Ведьма из Подмосковья. Книга 1. Тридесятая улица, дом 1

Глава

Аннотация

Говорят, если тебе плохо, и ты не знаешь, куда идти, лес сам выведет тебя к дому на Тридесятой улице. Но не каждый найдёт туда дорогу. И не каждый захочет.

Алиса Митрофанова о таком доме не слышала. Она вообще слышала только одно: «Митрофанова, где отчёт?!». Ей было двадцать семь, она снимала комнатку в Люберцах, ненавидела вторники и не верила в чудеса. Но однажды в сквере она купила незнакомой бабке бутылку воды. Всего лишь воды. А получила — дар, дом в лесу и двух невыносимых соседей: домового, который не выносит пылесос, и кота, который считает себя главным.

Теперь у неё нет отчётов. Зато есть приём посетителей.

Дело № 1.Куры поют матерные частушки. Молоко исчезает из запертого погреба. Двор усыпан светящимися розовыми перьями.

Дело № 2.Из пола в спальне растёт берёза. Из стен — одуванчики. Под фундаментом кто-то поёт.

Дело № 3.У девушки крадут сны. У парня — проклятое кольцо, которое каждую ночь будит его выстрелом на дуэли.

Дело № 4.Русалка забирает голос у ребёнка. Сонная тень выпивает сны старухи. Призрак офицера не может уйти с места своей смерти.

И все просят помочь.

Но настоящая беда приходит, когда Алиса понимает: её дом — последний свободный узел силы в Подмосковье. И за ним уже выехали. С документами. С деньгами. И с боевыми дубинами, пахнущими Пустошью. Маргарита Гольц, владелица магического салона «Лунный свет», не верит в «бесплатную помощь». Она верит в прибыль. И в то, что любой дом можно купить. Особенно если у него нет кадастрового номера. Но, Алиса Митрофанова больше не боится. Потому что однажды она уже ответила на самый важный вопрос. Вопрос был: «Что такое дом?». И её ответ понравился печи. А, ещё у неё есть кот, который умеет кусаться, домовой, который умеет ворчать так, что даже леший приходит советоваться, и земля, которая заключила с ней договор навсегда.

Первая книга серии «Тридесятая улица» — это уютное городское фэнтези с русским характером, где магия живёт рядом, а за каждым поворотом ждёт то ли чудо, то ли новая загадка.

Оглавление

Глава 1.Пленница вторника

Глава 2.В которой клиенты переступают порог, а Алиса учится слушать

Глава 3.В которой Алиса прибывает в Выселки и узнаёт, что у страха глаза велики, а у проблем — длинные уши

Глава 4.В которой наступает рассвет, и Алиса знакомится с существом

Глава 5.В которой Алиса возвращается домой, а прошлое напоминает о себе

Глава 6.В которой на пороге появляется незнакомка, а Алиса узнаёт, что у Серафимы были враги

Глава 7.В которой Алиса делает первые шаги в магии, а прошлое стучится в двери

Глава 8.В которой ночной гость приносит вести, а Алиса принимает вызов

Глава 9.В которой Алиса учится слушать, а лес приводит нового гостя

Глава 10.В которой Алиса ступает за грань, а Навь показывает своё лицо

Глава 11.В которой Алиса возвращается с победой, а Дом задаёт новый вопрос

Глава 12.В которой ночь перед испытанием приносит откровения, а прошлое перестаёт быть тайной

Глава 13.В которой Алиса отвечает на третий вопрос, а Дом обретает хозяйку

Глава 14.В которой Алиса идёт к Чёрному ручью, а лес показывает свои шрамы

Глава 15.В которой Заряна рассказывает свою историю, а Алиса учится отличать правду от лжи

Глава 16.В которой на пороге появляется чиновник, а Алиса узнаёт, что магия и закон редко ходят рука об руку

Глава 17.В которой Алиса готовится к договору, а прошлое Заряны напоминает о себе

Глава 18.В которой Алиса отвечает на вопрос, а земля принимает новую клятву

Глава 19.В которой приходят новые гости, а Алиса впервые покидает лес после договора

Глава 20.В которой Алиса спускается в Навь, встречает русалку и узнаёт цену голоса

Глава 21.В которой Алиса возвращает голос, а Гольц наносит удар

Глава 22.В которой Алиса узнаёт, что сны можно украсть, а тишина бывает громче крика

