Ведьма из Подмосковья. «Тридесятая улица, дом 1.» Книга 2: «Пепел и корни.»

Глава 4. В которой отряд выходит к северной границе, а чёрные цветы оказываются не просто цветами

Вышли затемно, когда небо только начало сереть и туман ещё лежал в низинах, как пролитое молоко. Алиса шагала первой, и её сапоги оставляли на мокрой от росы траве чёткие, решительные следы. За ней, ступая почти бесшумно, шёл Осина — леший, как всегда, возникший из леса в самый нужный момент, словно он не уходил вовсе, а ждал за ближайшей елью. Мирон замыкал процессию, а на его спине, вцепившись лапками в шерсть и свесив уши набок, ехала Буся. Она то вертела головой, то принюхивалась, то внезапно начинала шептать что-то на ухо Мирону, отчего тот дёргал ухом и шипел: «Отстань».

— Это не я, — оправдывалась Буся. — Это у меня мысли громкие.

— У тебя не мысли, а погремушка, — ворчал кот. — Всё время брякает.

— Зато весело. Вот ты бы шёл и молчал, как пень. А со мной — как с песней.

— С какой ещё песней?

— С хорошей. Про зайцев.

— Я не хочу про зайцев.

— А про ежей?

— Тем более.

— Про жуков?

— Буся!

— Всё, молчу. Но только учти: если я буду молчать, мне станет скучно, а если мне станет скучно, я начну грызть твой хвост. Это не угроза, это факт.

Мирон вздохнул так, словно на него взвалили все беды мира, и процедил:

— Ладно. Рассказывай про зайцев.

И Буся, счастливая, затараторила. Алиса, слушая её щебет, невольно улыбалась. В этом было что-то правильное: идти через тёмный лес, зная, что за спиной кто-то рассказывает глупости про зайцев. Такой вот якорь в мире живых.

Лес по мере продвижения к северной границе менялся. Сначала это был знакомый, приветливый лес, полный птичьего гомона и запаха смолы. Потом деревья стали выше и мрачнее, их ветви переплелись так густо, что небо скрылось вовсе. Трава под ногами поредела, сменилась мхом, который пружинил, как старая перина. А потом появились цветы.

Они росли не кучками и не полянками — а поодиночке, как солдаты на параде. Высокие, по колено, на толстых, бледных стеблях. Лепестки у них были чёрными, как вороново крыло, но не сухими, а сочными, блестящими, и в их глубине переливался тёмно-фиолетовый оттенок. Пахли они и впрямь как погреб: сырой землёй, прелой листвой и чем-то затхлым, что бывает в давно не открываемых подвалах.

— Они красивые, — тихо сказала Буся, свешиваясь с Мирона. — Но от них мурашки.

— У тебя от всего мурашки, — проворчал кот, но было заметно: ему и самому не по себе.

— Не от всего. От тебя, например, не мурашки. От тебя — тепло.

— Замолчи, — буркнул Мирон, но хвост его предательски дрогнул.

Осина остановился и поднял руку. Все замерли.

— Дальше — их больше, — произнёс леший. — Чёрные цветы растут там, где земля гниёт. Они не просто пахнут смертью. Они её пьют.

— Как это — пьют? — спросила Алиса.

— У них корни, как щупальца. Они тянутся к тому, что уже начало умирать, и высасывают последнюю силу. Дерево, которое растёт у северной границы, болеет. И эти цветы — его болезнь. Если мы не остановим их, через месяц здесь будет пустошь.

— А следы? Следы того, кто ходит?

— Там, впереди. У самого корня.

Они двинулись дальше, теперь уже осторожно, огибая чёрные цветы, которые, казалось, поворачивали головки им вслед. Буся ехала на Мироне, вцепившись в его шерсть так, что побелели лапки.

— А они смотрят, — прошептала она. — Прямо на меня.

— Не бойся, — сказал Мирон, и в его голосе не было ни иронии, ни насмешки. — Я рядом.

