Ведьма из Подмосковья. Книга 1. Тридесятая улица, дом 1

— Спасибо, — прошептала Алиса, возвращая кружку.

Андрон принял её и важно кивнул, но во взгляде его промелькнуло что-то, похожее на одобрение.

— Вежливая, — констатировал он, обращаясь к Мирону. — Это хорошо. Серафима, бывало, тоже не грубила. А уж сила-то у неё была — ого-го. Могла и лешего к порядку призвать, и кикимору болотную усмирить. А эта... — он с сомнением покосился на Алису, — ... эта пока что заморышек. Но искра есть. Серафима зря не ошибалась.

— Искра-то есть, — лениво протянул Мирон, спрыгивая с лавки. Он прошествовал к столу и одним мощным, плавным прыжком взлетел на столешницу. — Только глубоко запрятанная. Забитая. Как родник, который листвой засыпало. Придётся расчищать.

Он уселся, аккуратно поджав под себя хвост, и принялся вылизывать лапу с видом профессора, готовящегося к лекции.

— Итак, Алиса Митрофанова, — начал он, не прекращая своего занятия. — Позволь ввести тебя в курс дела. Ты сейчас находишься в Волшебном Дому, что стоит в заповедной чаще на улице Тридесятой, владение один. Улица эта не на всякой карте отмечена. Более того, найти её могут только те, кому действительно нужна помощь — или те, в ком есть капля магии. Для остальных здесь просто глухой лес и болото.

Алиса слушала, затаив дыхание. В голове роились сотни вопросов, но она боялась перебить.

— Дом этот, — продолжал кот, — не просто брёвна и крыша. Он живой. Он помнит всех хозяев, начиная с самой первой ведуньи, что поставила здесь сруб ещё при царе Горохе. Он дышит, он слышит, он иногда даже своевольничает — может дверь в погреб не открыть, если ты с ним не в ладу. Но если дом тебя примет — лучшего убежища и помощника не найти. Он сам будет подсказывать, сам будет хранить, сам будет прятать от недобрых глаз.

— А вы... — начала Алиса и запнулась.

— Мы? — Мирон перестал вылизываться и посмотрел на неё в упор. — Мы — хранители. Каждый дом такого уровня, как этот, имеет своих духов-охранителей. Андрон, — он кивнул на домового, — отвечает за порядок внутри. Чтобы печь не дымила, чтобы молоко не скисало, чтобы мыши не шалили, а половицы не скрипели без дела. Он дух домовитый, хозяйственный.

Андрон, польщённый такой характеристикой, приосанился и разгладил бороду.

— А я, — Мирон снова принялся за лапу, — отвечаю за внешний контур. За связь с лесом, с нечистью, с людьми. Я — фамильяр. Боевой, если хочешь. Служу этому дому уже... — он на мгновение задумался, — ...а впрочем, неважно сколько. Важно, что я видел трёх хозяек до тебя, и каждая была по-своему хороша, пока... — он осёкся и замолчал.

— Пока что? — тихо спросила Алиса.

— Пока не случалось что-то, — уклончиво ответил кот. — Но об этом потом. Сейчас о тебе. Ты, Алиса Митрофанова, теперь хозяйка этого дома. И хочешь ты того или нет, но у тебя есть обязанности.

— Какие обязанности? — Алиса нахмурилась. — Я ничего не умею. Я бухгалтер. Я цифры складываю.

— Складывать ты больше ничего не будешь, — отрезал Мирон. — Разве что заклинания в рабочие комбинации. У тебя дар. Он в крови. Ему не нужно твоё высшее образование и твои амбиции. Ему нужно, чтобы ты просто перестала бояться и начала слушать.

— Что слушать?

— Себя. Дом. Лес. Людей, которые придут за помощью. — Кот повернул голову к двери и навострил уши. — Кстати, о людях. Андрон, ты слышишь?

Домовой, который до этого задумчиво тёр кружку рукавом, встрепенулся.

— Слышу, — сказал он негромко. — Уже с час как на крыльце сидят. Двое. Мужик и баба. Пахнут сеном, скотиной и... страхом. Много страха. Ждут, пока хозяйка проснётся.

— Вот видишь, — Мирон спрыгнул со стола и не спеша направился к двери. — Твоя первая рабочая смена началась. Давай, поднимайся. Приводи себя в порядок.

Он обернулся на ходу и бросил на Алису взгляд, в котором смешались ирония, вызов и, как ей показалось, тень сочувствия.

— Добро пожаловать в должность, ведьма Митрофанова. Испытательный срок начинается прямо сейчас.

