Латунный бес. Книга 1. "Царапины на зрачках"
- -
- 100%
- +
Латунный бес.
Книга 1. «Царапины на зрачках»
Оглавление
Серия «Латунный бес»
Книга первая: «Царапины на зрачках»
№
Название главы
1
Дело о Вдовьем Смехе
2
Мост Вздохов
3
Мастерская с привидениями
4
Слепой переулок
5
Отражение дождя
6
Там, где дождь поднимается
7
Голос под смехом
8
Песня трамвая
9
Осколки
10
Подземное озеро
11
Голос под водой
12
Что осталось на дне
13
Голос в тумане
14
Аукцион отражений
15
Смех без глаз
16
Коридор без конца
17
Возвращение
18
Архив забытых
19
Тот, кто смотрит изнутри
20
Дверь изнутри
21
За дверью — ты
22
Спрыгнуть в него
23
Город поёт
24
Трещина
25
Карта трещин
26
Тот, кто открывает
27
Гвоздь изнутри
28
Мост Вздохов, второй визит
29
Свечи
30
Трещина в тебе
31
Белое пламя
32
Десять
33
Там, где началось
Аннотация
«Латунный бес: Царапины на зрачках»
Город Верум вырос вокруг Разлома, из которого тянется Бездна. Здесь не бывает тишины: даже ночью слышно, как внизу что-то смеётся. Здесь не бывает пустых зеркал: в каждом живёт либо тень, либо тайна, либо чья-то недосказанная смерть. И здесь не бывает случайных преступлений — только те, что заказывает сама Бездна.
Яромир Савельев — бывший дознаватель Канцелярии, а теперь частный сыщик по прозвищу Латунный бес. У него нет магического дара, зато есть живая латунная рука, своевольное зеркало с духом прорицательницы и правило: не брать дел, от которых пахнет серой и безумием. Но это правило он нарушает, когда в городе вновь раздаётся вдовий смех — тот самый, что пять лет назад едва не свёл его с ума.
Теперь у него всего несколько дней, чтобы понять: кто смеётся по ночам, почему у жертв на зрачках появляются царапины и что за дверь он когда-то открыл — и забыл. Потому что Бездна не прощает. Она ждёт. И на этот раз она зовёт его по имени.
Глава 1. Дело о Вдовьем Смехе
Дождь в Веруме не падал. Он сочился — медленно, тяжело, как масло из трещины в старом механизме. Капли не летели вниз, а висели в воздухе, набухали, сливались в длинные вязкие нити и только потом, будто устав, сползали по стенам, по крышам, по лицам. Город был пропитан этой влагой насквозь — от верхних ярусов, где в тумане прятались шпили, до нижних, где вода уже не капала, а стояла по щиколотку, отражая тусклый свет фонарей.
В башне на восточной окраине было тихо. Только изредка, когда порыв ветра бросал в окно пригоршню дождя, стёкла вздрагивали, и по комнате прокатывался короткий, жалобный звон.
Яромир Савельев сидел в старом кресле, закинув ноги на подоконник. В правой руке он держал кружку с остывшим чаем, в левой — ничего. Левая рука лежала на подлокотнике и стучала. Два быстрых удара. Пауза. Три медленных. Это был не нервный тик, не привычка. Это был Бубен — его латунная рука-паразит, которая жила собственной жизнью и не собиралась с ней расставаться.
— Перестань, — негромко произнёс Яромир.
Рука не послушалась. Она лишь сменила ритм: теперь это было что-то отдалённо похожее на похоронный марш.
— Очень смешно.
В ответ Бубен сжался в кулак, разжался и показал средний палец.
Яромир вздохнул. За годы совместной жизни он привык к характеру этой конечности, но иногда ему казалось, что Бубен ведёт себя наглее иного человека. Впрочем, может, так и было: в этой руке сидело нечто, что однажды вылезло из Бездны и не захотело уходить.
Он допил чай. Пахло в комнате, как пахнет в жилище холостяка, который не ждёт гостей: пылью, старым деревом, сушёной полынью и лёгким запахом машинного масла, который Бубен распространял, когда нервничал. А нервничал он почти всегда.
— Ладно, — сказал Яромир, опуская ноги на пол. — Раз не спится, будем работать.
Он подошёл к столу, выдвинул ящик, достал пачку дешёвых папирос. Прикурил от маленькой искры, вспыхнувшей на кончике указательного пальца правой руки. Дым поплыл по комнате, на мгновение застыл у зеркала, стоявшего в углу, и растаял.
