Ведьма из Подмосковья. «Тридесятая улица, дом 1.» Книга 4. «Ведьмина злоба»

Ведьма из Подмосковья.

«Тридесятая улица, дом 1.»

Книга 4. «Ведьмина злоба»

Глава 1. В которой на Тридесятой улице появляется новая беда, а в доме — новая сила

Лето на Тридесятой улице выдалось раннее, жаркое и до краёв наполненное тем особым, звенящим покоем, какой бывает только после долгой и страшной зимы. Дом, словно выдохнув после всех потрясений, расправил брёвна, задышал глубже, и его окна, выходившие на поляну, блестели так, будто их только что протёрли невидимой рукой. По утрам в траве, ещё не успевшей просохнуть от росы, копошились шмели, а в сирени у забора, как крошечные колокольчики, звенели синицы. Мир, недавно стоявший на краю, снова стал прочным, и от этого всем в доме — и людям, и зверям, и духам — было легко.

Алиса Митрофанова вышла на крыльцо, босая, с кружкой парного молока, и зажмурилась от солнца. Внизу, на траве, Буся и Уголёк устроили охоту на бабочку, которая, впрочем, вовсе не боялась и нагло кружила у них перед носом. Тёпа, развалившись в тени старой яблони, лениво следил за ними одним глазом, изредка зевая так, что усы у него подрагивали. Алёна и Сев сидели на лавке у калитки и о чём-то тихо разговаривали, и в их позах было то особенное спокойствие, какое бывает только у людей, переживших долгую разлуку и наконец нашедших друг друга. Андрон, как всегда, суетился по хозяйству: то поправлял покосившийся плетень, то сметал с дорожки несуществующую пыль, то просто стоял, подбоченившись, и смотрел на всё это с видом хозяина, у которого всё под контролем.

— Хороший день, — произнесла Алиса, ни к кому не обращаясь.

— Хороший, — отозвался Мирон, развалившийся на перилах. — Если не считать того, что Буся опять задумала какую-то глупость.

— Никакую не глупость! — тут же откликнулась Буся, на секунду отвлёкшись от бабочки. — Я хочу поймать её и назвать Марфой.

— Зачем тебе бабочка по имени Марфа?

— Потому что она такая же суетливая, как Заряна, когда ищет свои травы.

— Сравнила, — фыркнул Мирон. — Заряна хотя бы знает, что ищет. А ты носишься как угорелая.

— Я изучаю, — с достоинством ответила Буся и снова прыгнула.

Заряна, стоявшая у двери с корзинкой свежих трав, улыбнулась. Она только что вернулась с опушки, где собирала зверобой и мяту, и от неё пахло полем и летом. Перышко, сидевший на крыше, проводил её взглядом и, расправив крылья, мягко слетел вниз. Он стал поправляться после всех передряг, и его чёрные перья снова отливали синевой, как в тот день, когда он впервые появился у разлома.

— Пойдём завтракать? — спросил он, приземлившись у ступеней.

— Пойдём, — Алиса кивнула и вошла в дом.

Внутри было прохладно и пахло свежим хлебом, который Андрон поставил на стол ещё затемно. Завтрак на Тридесятой всегда был особенным ритуалом: все собирались вокруг большого дубового стола, каждый занимал своё место, и даже самые маленькие духи — Уголёк и Тёпа — сидели на лавке, как полноправные члены семьи. Сегодня говорили о пустяках: о том, что в лесу много черники, что у Сева наконец зажила старая рана на плече, что в деревне, говорят, появился новый кузнец, который умеет ковать подковы «на счастье». И только Алиса, слушая их, чувствовала лёгкое, едва уловимое беспокойство, как будто в дальнем углу комнаты кто-то тихонько постукивал пальцем по стене.

— Ты какая-то тихая, — заметил Мирон, который, как всегда, сидел у её ног. — Что-то случилось?