Глава 23.В которой Алиса узнаёт, что закон — не единственный способ борьбы, а лес умеет хранить свои тайны

Глава 24.В которой на Тридесятую улицу приходит беда, а Алиса узнаёт цену защиты

Глава 25.В которой Алиса узнаёт, что у каждого дома свой дух, а у каждого духа — свой характер

Глава 26.В которой Алиса узнаёт, что самое страшное проклятие — это то, что мы носим в себе, а сны иногда снятся не нам

Глава 27.В которой Алиса узнаёт, что любовь сильнее смерти, а сны иногда помнят то, что забыли мы

Глава 28.В которой Алиса узнаёт, что старые вещи умеют помнить, а подземный гул слышат не только ведьмы

Глава 29.В которой карта оказывается не той, чем кажется, а под Москвой просыпается не только Существо

Глава 30.В которой Алиса спускается под землю, а тьма обретает голос

Глава 31.В которой Алиса говорит с тем, что за дверью, а Гольц узнаёт, что не всё можно купить

Глава 32.В которой дом становится садом, а сад — домом, и всё это не к добру

Глава 33.В которой Алиса возвращает то, что было взято, и получает то, о чём не просила

Ведьма из Подмосковья.

Книга 1: «Тридесятая улица, дом 1»

Глава 1. Пленница вторника

Ненависть, как это часто бывает, не озаряет вспышкой, а просачивается медленно, капля за каплей. У Алисы Митрофановой ненависть имела цвет и звук. Цвет был тошнотворно-жёлтым — как выгоревшая на солнце институтская методичка по бухгалтерскому учёту, которую она до сих пор хранила на антресолях, словно напоминание о крушении надежд. А звук — визгливой трелью китайского будильника, разрывающего тишину ровно в 6:45.

Каждое утро было маленькой смертью.

Она не открыла глаза. Не было сил. Она просто лежала, уткнувшись носом в подушку, которая пахла кондиционером для белья «Альпийские луга» — ещё один обман, ведь за окном были не луга, а забитая машинами парковка и серые громады человейников. Алиса физически, кожей, ощутила, как в комнате сгущается та особая, удушливая тишина, которая бывает перед тем, как включится отопление. По картонной стене, отделявшей её от комнаты соседа-студента, пробежала вибрация — там что-то упало, кажется, стопка учебников. И снова тишина.

Алиса Митрофанова. Даже фамилия у неё была какая-то... нелепая. Деревенская, основательная, словно лапоть. Она плохо сочеталась с офисным дресс-кодом и мечтами о чём-то большем. В школе её дразнили «Митрофановной», и она ненавидела это. Теперь же, в свои двадцать семь, Алиса почти смирилась. Фамилия была единственным, что связывало её с семьёй, с бабушкой, которая когда-то учила её различать травы, и с той жизнью, где небо было высоким и звёздным, а не перечёркнутым проводами.

Ей было двадцать семь. В зеркале, перед которым она через полчаса будет наносить дежурный мазок туши, жила незнакомая уставшая женщина. Алиса помнила ту девушку, которая десять лет назад приехала из маленького Зарайска покорять Москву. Та девушка носила яркие шарфы, любила запах нагретой солнцем хвои и смеялась так, что оборачивались прохожие. Теперь же в зеркале отражался человек-функция. Русые волосы, которые раньше развевались на ветру, теперь были стянуты в тугой, безжалостный узел на затылке. Такой узел, как шутила (горько, про себя) Алиса, затягивают на душе покойника. Единственное, что не удалось убить буднями — это глаза. Большие, болотно-зелёные, они до сих пор хранили на дне зрачков какую-то затравленную, но живую искру. Именно её она и пыталась загасить кофе.

Кофе был отвратительным. Самый дешёвый, растворимый, в банке с облезшей этикеткой. Она заваривала его кипятком из старого электрического чайника, на стенках которого наросла накипь. Этот кофе не бодрил — он наказывал. Горечью, кислым привкусом, неприятным теплом в желудке.

Офисная форма встретила её молчаливым укором. Белая блузка из не дышащей синтетики. Серая юбка-карандаш, которая немного жала в талии (привет, сидячий образ жизни и печеньки на корпоративных чаепитиях). Колготки, которые она неизменно цепляла ногтем, надевая впопыхах. Это была не одежда. Это был бронежилет. Скафандр для выхода в агрессивную среду под названием «ООО СтальСтройИнвест».