— Я не боюсь. Просто мне кажется, что они хотят меня съесть.

— Они цветы, а не людоеды.

— Ну, знаешь, некоторые цветы очень даже. Я в лесу видела росянку. Она муху съела. Муха была большая, солидная. А меня-то точно на пару укусов хватит.

— Тебя не хватит. Ты бессмертная, как комар.

— Это я да! — Буся приободрилась. — У меня живучесть повышенная.

Наконец лес расступился, и перед ними открылась поляна. Вернее, то, что когда-то было поляной, а теперь стало чем-то вроде поля боя. Земля здесь была изрыта, как будто по ней прошлись гигантским плугом. Кое-где чернели глубокие провалы, из которых поднимался всё тот же пар — белый, влажный, пахнущий подземельем. Чёрные цветы здесь росли уже сплошным ковром, и их запах был так густ, что кружилась голова.

А в центре поляны стояло дерево.

Алиса никогда не видела ничего подобного. Оно было огромным — не в высоту даже, а вширь, словно росло не вверх, а во все стороны сразу. Его ствол, толщиной с три обхвата, был покрыт корой, которая в предрассветном сумраке отливала серебром. Ветви, как руки, тянулись к небу и к земле одновременно, сплетаясь в причудливые узлы. А корни... корни выходили из-под земли и снова уходили в неё, как будто дерево не стояло на земле, а обнимало её.

И всё это великолепие было поражено болезнью. Кора на стволе потрескалась, из трещин сочилась тёмная, смолистая жидкость. Часть ветвей почернела и скрючилась. А вокруг, у самого основания, земля просела, образовав широкую воронку, в которой копошились чёрные корни цветов, оплетая живые корни дерева, как змеи.

— Вот оно, — прошептал Осина. — Древо-Страж. Одно из трёх, что держат границу. Два других пали давно. Это — последнее.

— И оно умирает, — добавил Мирон, спрыгивая с корней и позволяя Бусе скатиться на землю.

Буся, однако, не стала скатываться. Она стояла как вкопанная, глядя на дерево, и в её глазах отражался не страх, а что-то иное. Узнавание.

— Я его знаю, — прошептала она. — Оно меня звало. Во сне.

Алиса вспомнила: когда Буся впервые пришла к Дому, она была мокрой, голодной и всё время бормотала что-то про большое дерево, которое «плачет». Тогда все подумали, что это просто бред ослабшего зверька. А выходит, она и правда слышала зов.

— Что оно говорит сейчас? — спросила Алиса.

Буся прислушалась, склонив голову набок.

— Оно не говорит. Оно стонет. Ему больно. Цветы пьют его корни.

В этот момент из-за ствола дерева, из тени, вышло нечто.

Сначала Алисе показалось, что это медведь — такой же крупный, с мощными лапами и низко посаженной головой. Но потом существо разогнулось, встало на задние лапы, и стало видно: это не зверь. Вернее, не совсем зверь. Ростом оно было с небольшого лешего, тело покрыто густой, свалявшейся шерстью, но лицо... лицо было человеческим. Искажённым, вытянутым, с глубоко посаженными глазами, в которых не было ничего, кроме голода.

— Вот и хозяин цветов, — глухо произнёс Осина.

Существо зарычало — низко, утробно, и от этого рыка чёрные цветы вокруг закачались, как от ветра.

— Это не хозяин, — вдруг сказала Буся, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо. — Это пленник. Оно тоже страдает. Цветы вросли в него. Они им управляют.

— Откуда ты знаешь? — удивился Мирон.

— Я вижу. У него в груди — цветок. Большой, чёрный, с белыми прожилками. Он пустил корни в сердце.

Алиса пригляделась — и правда: в груди существа, там, где должна была быть грудная клетка, просвечивало что-то тёмное, пульсирующее. Цветок-паразит.

— Его нужно освободить, — продолжала Буся. — И тогда цветы потеряют силу.

— Как освободить? — спросил Осина.