— Пока не знаю, — честно ответила Алиса. — Но как будто... как будто в воздухе что-то изменилось. Слышишь?

Мирон прислушался. Его уши медленно повернулись к окну, потом к двери, потом снова к Алисе.

— Птицы, — негромко произнёс он. — Они поют, но не так, как вчера. Словно осторожничают.

— Вот и я о том же, — Заряна отставила кружку. — Я утром, у ручья, слышала, как вода звенит иначе. Будто ей кто-то мешает. Но следов нет.

— Может, это просто лето, — предположила Алёна, отрываясь от лепёшки. — Всё меняется.

— Меняется, — согласился Сев, глядя в окно. — Но не всегда к лучшему.

Он произнёс это так, что все ненадолго притихли. Сев, выросший на севере, где земля была суровее, а двери — ближе, умел чувствовать приближение беды раньше других. Алиса посмотрела на него, но спрашивать не стала: если бы он знал что-то важное, он бы сказал.

После завтрака, когда Алиса уже собиралась выйти во двор, у калитки послышался шум. Кто-то громко кашлянул, потом раздался стук — не в дверь, а по деревянному забору, как будто стучавший не решался войти, но и уйти не мог. Андрон, ворча, отправился открывать и через минуту вернулся с женщиной.

Женщина была немолодая, худощавая, в тёмном платке, из-под которого выбивались седые пряди. На ней было старое, но опрятное платье, а в руках — плетёная корзина, доверху наполненная какими-то свёртками. Лицо её, изрезанное морщинами, было бледным, а глаза, светло-карие, смотрели на Алису с мольбой и страхом одновременно.

— Простите, что без зова, — заговорила она, и голос её был тихим, как шелест сухой травы. — Я из деревни Загорье. Меня зовут Любава. И у меня... у меня в доме завелось.

— Завелось? — Алиса переглянулась с Заряной. — Что именно?

— Сама не пойму, — Любава прижала корзину к груди. — То ли дух, то ли зверь, то ли что похуже. Но оно портит всё, к чему прикоснётся. Молоко киснет за час. Хлеб, только из печи, плесневеет к вечеру. А ночью... — она понизила голос, — ночью кто-то ходит по дому и смеётся. Не зло, но так, что мурашки.

— Это началось недавно? — спросила Заряна, подходя ближе.

— Неделю назад. И всё хуже. Вчера у меня в огороде все грядки перепутались: морковь выросла на грядке с луком, а лук — в парнике. Я его не сажала.

— А в доме что? — подал голос Мирон.

— В доме вещи переставляются. Утром нахожу сковороду в сундуке, а валенки — на печи. И запах. По всему дому запах полыни, хотя я её не держу.

— Полынь — это защита, — задумчиво произнесла Алиса. — Кто-то пытается отгородиться.

— От кого? — испуганно спросила Любава.

— Это нам и предстоит узнать, — Алиса улыбнулась, стараясь придать голосу уверенности. — Вы пока отдохните с дороги. Андрон, принеси нашей гостье взвару.

Пока Андрон хлопотал, Алиса отошла к окну и задумалась. Всё описанное не походило ни на домового, ни на шуликуна, ни на какого-либо из духов, с которыми они сталкивались прежде. Это было что-то новое. И, судя по тому, как напрягся Сев, он тоже это чувствовал.

— Что скажешь? — тихо спросила Алиса, не оборачиваясь.

— Скажу, что у твоей гостьи в доме не дух, — так же тихо ответил Сев, подходя. — Это след. Колдовской. Как будто кто-то наложил на дом проклятие, а потом ушёл.

— И оставил после себя «подарок», — кивнула Заряна, которая слышала их разговор. — Обычно такие вещи не появляются сами. Их подкладывают. Или подбрасывают.

— Кто? — спросила Алёна, прижимаясь к Севу.

— Тот, кто затеял игру, — Сев посмотрел на неё. — И, боюсь, эта игра только начинается.