Дорога.

Маршрутка была набита битком. Алиса стояла, вцепившись в грязный поручень, и покачивалась в такт неровной езде. Её лицо находилось на уровне чьего-то рюкзака, от которого пахло кожзамом и школьной столовой. Вокруг были такие же сонные, серые лица. Девушка в розовом пуховике сосредоточенно ковырялась в телефоне, мужчина в помятой куртке спал, уткнувшись лбом в стекло. Это был не транспорт, это был конвейер по доставке человеческого ресурса с точки А в точку Б.

Где-то там, за окнами, просыпалась весна. По крайней мере, так утверждал календарь. Солнце пыталось пробиться сквозь мутные, немытые стёкла маршрутки, бросая на лица пассажиров бледные, размытые пятна света. Алиса смотрела на эти тени и вспоминала, как в детстве бабушка учила её различать запахи трав. «Вот это, Алиска, зверобой, от девяноста девяти болезней. А это душица — сердцу отрада». Теперь же всё, что она различала — это синтетический ароматизатор «морской бриз», висевший в салоне.

Ей вдруг безумно, до дрожи в коленях, захотелось вдохнуть настоящего воздуха. Не того, что пахнет бензином и пылью, а того, что настоян на талой воде и набухающих почках. Но она знала, что это невозможно. Её мир был ограничен пыльной юккой в углу офиса и кактусом на подоконнике её съёмной комнаты, который упорно отказывался цвести.

Офис.

Офис «СтальСтройИнвеста» располагался на девятом этаже типового бизнес-центра. Огромный опенспейс, залитый холодным, мёртвым светом люминесцентных ламп. Гул компьютеров, стук клавиатур и непрекращающиеся телефонные трели. Алиса села за свой стол — стандартную ячейку с серыми перегородками. Здесь не было ничего личного. Только монитор, клавиатура, стаканчик с логотипом фирмы и стопка бумаг.

— Митрофанова! — голос Светланы Эдуардовны прорезал гул, как скальпель. Начальница стояла в дверях своего кабинета-аквариума. Это была женщина неопределенного возраста, с причёской «осыпавшаяся укладка», которую она фиксировала таким количеством лака, что волосы напоминали шлем. Её губы, обведённые ярко-малиновым контуром, были поджаты. — Ты смету за второй квартал подготовила? Почему я не вижу её на столе?

Алиса вздрогнула. Смета. Она работала над ней до двух часов ночи.

— Да, Светлана Эдуардовна, она готова, я сейчас распечатаю, — пробормотала она, суетливо нажимая на клавиши.

— «Готова» у неё. — фыркнула начальница, скрестив руки на объёмной груди. — Если там опять будут ошибки, как в прошлый раз, пеняй на себя. Мы не благотворительность, Митрофанова. Ты должна радоваться, что у тебя вообще есть эта работа. В твоём возрасте и без профильного образования...

Она не договорила, но смысл был ясен. Развернувшись на своих высоченных шпильках, она ушла в кабинет, оставив за собой шлейф горьковато-сладких духов и чувство унижения. Алиса сидела, тупо глядя в экран. Щеки горели. Слова начальницы хлестнули по самому больному. Да, она была благодарна за эту работу. За возможность платить за комнатушку и покупать еду. Но была ли она рада? Рады были те, кто гулял в парке, кто рисовал, кто любил. А она просто существовала, отбывая повинность.

Именно в этот момент, глядя на колонку цифр, которая расплывалась перед глазами, Алиса Митрофанова впервые за долгое время подумала не о том, как выполнить план, а о том, как она устала. Смертельно, беспросветно устала быть винтиком.

Сквер и встреча.

Решение прогуляться до дальней остановки пришло спонтанно. Просто ноги отказывались нести её в душную подземку. Хотелось оттянуть момент возвращения в пустую квартиру, где её ждал только включенный телевизор для фона. Она вышла из офиса и, поёживаясь от промозглого весеннего ветра, направилась к старому скверу, зажатому между панельными башнями.