Зеркало молчало. Но Яромир чувствовал, что оно смотрит.
— Доброй ночи, Вася, — произнёс он.
По стеклу медленно, как по запотевшему окну, поползли буквы:
«ТЕБЕ ПИСЬМО»
Яромир нахмурился.
— Какое ещё письмо?
«ПОД ДВЕРЬЮ. С НОЧИ. ОНО ЖДАЛО»
Бубен тут же оживился и выбил по столу тревожную дробь. Яромир посмотрел на дверь. Он точно помнил, что запирал её на два засова. И никаких писем под ней не было.
— Ты уверена?
«Я ВИДЕЛА. ЕГО ПРИНЕС ТОТ, КТО НЕ ХОДИТ»
— Тот, кто не ходит? Это, по-твоему, ответ?
«ЭТО ПРАВДА»
Яромир выругался сквозь зубы. «Тот, кто не ходит» — так в Веруме называли существ, которые не принадлежали этому миру. Они не летали, не ползали, не крались. Они просто появлялись — там, где их не ждали, и исчезали, оставляя после себя холод, запах озона и, как правило, чью-то сломанную судьбу.
Он подошёл к двери, отодвинул засов.
На полу лежал конверт.
Чёрная бумага, плотная, как кожа. Без марки, без адреса. Только сургучная печать с оттиском — дерево с корнями вверх, кроной вниз.
— Знак Перевёрнутого Ясеня, — тихо произнёс Яромир.
«НЕ ОТКРЫВАЙ» — проступило на зеркале.
— Почему?
«ПАХНЕТ ВДОВЬИМ СМЕХОМ»
Он замер. Вдовий смех. Два слова, от которых в Веруме становилось тихо даже в самых шумных тавернах. Это было не просто явление. Это был приговор. Вдова, потерявшая мужа насильственной смертью, начинала слышать во сне его убийцу. Сначала — шаги. Потом — голос. Потом — смех. И она смеялась в ответ. Сначала во сне. Потом наяву. Пока не сходила с ума.
— Значит, тем более надо открыть, — сказал он.
«ТЫ НЕИСПРАВИМ»
— Знаю. Поэтому ты меня и терпишь.
Он сломал печать.
Внутри оказался лист бумаги. На нём — одно предложение, написанное женским почерком, с сильным наклоном влево:
«Латунный бес, я знаю, кто смеётся по ночам. Приходи на Мост Вздохов в полночь. Приходи один. Или не приходи вовсе — тогда смеяться будут над тобой».
Подписи не было. Только внизу, в углу, — маленький рисунок: глаз. Вернее, зрачок. И на нём — тонкие, едва заметные царапины.
Яромир долго смотрел на этот рисунок. Потом перевёл взгляд на зеркало.
— Вася, — тихо сказал он. — Ты помнишь, что такое «царапины на зрачках»?
Зеркало молчало. Потом по его поверхности, как слеза, поползла капля конденсата. И в ней, преломляясь, проступило лицо Василисы.
«ПОМНЮ. ЭТО ТО, ЧТО ОСТАЁТСЯ, КОГДА ОНИ ЗАБИРАЮТ ТВОЁ ПОСЛЕДНЕЕ ВИДЕНИЕ»
Яромир кивнул. Он тоже помнил. Дело пятилетней давности. Женщина, которая смеялась во сне. И царапины на её зрачках, обнаруженные при вскрытии. Царапины изнутри.
Он сложил письмо, сунул в карман плаща.
— Похоже, нас ждут на Мосту Вздохов, — сказал он. — И, судя по всему, мы опять влезаем в дерьмо по самые уши.
Бубен радостно застучал. Предвкушающе. Как ребёнок, которому пообещали конфету.
Зеркало погасло. Но перед тем, как погаснуть, успело вывести:
«ВОЗЬМИ ГВОЗДИ»
Яромир усмехнулся.
— Обижаешь, мать. Он подошёл к столу, выдвинул ящик. Там, на бархатной подушечке, лежали гвозди. Длинные, серебристые, с едва заметной резьбой. Гвозди из лунного серебра. Единственное, что могло запечатать зеркало — или то, что лезет из него.
Он взял три штуки. Взвесил на ладони.
— Ну что, девочки, — произнёс он, обращаясь к Бубену и к зеркалу одновременно. — Пойдём посмотрим, кто там смеётся.
За окном грянул гром. Низкий, раскатистый, будто сама Бездна прочистила глотку. А трамвай, ползущий по мосту, застонал так жалобно, что у Яромира заныли зубы.