— Вырвать цветок. Но осторожно, иначе сердце остановится.

Алиса уже рылась в сумке. Травы, нож, фляга с родниковой водой. Она не была целительницей, но кое-что из книги Серафимы помнила.

— Мирон, отвлеки его. Осина, держи цветы. Буся, — она посмотрела на зверька, — ты пойдёшь со мной. Ты будешь говорить с ним, пока я буду резать.

— А что говорить?

— Что-нибудь доброе. Он сто лет не слышал добрых слов.

Буся расправила плечи и, пересилив страх, вышла вперёд.

— Здравствуйте, — сказала она, глядя на существо. — Меня зовут Буся. Я — дух леса. Ну, почти. Я знаю, вам больно. Я тоже иногда болею. Вот недавно я объелась желудями и думала, что лопну. Но потом поспала, и всё прошло. Вам тоже надо поспать. Но сначала — мы вытащим из вас эту гадость. Потерпите, пожалуйста. Это будет немножко больно, как занозу вытаскивать. Вы когда-нибудь занозы вытаскивали? Вот, примерно так же.

Существо перестало рычать. Оно смотрело на Бусю, и в его мутных глазах что-то дрогнуло — не разум, но тень разума.

— Иди, — шепнула Алиса.

Она подошла к существу, выбрав момент, когда Мирон прыгнул и вцепился в его правую лапу, отвлекая. Осина, разросшись до размеров дуба, обхватил левую. Существо взревело, попыталось вырваться, но хватка была крепкой.

Алиса вонзила нож в то место, где пульсировал цветок, и, действуя одним точным движением, поддела корни. Существо взвыло. Чёрный цветок в его груди задрожал, за пульсировал быстрее, пытаясь уйти глубже. Но Алиса держала.

— Буся! — крикнула она. — Говори с ним! Не замолкай!

— Эй, вы! — Буся подбежала ближе. — Не бойтесь! Я тут! Я вас не брошу! Вы только не дёргайтесь! Я знаю, как это противно, когда внутри что-то шевелится! У меня однажды в носу муха застряла! Я три дня чихала! Но потом она вылетела, и стало хорошо! И у вас вылетит! Только не мешайте!

Нож Алисы резал, раздвигал, разрывал. Чёрный цветок сопротивлялся, издавал тонкий, противный писк, но наконец с отвратительным чавкающим звуком вышел наружу. Алиса отшвырнула его в сторону, и Осина тут же наступил на цветок, раздавив в лепёшку.

Существо обмякло. Мирон отпустил его лапу, Осина отступил. Некоторое время все молча смотрели, как по груди существа, там, где только что был цветок, растекается чёрная кровь, сменяясь обычной, алой.

— Жить будет, — произнёс Осина. — Такие твари живучие.

— Оно не тварь, — тихо поправила Буся. — Оно — лесной дух. Его просто заколдовали.

И правда: с существа начали осыпаться чёрные цветы, которыми оно было усеяно, и под ними показалась шерсть — не серая, не бурая, а тёплого, рыжеватого оттенка. Существо застонало и, пошатываясь, поднялось на задние лапы. Теперь, без паразита, оно выглядело иначе: меньше, тоньше, и в глазах вместо голода появилось что-то похожее на благодарность.

— Спасибо, — произнесло оно хрипло, и слово это далось ему с трудом, как будто он не говорил много лет. — Я был... в плену. Цветы нашли меня в овраге. Я подумал — красивые. Понюхал. А они... вросли.

— Это не твоя вина, — сказала Алиса. — Такие цветы не прощают любопытства. Теперь, когда корень-паразит уничтожен, остальные потеряют силу. Но дерево нужно очистить.

— Я помогу, — существо прижало лапу к груди, где уже затягивалась рана. — Я знаю, где их главный корень. Он в воронке, у основания.