Сквер был островком старой, умирающей жизни. Высокие, корявые тополя тянули к небу свои узловатые ветви, на которых только-только начинали набухать липкие почки. Под ногами хрустела прошлогодняя, неубранная листва. В центре сквера, на облезлой скамейке, одиноко сидела старуха. Она, казалось, была частью этого пейзажа, такой же старой и лишней в мире стекла и бетона. Чистенький ситцевый платок, туго завязанный под подбородком, тёмное драповое пальто с потёртым цигейковым воротником. На ногах — стоптанные туфли. В руках она держала странную авоську, сплетённую из толстых суровых нитей, которая была туго набита какими-то свёртками.

Алиса хотела пройти мимо. У неё выработался иммунитет к попрошайкам и уличным торговцам. Но старуха подняла на неё глаза, и Алиса замерла. Глаза были выцветшими, серо-голубыми, но из них исходила такая властная, спокойная сила, что пройти мимо было невозможно.

— Дочка, — голос оказался на удивление звонким и чистым, без старческой дребезжащей хрипотцы. — Дай попить. Жажда замучила. Вон, в киоске водичка. Купи, Христа ради.

Это было сказано не как просьба, а как констатация факта. Алиса, словно под гипнозом, кивнула и пошла к киоску. Купила бутылку обычной питьевой воды без газа. Свинтила крышку и с почтением, которое сама себе не могла объяснить, протянула старухе. Та взяла бутылку и начала пить медленно, маленькими глотками, закрыв глаза от удовольствия. Кадык на её тонкой, морщинистой шее ритмично двигался. Напившись, она вытерла рот платком и вдруг цепко, неожиданно сильно ухватила Алису за запястье.

— Дай-ка взглянуть, — пробормотала она, поворачивая Алисину ладонь к свету.

Её сухие, тёплые пальцы скользнули по линиям на ладони. Это было не щекотно, а словно по коже пробегал слабый электрический ток.

— Ах ты ж горе моё луковое, — вздохнула старуха, покачивая головой. — Чаша-то пустая. Пересохла. Сила-то роду семиколенного, древняя, а ты её в сметы свои закатала, в цифры эти бездушные. Вся искра ушла в подполье. Фамилия твоя, Митрофанова, — это не кличка позорная, это ключ. В ней корень и сила земли.

Алиса оторопела. Слова были бредовыми, но в груди у неё вдруг что-то болезненно сжалось, словно откликнувшись на правду. Фамилия, которую она всю жизнь считала обузой, вдруг прозвучала гордо.

— Какая сила? Вы о чём, бабушка? — спросила она, пытаясь высвободить руку, но хватка была железной.

— Ведьмовская, внучка, ведьмовская. Ты — преемница моя. Я, Серафима, ухожу. На покой пора. А тебе — наследство принимать.

С этими словами она залезла в свою бездонную авоську и извлекла на свет предмет, от которого повеяло чем-то древним и торжественным. Это была свеча. Не аккуратная церковная, а оплавленный, неровныйогарок, перевитый суровой ниткой. Воск был глубокого, изумрудно-зелёного цвета, внутри него были вкраплены какие-то сухие травинки и, кажется, крупицы земли. В наступающих сумерках свеча, казалось, слабо светилась изнутри.

— Не надо мне ничего, — запротестовала Алиса, чувствуя, как липкий страх подступает к горлу. — Я не ведьма. Я бухгалтер.

— Бухгалтер! — фыркнула Серафима, и в этом смешке Алисе почудился далёкий раскат грома. — Ты — стихия, которую загнали в бухгалтерскую книгу. На, держи. Дар прими, а с работой твоей покончено. Дом тебя ждёт, на Тридесятой улице, владение один. Хозяйка ты теперь там. Андрона не обижай, он хоть и ворчун, но верный. И Мирону скажи, чтоб сметаны не воровал, а просил.

Она буквально вложила огарок в Алисину руку. В то же мгновение мир вокруг пошатнулся. Обычный городской шум — сигналы машин, гул трассы — стих, словно выключенный рубильником. Вместо него Алиса услышала тишину. Густую, наполненную жизнью тишину леса. Она услышала, как где-то вдалеке стучит дятел, как капает с ветки талая вода, как шумят верхушки огромных, чёрных от времени елей. Запах бензина исчез, вытесненный пряным, смолистым ароматом хвои, смешанным с запахом сырой земли и дыма. Перед внутренним взором, как видение, возник бревенчатый дом с высокой, причудливой трубой. Его окна светились мягким, живым, жёлтым светом.