Дело началось.
Конец первой главы
Глава 2. Мост Вздохов
До полуночи оставалось три часа. Яромир потратил их с пользой: вычистил гвоздемёт, перебрал патронташ, зашил дыру на плаще, которая появилась сама собой — в Веруме вещи имели обыкновение изнашиваться быстрее, чем им положено по законам физики. Бубен при этом вёл себя на удивление тихо, только иногда дёргал пальцами, как будто перебирал невидимые струны. Это нервировало больше, чем если бы он колотил по столу.
— Может, сыграешь что-нибудь бодрое? — предложил Яромир. — Что-нибудь для поднятия духа.
Бубен показал кукиш.
— Ладно, — вздохнул он. — Тогда сиди и не мешай.
Он подошёл к зеркалу. Василиса не появлялась, но стекло не было пустым: по нему, как по запотевшему окну, стекали тонкие струйки конденсата, складываясь в узор, похожий на карту. Яромир присмотрелся. Это был Мост Вздохов — длинная висячая конструкция, перекинутая через узкую часть Разлома. С обеих сторон — башни-близнецы, заброшенные после того, как там поселилось нечто, что не любит света.
— Знаешь это место? — спросил он.
Стекло дрогнуло. По нему поползли буквы:
«ТАМ ЖИВУТ ТЕНИ. ОНИ УМЕЮТ ЖДАТЬ. НЕ СМОТРИ ВНИЗ»
— Почему?
«ПОТОМУ ЧТО СНИЗУ СМОТРЯТ В ОТВЕТ»
Яромир хмыкнул. Полезный совет. Особенно если учесть, что Мост Вздохов был единственным местом, откуда можно было увидеть дно Разлома без специального оборудования. И, по слухам, те, кто слишком долго смотрел вниз, начинали видеть там лица. Сначала смутно, как отражения в мутной воде. Потом — отчётливо. А потом они переставали видеть что-либо ещё.
— Не буду смотреть вниз, — пообещал он. — Только наверх. На звёзды.
«В ВЕРУМЕ НЕТ ЗВЁЗД»
— Значит, буду смотреть на фонари.
«ФОНАРИ ТОЖЕ СМОТРЯТ»
Яромир закатил глаза.
— Ты сегодня невыносима.
Зеркало на мгновение вспыхнуло мягким зеленоватым светом — это Василиса улыбалась. Потом буквы сменились:
«ЕСЛИ УСЛЫШИШЬ СМЕХ — НЕ ОТВЕЧАЙ»
— А если он спросит?
«ОН НЕ СПРАШИВАЕТ. ОН ЗОВЁТ»
Яромир помолчал. Потом кивнул.
— Понял. Не отвечать. Не смотреть вниз. Не доверять фонарям. Что-нибудь ещё?
«ДА. НЕ ДАВАЙ БУБНУ ТРОГАТЬ ЧУЖИЕ ВЕЩИ»
Яромир покосился на свою левую руку. Бубен изобразил невинность: растопырил пальцы веером и задрожал, будто его обидели.
— Это мы уже проходили, — сказал Яромир. — Ладно. Пора.
Он набросил плащ, проверил, что гвозди лежат во внутреннем кармане, по три на каждый случай. Сунул за пояс гвоздемёт. Надел респиратор — не из-за дыхания Бездны, к нему он давно привык, а чтобы лицо не запомнили случайные свидетели. В Веруме лишние свидетели долго не живут, но лучше перестраховаться.
— Вась, — позвал он уже у двери. — Если я не вернусь до рассвета...
«ТО Я НАЙДУ ТЕБЯ В ОТРАЖЕНИИ ЛУЖИ И БУДУ СМЕЯТЬСЯ НАД ТВОИМ ТРУПОМ»
— Как мило.
«ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я НЕ УМЕЮ ИНАЧЕ»
Он усмехнулся и вышел.
Ночной Верум был другим. Днём он притворялся городом: скрипел колёсами, гудел трубами, торговал, ругался, спешил. Ночью сбрасывал маску и показывал истинное лицо — мокрое, бледное, с провалами улиц, уходящих в туман, как глотки голодных тварей.
Яромир шёл по нижнему ярусу, стараясь держаться ближе к стенам. Фонари горели через один, и те, что горели, давали не столько света, сколько теней. Тени были длинные, неестественно подвижные, и они не всегда повторяли движения своих хозяев. Яромир давно перестал обращать на это внимание. Почти.