Они спустились в воронку. Чёрные цветы, лишённые питания, начали вянуть на глазах, но у самых корней дерева ещё копошились их змеиные стебли. Алиса, вооружившись ножом и травами, принялась вырезать их, окутывая корни защитным настоем. Буся, как могла, помогала — выкапывала маленькие, особенно наглые отростки и отгрызала их (плевалась, но продолжала). Осина разводил чёрные стебли руками, не боясь их яда. Мирон, облизывая пострадавшую в бою лапу, руководил:

— Левее, Митрофанова. Вот тут ещё один вцепился, как клещ. Да не рви так! Отпусти его корень! Он же в землю уходит!

— Спасибо, что так толково объясняешь, — огрызнулась Алиса. — Может, сам попробуешь?

— Я боевой фамильяр, а не садовник.

— А я — ведьма, а не хирург. Но приходится.

Через час, когда последний чёрный стебель был отделён от дерева, из-под корней вдруг вырвался луч света. Не яркий, не слепящий, а мягкий, золотистый, тёплый, как летнее утро. Дерево вздохнуло — и все услышали этот вздох, не ушами, а сердцем. Оно расправило ветви, кора на стволе посветлела, и в воздухе поплыл запах не погреба, а распустившихся почек.

— Оно благодарит, — прошептала Буся, прижимаясь к стволу. — Говорит, что теперь будет спать спокойно.

— Пусть спит, — улыбнулась Алиса. — Оно заслужило.

Возвращались через лес, уже освещённый утренним солнцем. Чёрных цветов больше не было — только пожухшие, полупрозрачные стебли, рассыпающиеся в пыль под ногами. Лес снова был прежним: зелёным, шумным, полным жизни. Птицы распевали так, будто наверстывали упущенное. Где-то вдалеке стучал дятел.

— Хороший день, — сказала Алиса, глядя на просветы между деревьями.

— Ага, — согласилась Буся, которая снова ехала на Мироне. — Мы спасли дерево. И того дядьку с цветком. И, наверное, весь лес.

— Ты сегодня была молодцом, — неожиданно серьёзно произнёс Мирон.

Буся аж поперхнулась.

— Ты меня похвалил? — недоверчиво переспросила она.

— Нет, — тут же пошёл на попятный кот. — Я сказал «молодцом». Это констатация факта, а не похвала.

— А по-моему, похвала.

— Ну, считай как хочешь.

— Тогда и ты молодец! — Буся чмокнула его в макушку. — Ты так грозно рычал, что у меня аж шерсть дыбом!

— Это от умиления.

— Да? А я думала, от страха.

— Я не страшный, — обиделся Мирон. — Я грозный.

— Грозный-грозный, — согласилась Буся. — Но когда мурчишь, как чайник, — совсем не грозный.

— Я не мурчу!

— Мурчишь. Я слышала.

— Это у меня в животе бурчит.

— От умиления?

— От голода!

Осина, шедший рядом, тихо рассмеялся — низким, раскатистым смехом, похожим на шум ветра в кронах.

— С вами не соскучишься, — сказал он.

— Это точно, — отозвалась Алиса. — Скука нам не грозит.

У самого Дома их встретил Андрон. Он стоял на крыльце, прижимая к груди глиняный горшок, и выглядел невероятно гордым.

— А у нас новости! — объявил он, едва они подошли. — Во-первых, господин Усач съел весь хлеб. Во-вторых, к вам гость. Пришёл час назад. Сидит в горнице, пьёт чай. Говорит, что он — коллекционер.

— Коллекционер чего? — насторожилась Алиса.

— Говорит — старинных вещей. Но, по-моему, он просто странный. У него руки холодные, как у покойника.

Алиса переглянулась с Мироном.

— Интересно, — медленно произнесла она. — Очень интересно.

И, поправив растрепавшиеся волосы, шагнула в дом.

Конец четвёртой главы.

В следующей главе: таинственный гость-коллекционер оказывается не тем, за кого себя выдаёт, а его интерес к старинным вещам напрямую связан с картой реки, переданной Алисе. Буся устроит допрос с пристрастием, а Мирон выяснит, что у холодных рук бывают длинные намерения.