Алиса вернулась к столу, села напротив Любавы. Женщина уже немного успокоилась, но руки её, сжимавшие кружку, всё ещё дрожали.

— Расскажите по порядку, — попросила Алиса. — Что было в первую ночь, когда всё началось?

Любава нахмурилась, вспоминая.

— В первую ночь я проснулась от холода, хотя печь была тёплой. Вышла в сени, а там — следы. Маленькие, как от звериных лап, только с пятью пальцами. И ведут от порога к погребу. Я заглянула в погреб, а там всё вверх дном: банки с вареньем перевёрнуты, но не разбиты. Просто стоят на крышках. А на полу — круг. Из соли.

— Соляной круг, — Заряна подалась вперёд. — Это защита от нечисти. Кто-то пытался запереть то, что пришло.

— Или запереть вас, — добавила Алиса, глядя на Любаву. — Скажите, у вас нет врагов?

Женщина опустила глаза.

— Да как сказать... Есть одна баба в деревне, Марфа-колдунья. Мы с ней давно не в ладах. Она мне ещё в прошлом году говорила: «Попомни, Любава, я тебе устрою». Я думала, брешет. А теперь вот...

— Марфа-колдунья? — Мирон навострил уши. — Настоящая?

— А кто её знает. Люди говорят, что она умеет заговаривать, лечить, а иногда и портить. Но я с ней дел не имела, пока она не обозлилась за то, что я у неё курицу не купила.

— Курицу? — Буся, которая всё это время сидела тихо, выглянула из-за стола. — Из-за курицы так злиться?

— Она не из-за курицы, — Любава вздохнула. — Ей моя земля понадобилась, чтобы огород расширить. А я не продала. Вот она и осерчала.

В горнице повисла тишина. Алиса снова взглянула на Заряну, и та едва заметно кивнула.

— Мы поедем с вами, — сказала Алиса, поднимаясь. — Посмотрим на дом. И на эту Марфу.

— Только осторожно, — предупредила Любава. — Она, говорят, с нечистью водится.

— Ничего, — Алиса усмехнулась. — У нас тоже вон — Буся с Угольком. Та ещё нечисть.

Буся сделала вид, что обиделась, но хвост её радостно завилял.

Сборы были недолгими. Алиса взяла огарок, пучок полыни, святую воду и, поразмыслив, маленький бронзовый колокольчик, который всегда брала в дорогу. Заряна собрала травы, Мирон, как обычно, навёл порядок в своей шерсти. Сев, Алёна, Уголёк и Тёпа тоже засобирались — никто не хотел оставаться в стороне.

— А как же дом? — Андрон выглянул из-за печи. — Я опять один?

— Не один, — Алиса улыбнулась. — Перышко с тобой останется. Он у нас теперь главный сторож.

Перышко, сидевший на подоконнике, расправил крылья и солидно кивнул, хотя в его глазах мелькнула лёгкая обида: он, конечно, хотел бы пойти со всеми.

— Ладно, — Андрон вздохнул. — Только возвращайтесь скорее. У меня на вечер щи с грибами.

— Вернёмся к щам, — пообещала Алиса.

И отряд двинулся в Загорье.

Дорога шла через сосновый бор, где пахло смолой и нагретой хвоей, и Алиса, шагая рядом с Любавой, чувствовала, как её беспокойство понемногу отступает, сменяясь знакомым, почти приятным азартом. Впереди была новая загадка. И новая колдунья, которая, возможно, знала больше, чем хотела показать.

А где-то в глубине леса, за старым кордоном, уже кружила над верхушками стая ворон, и их карканье, резкое и хриплое, разносилось над землёй, как предупреждение.

— Вот и Загорье, — Любава указала на показавшиеся между деревьев крыши. — А вон тот дом, у старой ветлы, — её. Марфин.

Алиса остановилась и прищурилась. Дом Марфы был тёмным, приземистым, с наглухо закрытыми ставнями, и от него, даже на расстоянии, тянуло холодом.