Бубен напрягся, когда они проходили мимо старой часовни с облезлым куполом. Пальцы сжались в кулак, большой палец указал в сторону. Яромир остановился.
— Что?
Бубен не ответил — только задрожал мелкой дрожью. Яромир прислушался.
Сначала было тихо. Только дождь шуршал по крышам да где-то далеко стонал трамвай. А потом он услышал.
Смех.
Тихий. Женский. Он доносился из-за угла, из узкого проулка, забитого мусором и старыми ящиками. Смех был мелодичный, переливчатый, будто кто-то щекотал женщину, и она не могла остановиться. Но в нём не было веселья. Только пустота. И безумие.
Яромир медленно повернулся.
В проулке никого не было. Только лужа. Большая, с идеально гладкой поверхностью, не тронутой дождём. И в этой луже отражался фонарь. Но отражение было странное: фонарь стоял не вертикально, а под углом, будто упал. И рядом с ним, в отражении, кто-то стоял. Женщина. В длинном тёмном платье. Лицо было смазано, но поза — напряжённая, как у человека, который прислушивается.
Яромир замер. Василиса предупреждала: не смотреть вниз. Но это была лужа, не Разлом. И всё же...
Он сделал шаг назад. Женщина в отражении повернула голову. Медленно. Слишком медленно для живого человека. И Яромир увидел её глаза.
Вернее, то, что было вместо глаз.
Два тёмных провала, в которых, как в колодцах, что-то шевелилось.
А потом она улыбнулась. И рассмеялась. Прямо в луже, не разжимая губ. Смех пошёл рябью по воде, искажая отражение, и Яромир почувствовал, как холодная волна поднимается по позвоночнику к затылку.
Бубен сжался так, что захрустели суставы.
— Не сейчас, — прошептал Яромир. — Мы на задании.
Он отвернулся от лужи и зашагал дальше, стараясь не ускорять шаг. Ускорение означало бы, что он испугался. А Латунный бес не боится. Латунный бес просто не любит опаздывать.
Мост Вздохов вырос из тумана внезапно, как скелет древнего чудовища. Он был узкий, шагов пять в ширину, и подвешен на цепях, которые позванивали на ветру, хотя ветра не было. Настил из старых досок местами провалился, и сквозь щели поднимался пар — дыхание Бездны. Перила были увиты колючей проволокой, на которой висели высохшие цветы. Кто-то оставлял их здесь для тех, кто ушёл на дно.
Яромир ступил на мост.
Доски скрипнули. Цепи зазвенели громче. Внизу, в глубине, что-то вздохнуло — глубоко, протяжно, как спящий великан. Яромир не посмотрел вниз. Он смотрел только вперёд.
На середине моста, у перил, стояла фигура. Женщина в чёрном плаще с капюшоном, поднятым против дождя. Её лица не было видно, но Яромир узнал бы этот силуэт из тысячи.
— Долго же ты шёл, — сказала она. Голос был хриплый, прокуренный, с лёгкой насмешкой. — Всё ещё любуешься своим отражением в лужах?
— Только когда там отражается что-то стоящее, — ответил Яромир, останавливаясь в нескольких шагах. — А сегодня там была какая-то дама с дырами вместо глаз. Не ты ли часом?
Женщина сняла капюшон. Дождь тут же намочил её тёмные волосы, прилипшие ко лбу. Лицо было красивое, но жёсткое, с острыми скулами и тонкими губами, на которых застыла усмешка. Глаза — серые, как пепел. И очень усталые.
— Я похожа на даму с дырами? — спросила она.
— Нет. Ты похожа на Марту Винтерхальтер, — сказал Яромир. — Которая должна была быть мертва уже пять лет.
Усмешка сползла с её лица.
— А ты всё такой же проницательный, Савельев. И такой же грубый.
— Грубость — моя вторая натура. Первая — любопытство. И сейчас оно заставляет меня спросить: какого чёрта ты жива и зачем притащила меня сюда?
Марта отвернулась к перилам. Её пальцы сжались на мокром металле.
— Потому что началось снова, — сказала она. — То, что мы не закончили. То, из-за чего меня не стало.
— Не стало? — Яромир хмыкнул. — Ты выглядишь вполне осязаемой.
— Для тех, кто смотрит прямо. Но если ты посмотришь на меня в зеркало...
Она не договорила. Яромир и сам понял. Он медленно вытащил из кармана маленькое карманное зеркальце — обычное, без магии, но в Веруме даже обычные зеркала иногда показывали лишнее. Направил на Марту.
В зеркале была пустота. Только мост, дождь и перила. Никакой женщины.