Андрон уже копошился у большого сундука. Крышка поднялась с тяжёлым, утробным скрипом, и на свет показалось платье — длинное, из плотного льна глубокого сине-зелёного цвета, с вышивкой по подолу, напоминающей то ли руны, то ли стебли неведомых растений.

— Вот, — домовой встряхнул платье, и оно заструилось, как вода. — Серафима велела передать. Сказала, чтоб ты скинула свой городской скафандр. Негоже ведьме в таком на люди выходить.

Алиса посмотрела на свою измятую блузку, на серую юбку-карандаш, которая теперь выглядела до комичного чуждой в этой древней, пропахшей травами горнице. Потом перевела взгляд на дверь, за которой ждали двое незнакомых, испуганных людей. Потом — на зелёный огарок, который до сих пор лежал на лавке рядом с её рукой и, казалось, едва заметно пульсировал теплом.

Она сделала глубокий вдох. Выдохнула.

— Хорошо, — сказала она, и голос её почти не дрожал. — Давайте платье.

Конец первой главы.

Глава 2. В которой клиенты переступают порог, а Алиса учится слушать

Платье сидело так, словно его шили специально для неё.

Алиса затянула вязаный пояс и провела ладонями по плотной, но удивительно мягкой льняной ткани. Ощущение было странным и новым. Она привыкла к одежде, которая сковывала — узкие юбки, негнущиеся пиджаки, блузки, в которых не поднять руки без риска услышать треск расползающегося шва. Здесь же ткань обнимала тело, но не стесняла движений. Рукава были просторными, почти до кончиков пальцев, подол доходил до щиколоток, и когда она сделала шаг, то почувствовала лёгкое, приятное дуновение воздуха вокруг ног. Свобода. Вот что это было.

Она бросила взгляд на свою старую одежду, безвольной кучей лежащую на лавке. Белая блузка, серая юбка, колготки со стрелкой. Они выглядели здесь чуждо, как обломки какой-то другой, потерпевшей крушение цивилизации. Андрон, проследив за её взглядом, бережно подобрал вещи и убрал их в сундук.

— Пусть полежат пока, — сказал он. — Выбрасывать не след. Вещь памятью пропитана, а память — она сила. Но надевать больше не придётся, это точно.

Алиса хотела возразить, сказать что-то про то, что она вообще-то не планирует здесь задерживаться, что ей нужно домой, что у неё, в конце концов, завтра презентация проекта. Но слова застряли где-то на полпути. Презентация. Светлана Эдуардовна. Годовой отчёт. Все эти понятия вдруг показались ей далёкими, как прошлогодний снег. Словно она смотрела на них через толстое, мутное стекло.

— А что теперь делать? — спросила она, и вопрос прозвучал так по-детски беспомощно, что она сама себя за это мысленно одёрнула.

— Слушать, — коротко ответил Мирон. Он сидел на том же месте, на столе, и теперь его огромные жёлтые глаза смотрели на неё без тени насмешки. — Слушать и смотреть. Остальное придёт.

Из-за двери снова донеслось робкое покашливание. Кто-то переступил с ноги на ногу, и половицы крыльца отозвались протяжным, жалобным скрипом. Алиса вдруг ощутила, как внутри что-то натягивается — тонкая, невидимая струна, соединяющая её с этими незнакомыми людьми за порогом. Она чувствовала их. Не то чтобы читала мысли — нет. Но каким-то шестым, доселе дремавшим чувством улавливала их состояние. Волнение. Усталость. Надежду, смешанную с отчаянием. И ещё что-то — липкое, тёмное, похожее на страх, который уже перешёл в хроническую стадию.

— Впускай, — тихо сказал Мирон. — Не томи.

Алиса одёрнула рукава, провела ладонью по волосам — они до сих пор были распущены, и она на мгновение заколебалась, не собрать ли их обратно в узел. Но потом передумала. Узел остался там, в прошлой жизни. Вместе с офисом, маршруткой и годовым отчётом.

— Впускай, — повторила она едва слышно, и Андрон, шаркнув лаптями, отворил дверь.

На пороге, щурясь от тепла и света, исходящего из горницы, стояли двое.

Мужчина был высок, грузен и, что называется, кряжист. Лет пятидесяти с небольшим, с обветренным, красным лицом и глубокими, как шрамы, морщинами, рассекавшими лоб и щёки. Его большие, натруженные руки, покрытые сеткой вздувшихся вен, нервно мяли потрёпанную серую кепку из искусственного меха. Одет он был в старую, но добротнуюдублёнку, на плечах и воротнике которой ещё блестели капли растаявшего лесного инея. От него пахло сеном, скотным двором и каким-то особым, терпким крестьянским потом — не противным, а скорее напоминающим о тяжёлой, честной работе.