Глава 5. В которой гость оказывается холоднее, чем кажется, а старый гребень хранит не только волосы

В горнице пахло чаем, но не обычным — а каким-то чужим, терпким, с горчинкой, как будто в заварку подмешали сушёной полыни и ещё чего-то, чему Алиса не сразу нашла название. На столе, рядом с самоваром, стояла чужая кружка — тонкого фарфора, с золотым ободком, явно не из Андроновой коллекции. Напротив, на лавке, выпрямив спину и положив руки на колени, сидел человек.

Он был невысок, худощав, одет в тёмно-серый костюм, который сидел на нём как-то слишком аккуратно, словно его сшили не для живого человека, а для восковой фигуры. Лицо — узкое, бледное, с тонкими губами и аккуратным, будто нарисованным пробором в пепельных волосах. Возраст угадывался с трудом: то ли сорок, то ли шестьдесят, а то и все сто, если бы не гладкая кожа без единой морщины. Глаза — светло-карие, почти жёлтые, смотрели на Алису с выражением вежливого, но цепкого интереса, как у оценщика в ломбарде.

— Добрый день, — произнёс он, приподнимаясь, и голос у него оказался тихий, вкрадчивый, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много говорит вполголоса. — Простите за незваный визит. Ваш... — он чуть запнулся, покосившись на Андрона, — ваш домочадец любезно позволил мне подождать.

— Это я-то любезно? — возмутился Андрон из-за печи. — Да я ему три раза сказал: сиди и не трогай ничего! А он всё равно к сундуку подходил!

— Я всего лишь любовался резьбой, — гость развёл руками, и в этом жесте было столько фальшивой невинности, что даже Буся, сидевшая на подоконнике, подозрительно прищурилась.

— А зачем вы к сундуку подходили? — спросила она, свесив лапки. — Там не резьба, там замок. Замки не для любования, а для запирания.

Гость перевёл взгляд на Бусю, и в его жёлтых глазах на мгновение мелькнуло что-то острое.

— Какое милое существо, — произнёс он. — И такое... говорливое.

— Это у нас семейное, — отрезал Мирон, входя в горницу и вставая между гостем и Буськой. — Вы кто, собственно, такой?

— Меня зовут Аркадий Львович Прохоров, — гость слегка поклонился, но не Мирону, а Алисе. — Я коллекционер. Собираю старинные вещи, связанные с... как бы это выразиться... с народными верованиями. Амулеты, обереги, предметы с историей. Мне сказали, что вы — человек, который разбирается в подобных материях.

— Кто сказал? — спросила Алиса, садясь напротив.

— Одна моя знакомая. Маргарита Аркадьевна. Вы, кажется, встречались.

В горнице повисла тишина. Настолько плотная, что слышно было, как за окном шелестит листвой берёза. Мирон напрягся, как перед прыжком. Андрон, стоявший у печи, перестал дышать. Буся, почувствовав перемену, перестала болтать лапками и замерла.

— Вы знакомы с Гольц? — медленно произнесла Алиса, не сводя глаз с гостя.

— Не то, чтобы знакомы, — Прохоров чуть улыбнулся. — У нас были... деловые отношения. Она хотела купить у меня одну вещь. Очень редкую. Но мы не сошлись в цене.

— И теперь вы пришли ко мне?

— Теперь я пришёл к вам, — он наклонился вперёд, и от него вдруг пахнуло холодом — тем самым, который Алиса уже научилась распознавать. Холодом старого серебра, каким веет от предметов, пролежавших в земле слишком долго. — Видите ли, Алиса, я много лет собираю то, что другие выбрасывают. И за эти годы я понял одну важную вещь: у каждой вещи есть хозяин. Настоящий хозяин. И если вещь попадает не в те руки, она начинает... болеть. А вместе с ней болеет и то, что её окружает.