Алиса хотела закричать, но не смогла. Сознание, не выдержав накала ощущений, погасло, сворачиваясь в тугую, темную спираль. Она видела, как старуха поднялась со скамейки, как одёрнула пальто и зацокала стоптанными туфлями по асфальту, удаляясь в сгущающиеся сумерки, словно растворяясь в воздухе.

Часть вторая. Волшебный Дом

Пробуждение было долгим и тягучим, как подъём со дна глубокого, тёплого озера.

Сначала к Алисе вернулись звуки. Где-то совсем рядом, на грани слышимости, что-то мерно потрескивало — словно рассыхались старые доски под чьими-то осторожными шагами. Потом она услышала, как гудит пламя в печи, как заслонка издаёт едва уловимый металлический вздох, как где-то высоко под потолком шелестят сухие травы. И наконец — низкое, утробное мурчание, больше похожее на работу хорошо отлаженного тракторного двигателя.

Потом пришли запахи. И они были оглушительными. Древесный дым — не едкий, а сладковатый, берёзовый. Сухое разнотравье: мята, зверобой, лаванда, и ещё десятки оттенков, которые она не могла распознать, но которые отзывались где-то в глубине памяти. Воск. Тёплая шерсть. Парное молоко и свежеиспечённый хлеб.

Алиса боялась открывать глаза. Ей казалось: стоит поднять веки, и наваждение рассеется, а она снова окажется в своей съёмной комнатушке под визг китайского будильника. Но мурчание стало громче и настойчивее, а потом что-то влажное и шершавое проехалось по её носу.

Она чихнула и распахнула глаза.

Над ней нависала морда. Огромная, круглая, серая, как грозовая туча, с широченными подусниками и длиннющими, в два пальца толщиной, усами. Уши венчали изящные тёмные кисточки, какие бывают у диких рысей. Но самое поразительное — это глаза. Два янтарно-жёлтых фонаря, которые смотрели на неё с выражением глубочайшего, снисходительного любопытства. Вертикальные зрачки то сужались, то расширялись, изучая её лицо.

— Очухалась, Митрофанова, — произнесла морда низким, с лёгкой хрипотцой баритоном. — А я уж думал, бабка Серафима с дозировкой напутала, наследницу насмерть пришибла. Вот был бы скандал на всё Тридесятое царство.

Алиса завизжала. Пронзительно, отчаянно, как девчонка. Она попыталась сесть, но огромная лапа — мягкая, но неумолимо тяжёлая, как мешок с песком, — легла ей на грудь и прижала обратно к лавке.

— Тихо, тихо, — прогудел кот. — Во-первых, стёкла. Стекла у нас старинные, слюдяные, им двести лет в обед. Звонкие — жуть. Зачем пугать понапрасну? Во-вторых, что за манеры — визжать в присутствии незнакомого кота? Где твоё городское воспитание?

Алиса замолчала, судорожно хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то у горла. Она лежала на широкой деревянной лавке, застеленной толстым лоскутным одеялом, и смотрела в жёлтые глаза, не в силах отвести взгляд. Кот, удовлетворившись наступившей тишиной, убрал лапу и сел, обернув хвостом передние лапы. Теперь он был похож на огромную, мохнатую статую — изваяние какого-то древнего кошачьего божества.

— Вот так-то лучше, — одобрил он. — Меня, кстати, Мирон зовут. Можно без отчества, я не настаиваю. Я здесь, с твоего позволения, что-то вроде заведующего хозяйственной частью. Ну, и советник по особым вопросам.

Алиса облизнула пересохшие губы. Слова застревали в горле, как сухие крошки. Она снова огляделась, на этот раз более осмысленно.

Она находилась в просторной горнице. Это было не просто помещение — это было сердце дома. Стены, сложенные из толстых, потемневших от времени сосновых брёвен, дышали историей. В пазах между ними серебрился высушенный мох. Пол, сбитый из широких половиц, был отшлифован до блеска сотнями, а может, и тысячами шагов — но не лаковый, не искусственный, а живой, тёплый, укрытый кое-где домоткаными половиками в красную и синюю полоску.

