Вампир по имени Таня

Кусок вечности

В Двуречках всегда пахло прелой листвой и мокрой глиной. Запах этот, густой и тяжелый, висел над селом с тех самых пор, как здесь построили церковь из черного камня.

Но теперь, с приходом Тани, к этому аромату добавился еще один — тонкий, почти неуловимый запах озона и жженого сахара, который всегда остается в воздухе после удара молнии.

Таня приехала в Двуречки на закате. Она не приехала на машине — машины ломаются, а Таня не любила суеты.

Она просто возникла на краю села, словно соткалась из вечернего тумана. Высокая, с волосами цвета воронова крыла, которые казались живыми и шевелились сами по себе, и глазами, в которых не было ни зрачка, ни белка — лишь два провала в абсолютную, первобытную тьму.

Таню разбудили сатанисты во время своего идиотского обряда.

Гроб ее весь истлел. И вампирша решила сменить место жительство с могилы на кладбище на деревянный дом в деревне.

Она поселилась в старом доме на отшибе. Дом этот пустовал лет десять, крыша его просела, а окна напоминали пустые глазницы черепа. Но Тане не нужны были стены и крыша. Ей нужна была тишина и запах страха.

Раньше этот дом был ее в далеком 1812 году, когда пришел Наполеон.

Таня была коварной.

О, она была дьявольски, изысканно коварна. Она не охотилась на пьяниц или старух. Это было слишком просто, слишком грубо. Таня любила кое-кого кусать. Она выбирала тех, кто был полон жизни — юных девушек с румянцем на щеках и парней, чьи мышцы еще помнили тяжесть плуга. Она выбирала их по запаху надежды.

Её метод был прост и ужасен. Таня не превращалась в летучую мышь и больше не спала в гробу.

Гроб истлел.

Сатанисты разбудили Таню, и она мстила.

Всем и за всё.

Она была хозяйкой своего обмана. Она выходила на сельскую дорогу, когда луна становилась похожей на отполированную серебряную монету, и просто ждала.

В тот вечер это был Колька, тракторист. Он возвращался из города, насвистывая модную песенку из радио. В кабине его трактора пахло соляркой и дешевыми сигаретами — запахи грубые, земные.

Он увидел её у старого дуба. Она стояла спиной к дороге, обхватив себя руками, словно ей было холодно.

— Эй! — крикнул Колька, высунувшись из окна. — Подвезти? До Двуречек подбросить?

Таня медленно обернулась. Её улыбка была похожа на трещину в фарфоровой кукле.

— Я заблудилась, — сказала она голосом, который звучал как шелест сухих листьев под ногами. — Мой дом… он где-то здесь.

Колька заглушил мотор. Он был парнем добрым и отзывчивым, а Таня была красива той странной, нездешней красотой, от которой перехватывает дыхание.

— Садись, — он открыл дверь кабины. — Я как раз домой еду.

Таня скользнула на сиденье рядом с ним. От неё не пахло духами. От неё пахло кладбищенской землей и чем-то сладким, приторным.

— Как тебя зовут-то? — спросил Колька, трогаясь с места.

— Таня.

Всю дорогу до её дома они молчали. Колька украдкой поглядывал на её профиль, освещенный тусклым светом приборной панели. Её кожа казалась полупрозрачной, а под ней угадывалось движение чего-то темного и вязкого.

Она указала на покосившийся старый дом.

— Здесь.

Колька остановил трактор у калитки.

— Ну вот, доставил по адресу.

Таня повернулась к нему всем телом. В тесной кабине вдруг стало нечем дышать. Запах озона стал невыносимым.

— Ты не зайдешь? — спросила она. В её голосе не было вопроса. Это был приказ, замаскированный под просьбу.

Колька хотел отказаться. Что-то внутри него, какой-то первобытный инстинкт самосохранения, бил в набат. Но её глаза… эти два черных омута уже затягивали его. Он заглушил мотор.

Они вошли в дом. Внутри пахло пылью и тленом. Таня шла впереди, её шаги были беззвучны.

— Хочешь чаю? — спросила она из темноты коридора.

— Нет… я пойду, наверное… — голос Кольки дрогнул.

Она возникла перед ним мгновенно, преградив путь к выходу. Её лицо было в нескольких сантиметрах от его лица.

— Ты боишься меня? — прошептала она.

И тогда она сделала то, что любила больше всего на свете.

