холмике осела, Таня, лежа в гробу, решила впредь дипломатические вопросы решать исключительно гипнозом. Потому что артиллерия — это, конечно, аргумент, но очень уж шумный и непредсказуемый.
Сон у нее был долгий и спокойный, как смерть.
Домовой
В одном старом деревянном доме на окраине города жил домовой. Был он невидим для взрослых, но дети иногда замечали краем глаза промелькнувшую тень или слышали тихий скрип половиц там, где никто не ходил. Звали его «Не знаю». Такое странное имя досталось ему от самого первого хозяина дома — деда Егора.
Когда-то давно дед Егор, проснувшись среди ночи от холода, увидел у печки маленького мохнатого человечка с добрыми глазами. Дед спросил: «Ты кто будешь?», а тот смущённо почесал за ухом и ответил тоненьким голоском: «Да я и сам… не знаю». Так и повелось. С тех пор все в семье так к нему и обращались: «Эй, Не знаю!».
Домовой был настоящим хранителем очага. Он никогда ничего не ломал назло и не пугал понапрасну. Его сила была в доброте и предчувствии беды.
Однажды поздней осенью хозяйка, Мария Петровна, поставила на плиту кастрюлю с молоком и отвлеклась на плач младшего внука. Она совсем забыла о кипящем молоке. Домовой тут же почувствовал неладное. Он не мог просто сдуть пламя или выключить газ, поэтому сделал то, что умел лучше всего — подсказал. В пустой кухне раздался отчётливый стук: тук-тук-тук. Мария вздрогнула, обернулась и увидела, как крышка кастрюли мелко подрагивает. Этот звук мгновенно вернул ей память. Женщина бросилась к плите, сняла кастрюлю за секунду до того, как молоко грозило залить огонь. Улыбнувшись, она прошептала в пустоту:
— Спасибо тебе, Не знаю!
В другой раз зимой, посреди лютой метели, старый кот Барсик решил погулять и выскользнул в приоткрытую дверь. Хозяева спохватились только утром. Весь день они искали любимца, звали во дворе, заглядывали в сараи. К вечеру надежда почти угасла. Но домовой видел всё. Ночью он тихо пробрался в комнату хозяев и начал действовать. Сначала он легонько потянул за край одеяла, словно кто-то маленький дергал его снизу. Когда отец семейства открыл глаза, он услышал тихое, настойчивое «Мяу-мяу», которое шло вовсе не со двора, а из-под кровати. Мужчина посветил фонариком и обнаружил там продрогшего, но живого Барсика, который каким-то чудом забрался домой через щель в фундаменте и уснул в тепле.
А ещё Не знаю любил предупреждать о гостях. Если к дому подходил человек с недобрыми мыслями или плохими вестями, домовой начинал тихонько позвякивать ложками в буфете или поскрипывать дверью. Семья знала этот знак: если в доме ни с того ни с сего начинается такой шум, значит, стоит быть настороже. И часто оказывалось, что вслед за этими звуками приходили неприятные новости или незваные гости приносили ссоры.
Но чаще всего Не знаю просто заботился о порядке. Он следил, чтобы мыши не портили запасы, чтобы паутина не свисала по углам, а трубы не текли. Стоило кому-то подумать: «Эх, надо бы кран починить», как на следующий день проблема решалась сама собой — то мастер случайно мимо проходил, то сосед заходил с нужным инструментом.
Так и жил добрый домовой по имени Не знаю. Он не знал своего истинного происхождения и предназначения, но точно знал одно: его дом должен быть полной чашей, а люди в нём — счастливы и в безопасности. И пока над трубой этого старого дома вился уютный дымок, можно было быть уверенным — Не знаю на своём посту.
Ходячая нежить
Ветер пах не осенней листвой, а сырой глиной и старым железом. Он дул с востока, от реки, принося с собой запахи гнили и обещание чего-то неотвратимого. Михаил стоял у кованых ворот старого кладбища, которые никогда не запирались на замок — только на ржавую цепь, символическую дань порядку.
За его спиной остался спящий город, где в окнах пятиэтажек уже загорался редкий, усталый свет. Здесь же, за оградой из почерневшего камня, царила абсолютная тьма. Луна висела над куполом маленькой, заброшенной часовни, похожая на бельмо слепого бога. Она заливала свинцовым светом ряды крестов и покосившихся памятников, превращая их в армию безмолвных часовых.
Михаил пришел сюда не по своей воле. Его привел сон. Каждую ночь вот уже неделю он видел одно и то же: земля под ногами становилась мягкой, как тесто, она начинала дышать, выпуская из своих пор влажный пар. И из этого пара, разрывая дерн узловатыми пальцами, лезли они. Не мертвецы в классическом понимании — нет, это была сама земля, обретшая форму. Глина, принявшая очертания человеческих фигур, но лишенная лиц, лишь черные провалы там, где должны быть глаза. Они тянули к нему руки, и шёпот, идущий из-под корней травы, звал его по имени.
Он хотел доказать себе, что это просто кошмар. Что старое кладбище — это всего лишь заросший парк с камнями. Но воздух здесь был плотным, осязаемым. Он давил на плечи, заставляя сутулиться.
Михаил сделал шаг внутрь. Под ногой хрустнула ветка, но звук получился глухим, словно сломалась кость. Он пошел по центральной аллее, мимо склепа купца Елисеева, чья мраморная крыша давно обвалилась. Вдруг он замер. Ему показалось, или земля впереди действительно шевельнулась?