Справа от неё, занимая едва ли не четверть комнаты, высилась печь. Это было настоящее архитектурное сооружение — побеленная, с просторной лежанкой наверху, куда вели два приступка. На лежанке лежала овчина и пара подушек в наволочках с кружевной вышивкой. В открытую заслонку было видно, как пляшут и корчатся на поленьях золотые язычки пламени, отбрасывая на стены причудливые, живые тени. От печи исходило ровное, ласковое тепло, которое не обжигало, а мягко окутывало, прогоняя озноб.

Слева, у стены, стоял огромный дубовый стол. Не магазинный, собранный из ДСП на шурупах, а настоящий, ручной работы — массивный, с толстенной столешницей, на которой виднелись следы ножа и старые, выжженные чем-то горячим круги. Вокруг стола чинно стояли четыре стула с высокими резными спинками. На столе, в глиняной плошке, лежали яблоки — самые обычные, но их аромат смешивался с запахом трав и дыма, создавая удивительный, уютный букет.

Но главное было над головой. Потолка в привычном понимании не было. Вместо него под самой крышей, на перекрестьях мощных балок, гроздьями висели травы. Огромные, пышные пучки — одни уже высохшие, золотисто-соломенные, другие ещё хранили бледную, приглушённую зелень. Они свисали вниз, перевязанные суровыми нитками, и при каждом движении воздуха начинали тихо, задумчиво перешёптываться, наполняя горницу пряным, чуть горьковатым духом.

В углу, слева от печи, темнел громадный, окованный медными полосами сундук. Крышка его была приоткрыта, и оттуда выглядывал край какой-то пёстрой ткани. Над сундуком, на стене, висели связки лука и чеснока, а рядом — какие-то засушенные коренья, похожие на скрюченные, узловатые пальцы.

Окна были небольшие, забранные не стеклом, а чем-то, напоминающим слюду — пластины желтоватого, полупрозрачного минерала в частом деревянном переплёте. Они не давали чёткой картинки, но мягко рассеивали свет, наполняя комнату тёплым, медовым сиянием. За окнами угадывались тёмные силуэты елей — значит, дом и правда стоял в лесу.

— Нравится? — раздался из-за печи скрипучий, но не лишённый своеобразной мелодичности голос. — Серафима любила, чтоб всего в достатке было. И трав, и углов, и укромных местечек.

Алиса вздрогнула и повернула голову. Из-за печи, из тёмного закутка, которого она сразу не заметила, выбралось существо.

Оно было маленьким — не выше годовалого ребёнка, — но сложённым на удивление ладно и крепко, как молодой дубок. У него была большая, непропорционально крупная голова, покрытая копной совершенно седых, пушистых волос, которые торчали во все стороны, словно одуванчик. Лицо — морщинистое, но не стариковски-дряблое, а какое-то... выделанное, как старая кожа, хранящая отпечаток лет. Глаза — маленькие, блестящие, цвета тёмного мёда — смотрели из-под густых, кустистых бровей с выражением ворчливого, но не злого беспокойства. Нос картошкой, а рот почти полностью скрывался в пшеничного цвета усах и окладистой бороде, которая спускалась почти до пояса.

Одет он был в чистую, хоть и старенькую, косоворотку, подпоясанную витым шнурком с кистями, и в широкие порты, заправленные в самые настоящие, миниатюрные лапти. В руках он держал глиняную кружку, от которой поднимался лёгкий пар, пахнущий мёдом, мятой и чем-то неуловимым.

— Андрон, — представился он, шаркая лаптями по половицам. — Домовой. Здешний. При прежней хозяйке триста лет без году неделя отслужил.

Он подошёл ближе и с неожиданной для такого маленького роста силой и ловкостью взобрался на лавку у Алисиных ног. Протянул ей кружку.

— Испей, хозяйка. С нервами полегчает. Взвар по особому рецепту — Серафима сама составляла. На семи травах, на меду, да на водице ключевой.

Алиса машинально приняла кружку. Пальцы коснулись тёплой, шершавой глины, и это простое, осязаемое ощущение вдруг привело её в чувство лучше всяких слов. Это был не сон. Сон не мог быть таким тёплым, таким пахучим, таким... реальным. Она поднесла кружку к губам и сделала глоток.

Вкус был странный. Сладкий, но не приторно. Травяной, но без горечи. Он разливался по телу мягким, успокаивающим теплом. Истерика, которая ещё минуту назад скручивала внутренности в тугой узел, начала отступать, оставляя после себя только лёгкую, звенящую пустоту и безмерную усталость.