Рядом с ним, вжавшись в его плечо, стояла женщина. Полная противоположность своему спутнику — маленькая, сухонькая, с острым, птичьим лицом. Ей можно было дать и сорок, и шестьдесят — возраст терялся в паутине мелких морщинок и в выражении вечной, застарелой тревоги, застывшем в глазах. Эти глаза — бледно-голубые, выцветшие — ни на секунду не останавливались. Они обшарили горницу, скользнули по Мирону (тут женщина вздрогнула, но промолчала), задержались на Андроне (ещё один испуганный вздох) и, наконец, остановились на Алисе. Женщина замерла.

Она была одета в дешёвое коричневое пальто из кожзама, которое топорщилось на плечах и было великовато на пару размеров. Из-под сбившегося набок вязаного берета выбивались жидкие пряди седеющих волос. В руках она сжимала авоську, набитую какими-то свёртками — не иначе, гостинцами.

— Проходите, гости дорогие, — пробасил Андрон, отступая в сторону. — Не стойте на пороге, тепло выстудите. Да и негоже серьёзные разговоры на сквозняке вести.

Мужчина первым ступил через порог. Сделал шаг, другой и вдруг остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Его лицо, и без того красное, пошло пятнами.

— Вы уж простите, — прогудел он, глядя куда-то в пол, — нам бы... нам бы ведьму. Серафиму Петровну. Нам сказали, она тут живёт. А вы, стало быть... — он поднял глаза на Алису и осёкся, не зная, как закончить фразу.

— Проходите, — повторила Алиса, и на этот раз её голос прозвучал на удивление ровно и спокойно. — Серафимы Петровны здесь больше нет. Теперь я. Меня зовут Алиса Митрофанова. Я её преемница.

Повисла пауза. Женщина за спиной мужчины судорожно вздохнула, и в этом вздохе явственно слышалось сомнение. Мужчина снова мял кепку, и та уже грозила превратиться в бесформенный комок.

— Проходите же, — Алиса чуть повысила голос, но без раздражения. — Присаживайтесь к столу. Рассказывайте, что случилось. И перестаньте мять головной убор — он вам ещё пригодится.

Последняя фраза вырвалась у неё сама собой, и Алиса сама удивилась, откуда взялась эта спокойная, чуть ироничная интонация. Но мужчина вдруг перестал теребить кепку, выдохнул и, словно решившись, прошёл к столу. Женщина засеменила следом, то и дело оглядываясь на Мирона.

Они сели. Вернее, мужчина сел основательно, положив кепку на колени и водрузив на неё свои огромные ладони, а женщина примостилась на краешке стула, как воробей на ветке. Андрон тем временем уже хлопотал у печи — с глиняной кружкой, маленьким бочонком и чистой тряпицей.

— С дороги надобно взвару испить, — пояснил он, не оборачиваясь. — Лес нынче холодный, а у вас, я гляжу, и без того зуб на зуб не попадает.

— Так это... — начал мужчина и осёкся, уставившись на домового.

— Андрон я, — представился тот, ставя на стол две дымящиеся кружки. — Домовой. Не пугайтесь, я по хозяйственной части. А вон тот, — он мотнул головой в сторону кота, — Мирон. Фамильяр боевой. Тоже не кусается. Почти.

Мирон, вальяжно разлёгшийся на лавке у окна, приоткрыл один глаз и издал короткое, похожее на смешок мурлыканье.

— Почти, — подтвердил он. — Но сегодня я сытый. Так что можете излагать без опасений.

Гости переглянулись. Видно было, что всё происходящее — и говорящий кот, и домовой, и сама «новая ведьма» — никак не укладывалось у них в голове. Но отчаяние, видимо, было сильнее сомнений.

— Меня Фёдором звать, — произнёс наконец мужчина, делая глоток взвара. Его брови поползли вверх — напиток явно пришёлся по вкусу. — Фёдор Иванович Сомов. А это сестра моя, Зинаида. Зинаида Ивановна. Мы из Выселок, это деревня тут, если через лес напрямик — часа полтора ходу. Дороги, правда, нет, одна тропка заячья. Но мы не впервой.

Он снова припал к кружке, а Зинаида, до этого молчавшая, вдруг всхлипнула. По её морщинистым щекам покатились слёзы, быстрые, как весенняя капель.