Она не стала впиваться ему в шею клыками сразу. Это было бы банально. Она начала с запястья. Легким, почти невесомым движением она взяла его руку и перевернула ладонью вверх. Её губы коснулись тонкой кожи на внутренней стороне запястья, там, где бьется голубая жилка.

Колька дернулся, но не смог пошевелиться.

Её взгляд парализовал его волю крепче любых цепей.

Укус был похож на укол тонкой ледяной иглы, за которым последовала волна невыносимого жара и блаженства. Он почувствовал, как его кровь — горячая, живая кровь — покидает тело тонкой струйкой и всасывается этими бледными губами.

Но вместе с кровью из него уходила сама жизнь: воспоминания о летнем солнце, вкус первого поцелуя, радость от новой рубашки… Всё это утекало из него в эту ненасытную тьму.

Таня пила медленно, смакуя каждый глоток его молодости и силы.

Она была коварной: она позволяла ему чувствовать всё до последней секунды — ужас от осознания своей участи и сладкую истому угасания. Когда она оторвалась от его запястья, Колька был уже пустым сосудом. Его глаза смотрели в пустоту, но видели лишь её прекрасное лицо.

Таня вытерла губы тыльной стороной ладони и оттолкнула его от себя так же небрежно, как ребенок отбрасывает надоевшую игрушку.

Тело Кольки глухо ударилось о дощатый пол.

Она подошла к окну и распахнула ставни.

В комнату ворвался ночной ветер с запахом прелой листвы Двуречек. Таня вдохнула полной грудью.

Завтра утром кто-нибудь найдет его здесь — бледного, холодного и высохшего, похожего на осенний листок.

А она… она будет ждать следующего вечера у старого дуба или у поворота к мельнице. Потому что Таня была очень терпеливой хищницей, а Двуречки были полны жизни, которую так приятно было выпить до дна одним долгим глотком вечности.

Бродница

Случилась эта история на реке Воронеж.

Ну по крайней мере, так мне рассказывали старики.

Было это в 1941 году, накануне войны.

Вода в реке была цвета старого олова, и пахла она не тиной, а озоном — предвестником грозы. Иван стоял на шатком деревянном мосту, который его дед называл «последним причалом», и смотрел вниз, на водовороты у быков-опор. Мир казался ему слишком тяжелым, как свинцовый груз, привязанный к ногам.

Он шагнул с края. Не упал — нырнул солдатиком, но река приняла удар жестче, чем он ожидал. Холод был не просто холодом; это было живое существо, древний зверь, сомкнувший челюсти на его груди. Течение подхватило Ивана, закрутило в ледяную карусель и потащило ко дну, туда, где свет растворялся в мутной мгле.

Воздух закончился мгновенно. В лёгких полыхал пожар, а перед глазами поплыли алые круги. Он уже видел лицо матери, искаженное тревогой, слышал далекий смех друзей, которые никогда не узнают, почему он выбрал этот путь. Река шептала ему колыбельную смерти: «Спи, мальчик. Стань песком, стань илом».

И вдруг хватка воды ослабла. Что-то изменилось. Его больше не волокло по дну, а мягко поддерживало. Сквозь толщу воды он увидел её.

Она не плыла, а словно текла вместе с рекой, являясь её частью. Её волосы были сплетением водорослей и лунного света, кожа бледная, почти прозрачная, а глаза… Глаза были глубокими омутами, в которых отражалось небо, которого здесь, внизу, быть не могло. Она смотрела на него без страха или жалости — лишь с тихим, природным любопытством. Это была бродница, хозяйка бродов, та, кто стережет переходы между мирами.

Её тонкие руки обвили его плечи, и Иван почувствовал, как сила возвращается в онемевшие мышцы. Она толкнула его вверх, к поверхности, прочь от вязкого дна. Последнее, что он запомнил, прежде чем вырваться на воздух, — это прикосновение её пальцев к своей щеке, холодное, как первый снег.

Его вынесло на отмель ниже по течению. Он лежал на мокром песке, кашляя и выплевывая воду, чувствуя, как жизнь болезненно возвращается в каждую клетку. А потом он услышал плеск. У самой кромки воды стояла девушка. Обычная девушка в простом льняном платье, которое прилипло к телу, обрисовывая стройный силуэт. Вода стекала с её волос ручьем.

— Ты живой? — спросила она. Голос у неё был звонкий, похожий на звук перекатывающейся гальки.