— Красиво говорите, — заметила Заряна, которая всё это время стояла в дверях, скрестив руки. — И складно. Только вот беда: красивые речи чаще всего прикрывают некрасивые намерения.

Прохоров перевёл взгляд на неё, и на его лице мелькнуло узнавание.

— Заряна, — произнёс он. — А я всё думал, куда вы подевались. Слухи ходили, что вы погибли. А вы, оказывается, обитаете здесь.

— Я не обязана перед вами отчитываться, — холодно ответила Заряна. — И вам, Прохоров, я бы не советовала играть со мной в эти игры. Я знаю таких, как вы: заходите в дом, говорите о вещах, а сами прицениваетесь к душам.

— Что вы, что вы, — Прохоров поднял руки в примирительном жесте. — Я не такой. Я всего лишь скромный собиратель. И пришёл я, между прочим, с предложением, которое может быть вам выгодно.

— Каким? — спросила Алиса.

— Я хочу купить у вас одну вещь. Точнее, не совсем вещь. Скорее — информацию. Мне нужна карта. Старая карта реки, которую, как мне стало известно, вы недавно получили от одной милой женщины.

Алиса похолодела. Карта, подаренная Валентиной Павловной, всё ещё лежала в её сумке. О ней знали только она, Андрон, Мирон и, возможно, Буся, которая вечно всё подслушивает. Но Прохоров знал. Значит, за ними следили.

— Откуда вам известно о карте? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— У меня есть свои источники, — уклончиво ответил гость. — Не будем о грустном. Я предлагаю вам хорошую цену. Деньги, артефакты, защита от... скажем так, нежелательных визитёров. Всё, что пожелаете.

— А если я откажусь?

Прохоров вздохнул, словно разговаривал с несмышлёным ребёнком.

— Тогда, боюсь, карта найдёт другого хозяина. Сама. А это, поверьте, может быть... некомфортно. Вещи с характером не любят, когда их прячут в сумках.

Буся, которая всё это время сидела тихо, вдруг спрыгнула с подоконника и подошла к Прохорову. Тот напрягся, но не отодвинулся.

— А вы когда-нибудь пробовали мёд из одуванчиков? — спросила она ни с того ни с сего.

— Простите?

— Ну, мёд. Из одуванчиков. Жёлтенький. Сладкий. Мне Андрон обещал сделать. А вы так и не попробовали, да?

Прохоров опешил. Он явно не ожидал такого поворота.

— Не пробовал, — осторожно ответил он.

— Вот и зря, — Буся села у его ног и задрала мордочку. — Потому что если бы попробовали, вы бы не были таким холодным. Мёд согревает. Особенно изнутри.

Она помолчала, а потом добавила:

— А ещё мёд липкий. Если им намазать руки, к ним прилипает всё подряд. Даже то, что хочется спрятать.

И она потянулась лапкой к его рукаву. Прохоров отшатнулся так резко, что едва не упал с лавки.

— Не трогайте меня! — воскликнул он, и в его голосе впервые прорвались нотки, похожие на страх.

— Ой, — Буся сделала невинные глаза. — А что это у вас в рукаве? Оно шевелится.

Все посмотрели на рукав. Тот действительно слегка подрагивал, хотя в горнице не было ни ветра, ни сквозняка. Прохоров поспешно одёрнул его и встал.

— Я вижу, разговор не клеится, — произнёс он, поправляя манжет. — Что ж, не смею больше злоупотреблять вашим гостеприимством. Но моё предложение остаётся в силе. Подумайте. Я вернусь.

— Не сомневаюсь, — сухо ответила Алиса.

Он направился к двери, но на пороге обернулся.

— Кстати, — сказал он, глядя на Бусю, — ваша зверюшка очень... наблюдательна. Берегите её. Такие существа долго не живут.

Мирон в один прыжок оказался между Прохоровым и Буськой.

— Если ты ещё раз посмотришь на неё так, — прорычал он, — я лично проверю, что у тебя в рукаве. И не только в рукаве.