— Беда у нас, ведьма, — выпалила она, и голос у неё оказался неожиданно высоким, почти плачущим. — Беда такая, что хоть в петлю лезь! Не знаем, к кому идти! В церковь ходили — батюшка только покрестил и святой водой окропил, а легче не стало! К ветеринару ездили в район — так он нас на смех поднял, сказал, что мы деревенские совсем уж умом тронулись. Участковый приезжал, заявление писать отказался! А мы не можем больше! Третью неделю мучаемся!

— Тише, Зина, тише, — Фёдор положил ладонь на плечо сестры, и та, прикусив губу, затихла, продолжая беззвучно плакать.

— Давайте по порядку, — сказала Алиса. Она сама села на стул напротив гостей, положила руки на стол — так, как это делала Светлана Эдуардовна на совещаниях, но тут же одёрнула себя и сменила позу на более открытую. — Расскажите с самого начала. Что случилось три недели назад?

Фёдор вздохнул так, словно на его плечи легла вся тяжесть подмосковных снегов.

— Куры перестали нестись, — начал он глухо. — Все разом. А у нас их тридцать две головы. Несушки, молодки, всё честь по чести. Утром приходим в курятник — ни одного яйца. Мы сначала не поняли. Думали — авитаминоз, весна, световой день короткий. Зина им и крапиву сушёную в мешанку добавляла, и витамины покупали в ветаптеке — ничего. А потом...

Он замолчал и посмотрел на сестру. Зинаида судорожно кивнула, мол, продолжай.

— А потом они запели, — выдохнул Фёдор.

— Запели? — переспросила Алиса.

— Запели! — не выдержала Зинаида, вскакивая со стула. В её глазах плескался почти суеверный ужас. — Человеческими голосами! Да ещё какими! Мы утром вышли, часов в пять, темно ещё, только светает... Слышим — в курятнике шум. Думали, лиса забралась. Фёдор схватил вилы, я с фонарём. Подходим, а там!..

Она на мгновение зажмурилась, словно пытаясь стереть воспоминание.

— Петька наш, петух, — продолжила она срывающимся шёпотом, — стоит на насесте, крылья расправил, гребень красный, и орёт дурным голосом: «Бухгалтер, милый мой бухгалтер! Вот он я, а вот зарплата!». А курицы ему хором подтягивают! Да такими словами, что у нас с Фёдором уши в трубочку свернулись! Матершиной кроют — любо-дорого!

Алиса замерла с открытым ртом. Она перевела взгляд на Мирона. Кот, казалось, дремал, но кончик его хвоста мелко подрагивал — верный признак того, что он внимательно слушает. Андрон, стоя у печи, только головой покачал и что-то пробормотал себе под нос — кажется, «срамота-то какая».

— Это не всё, — продолжал Фёдор, явно набираясь решимости. — С курами мы, скрепя сердце, почти смирились. Уши ватой заткнули, да и всё. Кормим, поим, а песен ихних не слушаем. Соседи, правда, косятся, но нам не привыкать. А вот неделю назад началось другое...

Он взял со стола кружку, допил взвар залпом, словно это было что-то покрепче.

— Молоко пропадает.

— Коровы перестали доиться? — спросила Алиса, радуясь, что вопрос звучит по-деловому.

— Да нет, доятся! — Фёдор с досадой хлопнул ладонью по столу. — В том-то и дело! Мы Зорьку нашу подоим утром — всё честь по чести, ведро тёплое, парное, с пенкой. Ставим в погреб — у нас погреб хороший, холодный, выложенный кирпичом. Приходим через час — ведро пустое. Насухо вылизано. Как будто корова языком прошлась. И главное — никто не входил! Дверь заперта, замок цел. Я погреб проверил весь — ни щели, ни лазейки. Кошка наша, Мурка, близко к погребу не подходит. Сидит на крыльце, шерсть дыбом, и шипит. А пёс наш, Полкан, каждую ночь воет как на покойника. Во дворе цепь рвёт, будто чует кого-то.

Зинаида снова всхлипнула.

— А сегодня ночью... — она не договорила и закрыла лицо руками.

— Сегодня ночью, — Фёдор взял слово, но и его голос дрогнул, — мы проснулись от света. Думали, пожар. Выскочили во двор — а там... перья. Розовые. Везде. На заборе висят, на крыльце лежат, на колодце, на яблоне, на крыше сарая — весь двор усыпан. Здоровенные такие, с мою ладонь. И светятся. В темноте — как лампочки. Мягкие, переливаются. Я попробовал одно поднять — оно сквозь пальцы прошло, как дым, и тут же на место вернулось. Мы их в мешок собрали, хотели сжечь — а они не горят. В ведре с водой топили — не тонут. Так и лежат, светятся...