Иван смог только кивнуть. Он смотрел на неё во все глаза. Она не выглядела ни напуганной, ни удивленной тем, что вытащила из реки утопленника. Она выглядела так, будто сделала самую естественную вещь на свете — вернула заблудившуюся душу домой.

Так началось их лето. Она появлялась всегда неожиданно: сидела на поваленном дереве посреди тумана, танцевала босиком на утренней росе или просто ждала его на том самом мосту, глядя на бегущую воду. Звали её Лана.

Лана знала реку лучше любого рыбака. Она могла сказать, где прячется самый крупный язь, просто опустив руку в воду, и предсказать дождь за час до того, как упадет первая капля. С ней мир становился ярче, звуки — чище, а запахи — насыщеннее. Иван влюбился в неё со всей страстью семнадцати лет, влюбился в эту странную тишину, которая окружала её, в её нездешний взгляд и прохладные ладони.

Но чем ближе они становились, тем отчетливее Иван понимал: она чужая. Иногда, когда она думала, что её никто не видит, она опускалась на колени у берега и разговаривала с водой на языке, которого нет среди человеческих. Однажды он заметил, что она совсем не оставляет следов на влажном песке. А её ноги… Они никогда не мерзли, даже если она часами стояла в ледяной воде родника.

Осень пришла рано, окрасив листья в цвет ржавчины. Их последнее свидание состоялось на их месте — у излучины, где вода замедляла свой бег. Иван принес ей букет поздних астр, но она лишь грустно улыбнулась, глядя, как цветы медленно увядают в её руках.

— Тебе пора уходить, да? — спросил он, сжимая её ладонь. Но её рука выскользнула, как угорь.

— Я не могу уйти отсюда, — прошептала она, глядя на реку. — Это мой дом. Моя кровь. Мои кости сделаны из этого ила. А ты… ты другой. Ты сделан из огня и земли. Если ты останешься, река заберет тебя навсегда. Она ревнует.

— Мне всё равно! Пусть забирает! Лишь бы быть рядом с тобой!

Лана повернулась к нему, и в её глазах-безднах отразилась вся скорбь тысячелетий.

— Нет. Послушай меня. Любовь бродницы — это смерть для живого. Я спасла тебя один раз, чтобы вернуть долг судьбе. Но я не смогу спасти тебя снова. Каждый раз, когда ты будешь приходить сюда, течение будет становиться сильнее. Оно будет звать тебя. И однажды ты не сможешь устоять.

Она подошла к самой воде. Волна лизнула её ступни, и платье стало растворяться, превращаясь в струящуюся серебристую ткань самой реки.

— Прощай, Иван. Помни меня, когда пойдет дождь. Помни тепло моих рук, когда станет холодно. Я буду здесь. Всегда.

Она сделала шаг назад, и вода поглотила её. На поверхности остались лишь расходящиеся круги и последний отблеск чего-то неземного.

Зима сковала реку льдом. Иван часто приходил на тот мост. Он бросал камни в белую твердь и слушал глухой, утробный гул. Он знал, что там, глубоко внизу, спит она. Бродница, чье сердце бьется в такт с течением. Он вырос, уехал в большой город, построил дом, завел семью. Но каждый год, в день своего рождения, он возвращался к этой реке.

Он подходил к краю моста, доставал из кармана гладкий речной камень и клал его на перила. Камень был теплым от его ладони, но казался ледяным. Он смотрел на черную, непрозрачную воду и шептал одно имя:

— Лана…

И ему казалось, что откуда-то из глубины, сквозь километры холодной воды и ила, доносится едва слышный ответ — тихий всплеск или вздох самой реки, говорящий, что его услышали.

Таня и её кругосветный круиз: история о вампире и диетах

Таня, вампир с утонченным вкусом и тягой к здоровому образу жизни, решила, что пора бы ей заняться собой.

Таня — вампир. Но не из тех, что носят плащи и живут в готических замках. Таня — хозяйка крепкого деревянного дома в деревне Двуречки. У неё есть самовар, три чугунные сковородки и соседка Петровна, которая по старой дружбе снабжает её парным гемоглобином. Жизнь Тани была размеренной, как тиканье ходиков на стене, пока однажды ей в почтовый ящик не упал глянцевый буклет.

«Морской круиз „Легенды Балтики“! — гласила обложка. — Посетите места силы, замки с привидениями и шведский стол 24/7».