Яромир медленно убрал зеркальце.
— Так вот почему ты написала «приходи один». Ты не можешь войти в комнату с зеркалом. Василиса бы тебя не впустила.
— Василиса, — Марта усмехнулась. — Значит, она всё ещё с тобой. Я думала, ты её продал.
— Продал? — Яромир нахмурился. — С чего бы?
— Потому что за неё предлагали целое состояние. За дух прорицательницы в зеркале. Ты разве не получал предложение?
Яромир промолчал. Он получал. И не одно. Каждое сжёг в печке, не читая.
— Я не продаю тех, кто меня терпит, — сказал он наконец. — Но вернёмся к делу. Кто смеётся по ночам?
Марта посмотрела на него долгим взглядом. Потом перевела его вниз, на Разлом. И впервые за весь разговор в её голосе появился страх.
— Ты помнишь то дело? Пять лет назад? Женщина, которая смеялась во сне. Её звали Аглая. Она была вдовой часовщика с верхнего яруса. Мы тогда решили, что её убил муж. Нет, не перебивай. Мы ошиблись. Её убило то, что смеётся. То, что живёт в Разломе. Оно смеётся голосами тех, кого забирает. И оно забирает не тела, а время. Час за часом. Пока жертва не становится пустой. Пока от неё не остаётся только смех и царапины на зрачках.
— И ты, — тихо сказал Яромир, — стала одной из них?
Марта покачала головой.
— Нет. Я стала той, кто слышит. После того как оно меня коснулось, я перестала отражаться. Но начала слышать. Всех. Каждую ночь. Их смех. Их крики. Их последние слова. И я знаю, что оно снова поднялось. Оно выбрало новую жертву.
— Кто?
Марта повернулась к нему. В её серых глазах отразился свет далёкого фонаря. И на мгновение Яромиру показалось, что вместо зрачков у неё — те самые царапины.
— Моя дочь, — сказала она. — Оно выбрало мою дочь. И если ты не поможешь, через три дня от неё останется только смех.
Яромир посмотрел на Бубен. Рука лежала неподвижно, но большой палец медленно, едва заметно, провёл по указательному — жест, который у них означал: «Она не врёт».
— Ладно, — сказал Яромир. — Рассказывай всё. С самого начала. И на этот раз постарайся не исчезать в самый интересный момент.
Марта улыбнулась. Но улыбка вышла кривая, как отражение в треснувшем зеркале.
— Ты даже не представляешь, как я ждала этих слов, Бес.
Дождь усилился. Где-то за их спинами, в проулках, снова послышался смех. На этот раз — ближе.
Конец второй главы
Глава 3. Мастерская с привидениями
Мастерская дочери Марты находилась на среднем ярусе, в доме, который выглядел так, будто его собрали из обломков трёх разных зданий. Крыша — с готического особняка, стены — с фабричного цеха, а окна — с какого-то зимнего сада, потому что стёкла были разноцветные, в свинцовых переплётах, и напоминали витражи. Всё это тонуло в тумане, который здесь был гуще обычного, и пахло не то краской, не то горелым сахаром.
— Симпатичное место, — сказал Яромир, разглядывая фасад. — Если смотреть на него через пол-литра настойки.
— Это была мастерская моего отца, — отозвалась Марта. — Айрис переделала её под себя. Она говорила, что здесь «дышится иначе». Я не понимала, что это значит. Теперь боюсь, что понимаю.
— И что же это значит?
— Здесь Бездна ближе. Не физически. Тоньше грань. В этой части города сны и явь смешиваются, если не носить обереги. Айрис оберегов не носила. Она их создавала. Для других. А сама ходила без защиты, потому что считала, что «страх притягивает тьму».
— Умная девочка, — пробормотал Яромир. — Жаль, что неправая.
Он толкнул дверь. Она была не заперта — и это было плохим знаком. В Веруме не оставляют двери открытыми. Даже те, кому нечего терять, закрываются на ночь. Иначе в дом зайдёт не вор, а нечто похуже.
Внутри было темно, но темнота была не обычная. Она была настоявшаяся — плотная, как кисель. Яромир щёлкнул пальцами правой руки, и на кончике указательного вспыхнул огонёк. Маленький, синеватый, но его хватило, чтобы разогнать мрак на пару шагов вокруг.