— Сначала к вам, — решила Алиса. — Посмотрим, что с вашим домом. А потом... нанесём визит.

И она решительно зашагала к калитке Любавы, за которой её ждал первый след чужой злой воли.

Конец первой главы.

Глава 2. В которой рыжая нить ведёт к тому, что закопано, и Алиса впервые слышит голос чужой злобы

Дом Любавы стоял в самом конце Загорья, там, где деревня, поредев, уступала место заросшему оврагу и старому вишеннику, который даже в самое жаркое лето оставался тенистым и сырым. Издалека он казался обычной деревенской избой: бревенчатые стены, крыльцо с двумя ступенями, печная труба, из которой, впрочем, не шло ни дымка, хотя день был не холодный. Но, подойдя ближе, Алиса сразу почувствовала: что-то с этим домом неладно.

Он не был мёртвым, нет. Скорее — настороженным. Словно притаился, как зверь, который слышит шаги, но не знает, друг идёт или враг. Ставни на окнах были прикрыты неплотно, и в щелях, если вглядеться, мелькало что-то тёмное, живое. От калитки до крыльца тянулась дорожка, посыпанная песком, и на ней, как показалось Алисе, лежал едва заметный маслянистый след, будто кто-то протащил по земле что-то скользкое.

— Вот, — Любава остановилась у калитки и перекрестилась. — Здесь я живу. И здесь всё это творится.

— В доме кто-нибудь есть? — спросила Алиса, не сводя глаз с тёмного окна.

— Никого. Я одна. Кошку и ту не держу — сбежала ещё на той неделе.

— Разумная кошка, — пробормотал Мирон, принюхиваясь. — Хотя... пахнет тут не так уж и плохо. Полынью, да. И ещё чем-то.

— Чем? — Буся, семенившая рядом, приподнялась на задние лапки.

— Горечью, — Мирон сморщил нос. — Как от раздавленной осиной коры. И немного — рыбьим жиром.

— Рыбий жир? — Сев, шедший позади с Алёной, нахмурился. — Это не к добру. Жир используют, чтобы смазать след, когда хотят, чтобы проклятие не потерялось.

— Или чтобы оно прилипло, — добавила Заряна, доставая из сумки маленький пузырёк. — Намажь-ка, — она протянула его Бусе, — себе на нос. Если почуешь кислое — сразу говори.

Буся послушно обмакнула лапку в пузырёк и провела по носу. Уголёк, наблюдавший за ней, ревниво потянулся и тоже хотел, но Заряна спрятала пузырёк.

— Тебе нельзя, — серьёзно сказала она. — Ты ещё маленький. У тебя чутьё нежное, можно сжечь.

Уголёк обиженно чихнул, но спорить не стал.

Они вошли во двор. Алиса, положив ладонь на калитку, почувствовала лёгкое покалывание — то самое, какое бывает, когда прикасаешься к вещи, побывавшей в чужих, недобрых руках. Огарок в кармане отозвался едва уловимым теплом. Она не стала останавливаться: чем быстрее они разберутся, тем лучше.

У крыльца Любава замешкалась, но Алиса ободряюще кивнула, и женщина отворила дверь. В сенях было темно и пахло так, как пахнет в домах, где долго не открывали окон: застоявшимся воздухом, старой пылью и всё той же полынью, от которой уже начинало горчить во рту.

— Я боюсь входить, — призналась Любава, и голос её задрожал.

— Мы войдём первыми, — Алиса отстранила её и переступила порог.

Внутри было тихо. На столе, на чистой скатерти, стояла миска с нетронутой кашей, и к ней, как заметила Алиса, уже успела прилипнуть мелкая мошка, хотя летом это дело обычное. У печи, на лавке, лежал недошитый рушник, а на полу, у самого входа, была рассыпана соль — не ровной дорожкой, а так, будто её кто-то сыпал второпях, оглядываясь.