Прохоров улыбнулся — вежливо, но холодно, — и вышел.

Дверь закрылась. В горнице стало тихо.

— Ну и тип, — первым нарушил молчание Андрон. — Аж мурашки по лаптям.

— У него в рукаве был мотылёк, — вдруг сказала Буся, глядя на дверь. — Большой, серый, с глазами на крыльях. Он смотрел на меня и шевелил усиками.

— Мотылёк? — переспросила Алиса. — Ты уверена?

— Угу. Он был неживой. Но двигался. И ещё он пах так же, как цветы у дерева. Чёрные.

Все переглянулись. Это меняло дело.

— Прохоров связан с чёрными цветами, — медленно произнесла Заряна. — Или, по крайней мере, знает о них. Возможно, он один из тех, кто их выращивает.

— И ему нужна карта, — добавил Мирон. — Зачем?

Алиса достала из сумки свёрток Валентины Павловны. Аккуратно развернула. На старой, пожелтевшей бумаге, среди извилистых линий реки и условных значков, краснела пометка: «Здесь земля стонет. Не ходить».

— Потому что на карте указаны места разломов, — тихо сказала она. — Точки, где земля истончается. И если Департамент или те, кто за ним стоит, хотят открыть ещё одну дверь, им нужны именно такие места.

— И что мы будем делать? — спросил Андрон.

— Для начала — спрячем карту так, чтобы её не нашёл даже самый настырный коллекционер, — Алиса сложила лист и сунула его за пазуху. — А потом... потом будем думать.

Буся, снова забравшаяся на подоконник, тихо произнесла:

— Он сказал, что такие, как я, долго не живут. Это угроза?

— Это пустые слова, — отрезал Мирон. — Ты не просто «такая». Ты — наша. А наших не трогают. Запомни это.

— Запомню, — Буся улыбнулась. — И мёда из одуванчиков тебе оставлю. Чтобы ты был тёплым.

— Я и так тёплый.

— Ну, тогда чтобы был ещё теплее.

Мирон ничего не ответил, только фыркнул и улёгся под подоконником, на котором сидела Буся. Так, чтобы видеть и её, и дверь.

Ночь прошла спокойно, но Алиса долго не могла уснуть. Она лежала и думала о Прохорове, о карте, о чёрных цветах, которые, как выяснилось, умели не только пить жизнь, но и ходить за своими хозяевами. О том, что теперь у неё есть враг, который носит мотыльков в рукаве и предлагает ей защиту, от которой, возможно, сама она когда-нибудь будет отбиваться.

А утром, когда первые лучи заглянули в окна, она проснулась от странного звука. Будто кто-то пел. Тонко, протяжно, на одной ноте. Песня доносилась из леса. И в ней слышалось одно-единственное слово, повторявшееся снова и снова:

— Иди...

Алиса встала, подошла к окну и распахнула ставни. У опушки, среди деревьев, стояла женщина в белом. Лицо её было закрыто волосами, а руки висели плетьми. Она не двигалась, но песня её заполняла весь лес.

— Заряна, — позвала Алиса, не оборачиваясь. — У нас гостья.

Заряна, уже стоявшая у неё за спиной, побледнела.

— Это не гостья, — прошептала она. — Это вестница. И она поёт о том, что кто-то уже вышел на тропу.

— Какую тропу?

— Ту самую, что отмечена на карте. Тропу, ведущую к разлому.

Алиса сжала огарок в кармане. Холодно не было. Было тревожно. И в этой тревоге, как ни странно, слышался азарт.

— Что ж, — сказала она, закрывая ставни. — Раз кто-то вышел на тропу, пойдём и мы. Нельзя заставлять ждать.

Конец пятой главы.

В следующей главе: отряд отправляется по карте к месту разлома, чтобы выяснить, кто поёт в лесу и почему тропа «ожила». Бусе предстоит показать, на что способен её дар, а Мирону — принять решение, которое изменит его отношение к маленькой подопечной навсегда.