Мастерская выглядела так, будто её покинули в спешке. На длинном верстаке — ворох инструментов, шестерёнки всех размеров, мотки медной проволоки, осколки кристаллов, которые здесь называли «слезами Бездны». На стенах — чертежи, исписанные мелким убористым почерком, с пометками на полях вроде: «не сходится», «проверить на себе», «слишком громко в ушах». Под потолком висели незаконченные механизмы — птицы, пауки, какие-то хитроумные конструкции, похожие на скелеты насекомых.
— Мило, — сказал Яромир. — Очень мило. Прямо логово безумного изобретателя.
— Айрис не была безумной, — резко сказала Марта.
— Я и не говорю, что была. Я говорю, что интерьер напоминает. Разница есть.
Бубен дёрнулся. Яромир проследил за его пальцем. В углу, у окна, стоял манекен. Старый, деревянный, с трещиной на лице. Такие используют портные, но этот явно использовали не по назначению: на груди у него был прибит циферблат, а из плеч торчали пружины, как будто кто-то пытался заставить манекен двигаться.
— Это её «ассистент», — пояснила Марта. — Она звала его Филимон. Айрис говорила, что он помогает ей «держать ритм».
— Какой ещё ритм?
— Не знаю. Я в её дела не лезла. Она была взрослой. И очень талантливой.
Яромир подошёл к манекену. Тот стоял неподвижно, но Яромиру показалось, что трещина на лице стала шире, чем была секунду назад. Бубен потянулся вперёд, ладонью вверх, как будто хотел коснуться циферблата.
— Не надо, — предупредил Яромир.
Бубен не послушал. Он цапнул циферблат и сорвал его с груди манекена. Раздался треск, и по комнате прокатилась волна холода. Затем — тишина. А потом манекен медленно, с жутким скрипом, повернул голову к Яромиру.
— Ох ты ж, — вырвалось у него.
Голова повернулась до упора, как у совы. И в пустых глазницах манекена зажглись два зелёных огонька. Он открыл рот — в буквальном смысле: нижняя челюсть отвалилась, как у сломанной куклы, и оттуда вырвался звук. Не крик. Не скрип. А смех. Тот самый. Вдовий. Переливчатый, холодный, идущий откуда-то из глубины.
Марта отшатнулась.
— Это он! — крикнула она. — Это его голос!
Яромир не стал дожидаться, пока манекен сделает что-то ещё. Он выхватил гвоздемёт и выстрелил. Серебряный гвоздь вошёл точно в центр циферблата, который всё ещё сжимал Бубен. Манекен задрожал, заскрежетал, а потом затих. Огоньки в глазницах погасли.
Тишина.
— Ну? — Яромир посмотрел на Бубен. — Доволен?
Бубен разжал пальцы. Циферблат упал на пол и разбился. Внутри оказалось нечто странное: не шестерёнки, а комок спутанных чёрных нитей, похожих на волосы. Они шевелились, как живые, и пахли палёным.
— Это прядь, — прошептала Марта. — Человеческие волосы. Закрученные вокруг оси времени.
— Что?
— Айрис экспериментировала с «часами наоборот». Она хотела понять, можно ли повернуть время вспять. Не физически, а в памяти. Чтобы воскрешать воспоминания. Она говорила, что в Разломе время течёт иначе. Что там можно «подобрать» то, что уже ушло.
Яромир посмотрел на неё долгим взглядом.
— Твоя дочь хотела подобрать время? Из Бездны?
— Да.
— И, судя по всему, она это сделала.
Марта закрыла лицо руками.
Они обыскали мастерскую. Нашли дневник Айрис — потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте, исписанную уже знакомым почерком. Яромир открыл последнюю запись. Там было всего две строки:
«Оно приходит, когда я закрываю глаза. Оно смеётся моим голосом. Я боюсь, что скоро разучись смеяться сама».
Ниже — рисунок. Тот же, что и на письме: глаз с царапинами на зрачке.
— Это началось за неделю до исчезновения, — сказала Марта, заглядывая через плечо. — Я не знала. Она не говорила. Она вообще мало говорила в последнее время.
— А это что? — Яромир указал на стопку писем на краю верстака. Они были перевязаны бечёвкой. Адреса не было. Только одно слово на конверте: «Ему».
— Не трогай, — попросила Марта.
— Поздно.
Яромир сломал печать. Внутри оказался лист бумаги с единственной фразой:
«Если ты читаешь это, значит, я уже не дышу. Латунный бес, не верь тем, кто смеётся. Они не те, кем кажутся. И я — не та, кем стану».
Яромир перечитал. Потом ещё раз. Медленно.
— Значит, она знала, что ты придёшь, — тихо сказал он. — И оставила тебе весточку.