— Соль на пороге, — тихо произнесла Заряна, останавливаясь. — Это не от нечисти. Это от сглаза. Кто-то хотел, чтобы беда не переступила порог, но сама же её и принесла.

— Смотрите, — Алёна указала на подоконник. — Пучки.

На подоконнике, связанные красной ниткой, лежали пучки полыни, череды и какого-то тёмного корня. Они были перевернуты — верхушками вниз, и от них по стеклу расползались тонкие, как паутина, трещинки.

— Это не защита, — Сев подошёл, взял один пучок, повертел. — Это приказ. Так делают, когда велят дому не принимать гостей. Если бы вы ночевали здесь одна, Любава, к утру и порога бы своего не нашли.

— Что это значит? — испуганно спросила женщина.

— Значит, дом перестаёт быть вашим, — Заряна отобрала у Сева пучок и бросила его в угол. — Но мы успели.

Алиса, не теряя времени, опустилась на колени у порога и начала осматривать половицы. Огарок в её руке, поднесённый к щелям, вспыхивал то ярче, то слабее, выхватывая то крошечные комочки земли, то обрывки ниток. Наконец она нашла то, что искала: одна половица была чуть-чуть приподнята, будто её недавно вынимали.

— Здесь, — сказала Алиса, поддевая её ножом.

Половица подалась с нехорошим, влажным чавканьем, словно под ней было не сухое дерево, а что-то живое. Алиса отложила её и заглянула в углубление. Там, в темноте, лежал свёрток — небольшой, обмотанный рыжей нитью, от которой, как ей показалось, исходил едва слышный запах тухлой рыбы.

— Не трогай голыми руками, — предупредила Заряна, доставая из сумки холстину.

Алиса осторожно, через тряпицу, вытащила свёрток. Он был лёгким, но внутри что-то перекатывалось, будто маленький камешек. Рыжая нить, оплетавшая его, была завязана на семь узлов, и каждый узел, если приглядеться, был слеплен не просто из ниток, а из чьих-то волос, перекрученных с пером.

— Это оно, — прошептала Любава, отступая. — Я видела такое. У Марфы на дворе.

— Что значит «такое»? — спросила Алиса.

— Она делает «заклады», — Любава сглотнула. — Подкладывает людям под порог, чтобы их жизнь портилась. Мне соседка рассказывала: у неё Марфа под крыльцо подсунула мешочек с землёй с кладбища, и у соседки корова перестала доиться. А у меня вот... — она кивнула на свёрток, — видимо, посильнее заговор.

— Развяжем? — Буся подошла ближе, но Мирон хвостом отодвинул её.

— Стоять, — приказал он. — Сначала пусть Алиса прочитает.

Алиса положила свёрток на стол, но не стала развязывать. Вместо этого она поднесла к нему огарок и тихо, нараспев, начала читать заговор, который выучила ещё из книги Серафимы: слова о том, чтобы злая воля, завязанная узлом, не нашла дороги ни к дому, ни к людям, ни к скотине. Свеча в её руке затрещала, пламя потемнело, и из свёртка, как дым, поползла струйка, которая стала закручиваться в подобие маленькой змеи.

— Ух! — выдохнула Буся.

— Не шевелись, — Заряна быстро накрыла свёрток холстиной и прижала ладонями. — Оно почуяло силу. Если бы мы развязали, змейка бы выскользнула и ушла бы в землю. Тогда беда вернулась бы через год.

— Что внутри? — спросила Алёна.

— Судя по всему, земля с могилы, волосы хозяйки, — Заряна кивнула на Любаву, — и что-то ещё, что должно было притянуть к дому нечисть. Скорее всего, птичьи кости. Или зуб.

— Зуб? — Любава побледнела. — Чей?

— Неважно, — Заряна не стала уточнять. — Важно, что мы это нашли. Теперь нужно отнести свёрток туда, где он не сможет вредить. Лучше всего — в текущую воду.