Нет, не показалось.
В нескольких метрах от него, у подножия покосившегося деревянного креста, дерн вспучился. Сначала появился бугорок, потом он лопнул с тихим, чавкающим звуком, будто кто-то выдернул пробку из бутылки с густым вином. Из образовавшейся воронки показалась рука. Это была не человеческая кожа, а сырая, жирная почва, сквозь которую проступали корни и мелкие камни. Пальцы, похожие на жирных червей, слепо зашарили по воздуху, ища опору.
Следом за рукой из могилы начала подниматься фигура. У неё не было лица — лишь ком влажной земли, с которого стекала мутная вода. Существо выпрямилось во весь рост, и лунный свет прошел сквозь его тело, высветив внутри переплетение древесных корней и белесые нити грибницы. Оно медленно повернуло свою пустую голову в сторону Михаила.
Шёпот стал громче. Теперь он шел со всех сторон. Справа, слева, позади… Земля дышала всё чаще. По всему кладбищу, словно грибы после дождя, вырастали эти глиняные истуканы. Они вылезали беззвучно, стряхивая с себя прошлогодние листья и комья грязи. Их были десятки. Сотни. Армия самой ночи, поднятая не колдовством, а древним, первобытным голодом.
Миша попятился, чувствуя, как ледяной ужас сковывает горло. Одно из существ сделало неуверенный шаг к нему. За ним другое. Третье. Они двигались неестественно, рывками, словно марионетки, которыми управляет неумелый кукловод. Их движения ломали тишину скрипами и сухим треском суставов.
— Нет… — прошептал Михаил, но ветер тут же сорвал слово с его губ и унес прочь.
Существа окружали его, смыкая кольцо. Он видел их теперь совсем близко. Видел, как в их телах копошатся личинки, как с них осыпается труха. От них исходил не смрад разложения, а тяжелый дух сырой, только что перевернутой плугом пашни — запах начала и конца одновременно.
Одно из созданий протянуло руку и коснулось его плеча. Прикосновение было холодным и тяжелым, как мокрая глина. Миша зажмурился, ожидая боли, удара, конца. Но ничего не произошло. Он открыл глаза. Вся армия ночи стояла вокруг него неподвижным хороводом. Они не нападали. Они смотрели своими пустыми глазницами и Ждали.
Внезапно Миша понял. Они ждали не его смерти. Они ждали, когда он присоединится к ним. Когда его дыхание станет частью общего подземного ветра, а его плоть смешается с этой жирной землей, чтобы следующей ночью выйти наружу вместе с ними.
Он почувствовал, как ноги становятся ватными. Холод полз вверх по позвоночнику, добрался до сердца и остановил его. Последнее, что он увидел перед тем, как упасть лицом в грязь, была луна-бельмо, равнодушно глядящая на новый урожай.
А через минуту земля на свежей могиле Миши едва заметно дрогнула. Из неё полез первый, самый нетерпеливый корень.
А Таня все спала в гробу. И проснуться просто не было сил.
Рок-н-ролл мёртв, а я ещё нет
1991 год в деревне Двуречки выдался на редкость беспокойным. В стране творилась какая-то чехарда с названиями, Горбачёв постоянно куда-то уходил, а по телевизору вместо программы «Время» начали показывать странных людей в кожаных штанах, которые трясли хаерами и кричали «хэви металл».
Таня, наша вампирша, к тому времени уже почти лет сто восемьдесят как не вылезала из могилы.
Лежала она себе спокойно под старой берёзой, слушала, как корни врастают в землю, и видела сны про то, как правильно квасить капусту. Жизнь (или не-жизнь) была размеренной и скучной. Даже козел Борька, приходивший иногда попастись на кладбище, не вносил особого разнообразия.
Но однажды ночью покой был нарушен.
Сначала Таня услышала музыку. Это был не привычный деревенский репертуар в виде «Мурки» или «Ой, мороз-мороз», а какой-то адский скрежет, похожий на то, как если бы стадо котов дралось на крыше трактора «Беларусь».
— Господи, что за какофония, — подумала Таня сквозь сон, плотнее заворачиваясь в уютный земляной кокон. — Неужели в клубе дискотека до утра?
Но музыка приближалась. К ней добавился топот множества ног и запах. О, этот запах! Пахло тройным одеколоном «Саша», дешёвым портвейном «Анапа» и жжёной резиной.
— Сатанисты! — раздался громкий шёпот. — Нам сюда! На кладбище самое то!
Таня приоткрыла один глаз.
В свете полной луны она увидела группу подростков лет шестнадцати. Они были одеты в чёрные куртки из кожзаменителя, на головах у некоторых красовались козырьки от бейсболок задом наперёд.
В центре композиции стоял самый главный.
У него на шее висела перевёрнутая звезда из фольги от шоколадки «Алёнка», а в руках он держал кассетный магнитофон «Весна», из которого и лилась эта невыносимая музыка.
— Братва! — заорал главный сатанист, которого звали, кажется, Виталик. — Мы на месте! Здесь мощная энергетика! Ща будем вызывать духов!
— Виталик, холодно ж… — заныл кто-то из задних рядов.
— Цыц! — оборвал его лидер. — Это вам не семечки у клуба лузгать! Это — Тёмный Ритуал! Выключите свет!