Таня задумалась. Деревня Двуречки прекрасна, но в ней нет шведского стола. Там есть стол Петровны, но он не шведский, а русский, дубовый и всегда завален соленьями. А тут — шведский! И море. Таня представила, как она стоит на палубе в длинном платье, ветер треплет её волосы (которые она не расчесывала лет триста), а внизу плещется вода. Романтика.

В конце концов, что может быть лучше для похудения, чем кругосветный круиз на шикарном океанском лайнере? Таня упаковала свои чемоданы, взяла с собой пару вечерних платьев и отправилась в путь, полная надежд на новые впечатления.

— Лен, ты со мной? — позвонила она подруге-вампиру.

— Таня, ты с ума сошла? — возмутилась Лена. — Там солнце! Там загар! Я буду сверкать, как диско-шар из страз!

— Там тенты есть. И ночь. И трюм.

— Ладно. Ради трюма я готова рискнуть своей бледностью.

И вот они на борту лайнера «Граф Дракула-младший». Таня стояла на палубе, вцепившись в перила так, будто это были перила её собственного крыльца в Двуречках. Вокруг суетились люди с фотоаппаратами и коктейлями.

На борту царила атмосфера беззаботности: коктейли, танцы и вечерние прогулки по палубе. Таня, обладая вампирской выносливостью, не упускала возможности насладиться всеми прелестями круиза. Она даже завела знакомство с капитаном, который, как оказалось, был настоящим ценителем вампирской эстетики.

— Таня, вы просто светитесь! — говорил он, не подозревая о её истинной природе.

— Танюх, смотри! — Лена махала рукой в сторону горизонта. — Солнце садится! Пора на охоту!

— Не могу… — прохрипела Таня. Её лицо приобрело интересный оттенок — что-то среднее между цветом сырой картошки и старой побелки.

Началась качка. Сначала лёгкая, убаюкивающая. Потом лайнер начал крениться так, что бокалы на столах сами собой исполняли лезгинку.

— Морская болезнь… — простонала Таня, сползая по стенке каюты на пол. — Я вампир! Я не пью воду! Как у меня может быть морская болезнь?!

Лена суетилась вокруг с полотенцем.

— Это всё от стресса! Ты просто не привыкла к такому сервису! Смотри, какой вид из иллюминатора!

Таня подняла мутный взгляд. В иллюминаторе была видна только серая вода и кусок неба, которые менялись местами с частотой раз в три секунды.

— Я хочу домой… В подпол… Там тихо… И не качается… — бормотала Таня.

Вечером был капитанский ужин. Дресс-код: Black Tie. Лена блистала в бархатном платье цвета ночи. Таня же напоминала саму ночь после сильного похмелья. Она сидела за столом, перед ней стояла тарелка с чем-то изысканным (креветки в каком-то соусе), но Таня к ней не притрагивалась.

— Попробуй фуагра, — советовал сосед по столику, упитанный оборотень-бизнесмен из Мурманска. — Отлично помогает при токсикозе.

— У меня не токсикоз… — простонала Таня. — У меня морская болезнь… Я чувствую себя как пакет кефира в стиральной машине…

Официант подкатил тележку с десертом «Пылающий замок». Он поджёг ромовый сироп. Пламя взметнулось вверх.

Запах горелого сахара стал последней каплей.

Таню вынесло из-за стола со скоростью летучей мыши, которой дали пинка. Она неслась по коридорам лайнера, ища спасительный выход на свежий воздух или хотя бы ведро.

Ноги её заплетались о ковролин, который теперь казался живым существом, пытающимся её уронить.

Она выбежала на корму. Холодный балтийский ветер ударил в лицо. Лайнер ухнул вниз с очередной волны.

Таня перегнулась через бортик.

В этот момент ей было абсолютно всё равно: увидит ли её кто-то из команды или нет.

Хоть сам капитан в белом кителе. Хоть водяной с русалками. Ей было плохо так, как не было плохо даже в тот раз, когда она случайно съела три ведра чеснока, думая, что это лук от Петровны для консервации.

Спустя вечность (и три приступа тошноты) Таня нашла в себе силы вернуться в каюту. Лена сидела на кровати и листала журнал «Вампирский глянец».

— Ну как? Полегчало? — участливо спросила подруга.

Таня рухнула на койку и закрыла глаза.

— Знаешь… Я поняла одну вещь… — прошептала она.

— Какую?