— Или сжечь, — предложил Мирон.

— Нельзя. Если сжечь, дым разнесёт проклятие по ветру. Только вода. И лучше — река, что бежит на север.

— Река есть, — оживилась Любава. — В овраге, за вишенником. Её в деревне зовут Гнилуша. Она, правда, гнилая, но течёт.

— Подойдёт, — Заряна кивнула. — Отнесём.

Алиса, завернув свёрток в холстину, прижала его к груди. Он был едва тёплым, но это тепло было неприятным, как прикосновение к чужому, нездоровому телу. Она поёжилась, но вида не подала.

— А как же Марфа? — спросила Любава, когда они вышли во двор. — Она ведь узнает, что вы её заклад нашли.

— Узнает, — спокойно ответила Алиса. — И это хорошо. Пусть знает, что здесь её не боятся.

Они спустились к оврагу. Гнилуша оказалась узкой, тёмной речкой, густо заросшей осокой, но вода в ней действительно текла, а не стояла. Алиса, встав на мостки, развернула холстину и, не глядя на свёрток, опустила его в воду. Рыжая нить, коснувшись воды, на мгновение вспыхнула и погасла, а свёрток, словно живой, вздрогнул и пошёл ко дну.

— Вот и всё, — Заряна выдохнула. — Теперь дом чист.

— А если она снова подложит? — с тревогой спросила Любава.

— Не подложит, — Алиса повернулась к ней. — Потому что теперь за вашим домом присмотрят. И не только мы.

Она подняла руку, и из-за вишенника, как по команде, выступила высокая фигура. Осина. Леший стоял, опираясь на посох, и его зелёные глаза, в которых, казалось, жила сама листва, смотрели на Любаву с пониманием.

— Кто это? — прошептала женщина, прижимаясь к забору.

— Друг, — Алиса улыбнулась. — Теперь ваш дом под его крылом.

Осина молча склонил голову, и в его взгляде было столько древнего, спокойного достоинства, что Любава, сама того не заметив, поклонилась в ответ.

— Пойдёмте, — Алиса взяла её за руку. — Расскажете, где живёт Марфа. И что ещё она успела натворить.

— А вы... вы с ней что сделаете? — спросила Любава.

— Поговорим, — Алиса улыбнулась, но глаза её стали холодными. — Пока просто поговорим.

И они двинулись обратно в деревню, а позади, в овраге, река Гнилуша, глухо журча, уносила на север чужую злобу, которая так и не успела стать бедой.

Конец второй главы.

Глава 3. В которой колдунья принимает гостей, а в чужом доме обнаруживается новая беда

Дом Марфы стоял на самом краю Загорья, там, где улица упиралась в старую ветлу с раскидистой, будто обожжённой кроной. Он не был похож на жилой: ставни наглухо закрыты, тропинка к крыльцу заросла крапивой, а из-под ворот тянуло сырым, застоявшимся холодом, как из погреба, куда давно не заглядывали. Вокруг, сколько хватало глаз, не росло ни цветка, ни кустика — только серая, прибитая к земле трава, будто на это место легла чья-то тяжёлая, недобрая тень.

— Вот там она и живёт, — Любава остановилась поодаль и перекрестилась. — Марфа-колдунья. Звать её так, но кто её по-настоящему знает... — она не договорила, махнула рукой.

— Одна живёт? — спросила Алиса, разглядывая тёмные окна.

— Одна. И кошек у неё двенадцать. Говорят, по ночам они собираются на крыше и воют.

— Кошки не воют, — возразил Мирон, нервно поведя усами. — Кошки орут. И то по делу.

— По какому? — Буся выглянула из-за его плеча.

— По-кошачьему, — отрезал кот и первым направился к калитке.

Но войти не успел: калитка распахнулась сама, словно ждала. Изнутри, из тёмного двора, пахнуло травами, воском и чем-то ещё — тонким, приторным, как запах старых духов. На пороге, выпрямившись, стояла женщина.