Он замолчал. Тишина в горнице стала почти осязаемой. Только огонь в печи продолжал свою тихую, убаюкивающую песню.

Алиса медленно, очень медленно перевела дух. За годы работы бухгалтером она привыкла к тому, что у любой проблемы есть решение. Проводка не сходится — ищи ошибку в первичке. Налоговая прислала запрос — готовь пояснения. Но здесь... здесь не было ни счетов, ни проводок. Только поющие матом куры, пустые вёдра из-под молока и светящиеся розовые перья, которые не горят и не тонут.

Она снова посмотрела на Мирона. Тот уже не притворялся спящим. Он сидел на лавке, обернув хвост вокруг лап, и его жёлтые глаза были широко открыты.

— Ну что, Митрофанова? — произнёс он негромко. — Есть соображения?

Алиса покачала головой.

— Никаких, — призналась она. — Я даже не знаю, с чего начать.

— Это хорошо, — неожиданно одобрительно сказал Мирон. — Если бы ты сразу начала давать советы, не разобравшись, я бы в тебе разочаровался. А так — хоть какая-то надежда.

— А ты сам? — спросила она. — Ты знаешь, что это может быть?

— Есть пара мыслей, — уклончиво ответил кот. — Но мысли — это пока не факты. Сейчас важно другое. Ты должна поехать в Выселки и осмотреть всё на месте.

— Поехать? — Алиса растерянно оглянулась. — На чём?

— На своих двоих, — фыркнул Андрон. — А что, ты думала, тут такси подают? Лес кругом, хозяйка. Только пешком.

— Пешком так пешком, — Алиса встала. Решимость, странная и неожиданная, наполняла её изнутри, как тёплый взвар. — Я готова.

Фёдор и Зинаида переглянулись, и в их взглядах впервые за всё время промелькнуло что-то, похожее на надежду.

— Спасибо тебе, ведьма, — прогудел Фёдор, поднимаясь. — Если поможешь — век будем благодарны. А нет — так хоть попытаешься. И то хлеб.

Зинаида часто-часто закивала, вытирая платком покрасневший нос.

Алиса накинула полушубок, который Андрон уже держал наготове, и сунула в карман зелёный огарок — тёплый, живой. Мирон, потянувшись всем своим огромным телом, спрыгнул с лавки.

— Я с тобой, — сказал он будничным тоном. — Мало ли что.

— А я тут останусь, — отозвался Андрон. — За домом присмотрю. А ты, хозяйка, возвращайся скорее. И будь осторожна. Лес сейчас... беспокойный.

— В каком смысле беспокойный? — насторожилась Алиса.

Но Андрон уже отвернулся к печи и ничего не ответил.

Алиса шагнула за порог.

Лес встретил её тишиной. Но теперь эта тишина уже не казалась ей пустой. Она была полна звуков, которые Алиса вдруг начала различать — словно кто-то повернул ручку громкости на давно забытом приёмнике. Мерное постукивание дятла где-то высоко. Шорох осыпающегося с ветки снега. Далёкий, хрустальный звон капели. И под всем этим — глубокое, низкое, едва уловимое гудение, словно сам лес дышал.

Тропинка, припорошённая палой хвоей и прошлогодней листвой, вилась между огромными, в два обхвата, елями. Их нижние ветви, отягощённые мхом и лишайником, свисали почти до земли, образуя тёмные, таинственные гроты. Кое-где из-под подтаявшего снега выглядывали бледные, почти прозрачные головки подснежников. Воздух был холодным, но не колючим — он мягко касался щёк, оставляя на коже влажный след.

— Красиво здесь, — прошептала Алиса, и её шёпот утонул в моховых подушках.

— Красиво, — согласился Мирон, бесшумно ступая рядом. — И опасно. Не отставай.

Фёдор и Зинаида шли впереди, показывая дорогу. Алиса шагала следом, Мирон замыкал процессию. Четыре фигуры — две человеческие, одна кошачья и одна, самая неуверенная, посередине — медленно углублялись в заповедную чащу.

Где-то там, впереди, ждала деревня Выселки с поющими курами, пустыми вёдрами и светящимися перьями. А позади, на Тридесятой улице, дом один, оставался Волшебный Дом — с тёплой печью, пучками трав под потолком и старым домовым, который, шаркая лаптями, закрыл за гостями дверь и теперь, наверное, сидел у огня, думая свою бесконечную, ворчливую думу.

Алиса Митрофанова, бывший бухгалтер ООО «СтальСтройИнвест», поправила на плечах полушубок и ускорила шаг.

Её первое расследование началось.

Конец второй главы.

В третьей главе: при