— Мой дом… В Двуречках… Он деревянный… Он стоит на сваях… Но он не качается…

Она повернулась на бок и заснула мертвецким сном человека (точнее, не-человека), пережившего сильнейший стресс. А лайнер «Граф Дракула-младший» продолжал плыть сквозь шторм, унося прочь от суровой русской реальности двух кровопийц, одна из которых навсегда зареклась покидать сушу ради шведского стола.

Однако, как это часто бывает в жизни, всё пошло не по плану. Лайнер, как будто следуя законам жанра, потерпел кораблекрушение. Таня, обладая вампирской выносливостью, выплыла на берег, но не одна. Вместе с ней на необитаемом острове оказалась Лена.

— Таня, ты такая загадочная!» — с ходу заявила Лена, подмигивая. «Я просто не могу устоять перед твоими клыками!»

Таня, которая решила, что будет пить кровь лишь раз в месяц, чтобы не набирать вес, в ужасе отшатнулась.

— Лена, я не могу! Я на диете! — пыталась объяснить она.

Но Лена не унималась. Она начала строить шалаш из пальмовых листьев и украшать его цветами, создавая романтическую атмосферу.

— Ты не знаешь, что такое настоящая любовь! — восклицала Лена, пытаясь поцеловать Таню. Таня, в свою очередь, думала о том, как бы ей избежать этой ситуации.

— Лена, я же вампир! Я не могу просто так взять и влюбиться!.

На острове началась настоящая комедия положений. Лена не оставляла попыток соблазнить Таню, а та в ответ лишь пыталась сохранить свою диету и избежать приставаний.

В конце концов, Таня поняла, что на этом острове ей не только не удастся похудеть, но и придётся научиться защищаться от настойчивых ухаживаний.

И вот, в один прекрасный день, когда Лена в очередной раз пыталась поцеловать Таню, та не выдержала и сказала:

— Лена, я тебе не просто вампир, я — вампир с принципами! Если ты не прекратишь, я начну пить кровь каждый день!.

Лена испугалась и отступила.

— Хорошо, Таня, я поняла. Давай просто будем друзьями!».

С тех пор они жили на острове в мире и согласии. Таня продолжала свою диету, а Лена — свои попытки соблазнить её. Но теперь всё было в рамках приличия. И кто знает, может быть, в конце концов, Таня всё-таки откроет своё сердце для любви… или хотя бы для хорошей компании.

«SOS» от вампира, или Морская практика курсантов КМУ

На третий день идиллия закончилась.

— Лена, — сонно спросила Таня, глядя на пальму за окном их бунгало (бунгало они заняли бесхозное). — А почему пальма качается? У нас что, землетрясение?

— Это не пальма, — мрачно ответила Лена, выглядывая в окно. — Это мы. Мы на острове.

Остров был необитаем в том смысле, что на нём не было ни магазинов, ни связи, ни Демонеева с его инструкциями.

Был только песок, кокосы и один очень наглый попугай, который пытался стащить Танину заколку.

— Ну всё, — сказала Таня, когда поняла, что они одни. — Пропали мы. Сгнием тут.

— Мы не сгнием, — поправила её Лена.

Ситуация была патовая. Таня написала на песке огромными буквами: «ПОМОГИТЕ». Буквы смыло прибоем.

— Не тот формат, — вздохнула Лена. — Нужно что-то международное.

Таня взяла палку и нацарапала три заветные буквы: SOS.

— Теперь осталось ждать, — сказала она и села под пальму вязать носки из водорослей. Вязать она умела виртуозно, спицы ей когда-то подарил один граф в 1840-м году.

Ждать пришлось недолго. На горизонте появилось судно. Огромное, белое и явно не рыбацкая шаланда.

Судно называлось «Михаил Корсаков».

Таня с Леной запрыгали так, как могут прыгать только существа с хрупкими суставами и многовековым опытом сдержанности.

— Смотри! Это же круизный лайнер! Нас спасут!

Девушки ни хрена не разбирались в типах судов. Это был не лайнер, а учебное судно для курсантов.

Судно приблизилось. На борту красовалась аббревиатура: КМУ. Таня прищурилась.

— КМУ… Это что? Курсы кройки и шитья?

— Не думаю, — с сомнением протянула Лена.

С корабля спустили шлюпку. В ней сидели молодые люди в белой парадной форме. Увидев на берегу двух дам (одна в сарафане в горошек, другая с клубком водорослей), они синхронно перестали грести и открыли рты.