Она была невысока, но казалась выше из-за прямой, как жердь, спины. На ней было тёмно-зелёное платье, подпоясанное витым шнурком, и платок, повязанный так туго, что ни одна прядь не выбивалась. Лицо её — скуластое, с тонкими губами и острым подбородком — было бы почти красивым, если бы не глаза: маленькие, тёмные, блестящие, как две смородины, они смотрели на гостей с тем особым, оценивающим выражением, какое бывает у человека, который заранее знает, что вы пришли зря.

— Никак, ведьма с Тридесятой? — произнесла Марфа, и голос её оказался неожиданно низким, тягучим, как мёд с горчинкой. — А я всё думала, когда ж ты ко мне заглянешь. Думала, раньше придёшь. А ты, видать, по соседям сначала ходила.

— Было дело, — спокойно ответила Алиса. — Проведать кое-кого.

— И как? Проведала?

— Проведала. Дом у Любавы теперь чист. И будет чист, пока за ним присматривают.

Марфа усмехнулась. Усмешка у неё была неприятная, но не злая — скорее, как у кошки, которая видит мышь, но ещё не решила, стоит ли играть.

— Чист, говоришь, — протянула она, опираясь на косяк. — А надолго ли? Дом-то старый. В нём щелей много. Всякое завестись может.

— Может, — согласилась Алиса. — Если кто-то всякое туда подкладывает.

— Ах, вот ты о чём, — Марфа сделала вид, что только сейчас поняла. — Так это вы про тот свёрток, что Любава под порогом нашла? Ну нашла и нашла. Только зря ты, ведьма, на меня киваешь. Не я это.

— А кто?

— Земля, — Марфа развела руками. — Земля всё помнит. Кто на неё зло держит, тому она и возвращает. А Любава твоя... — она понизила голос, — она курицу у меня украла. Не покупала, а выкрала. Думаешь, не знаю? Всё я знаю.

— Не крала я! — выкрикнула Любава, но голос её сорвался на плач. — Это моя курица была, пестрая! А ты сама её к себе заманила!

— Заманила? — Марфа рассмеялась, и от этого смеха у Буси шерсть встала дыбом. — Да нужна мне твоя курица! Я ей зерна насыпала из жалости. А ты, вместо спасибо, пошла по деревне трезвонить, что я воровка.

— Так и было! — Любава прижала руки к груди. — Люди видели!

— Люди много чего видят, — Марфа снова улыбнулась, но уже не весело. — Только не всегда понимают, что видят.

Алиса слушала этот обмен, не перебивая. Она знала: в таких спорах правду не найти, потому что каждая сторона вывернет её на свой лад. Но одно она чувствовала ясно: Марфа не проста. В ней, как в старом, закопчённом котле, кипела сила — не светлая, но и не вся чёрная. Скорее, та, что рождается из обид и долгой, никому не высказанной боли.

— Мы пришли не судить, — сказала Алиса, когда пауза затянулась. — Мы пришли понять, что происходит в вашей деревне. Люди напуганы. В их домах заводится нечисть, портится еда, болеет скотина. Если вы можете это остановить — сделайте.

— А если не могу? — Марфа сощурилась. — Тогда что? Погонишь меня? Сожжёшь мой дом?

— Зачем же так сразу, — Алиса покачала головой. — Я не из тех, кто жжёт.

— А зря, — неожиданно тихо произнесла Марфа и отступила в тень. — Иногда лучше сжечь, чем оставить тлеть.

Она повернулась и, не прощаясь, скрылась в доме. Дверь за ней закрылась с глухим, тяжёлым стуком. Калитка, скрипнув, захлопнулась. И в воздухе остался только тот самый приторный запах, от которого першило в горле.

— Ну и баба, — выдохнула Буся, первая, нарушив тишину.

— Не баба, а клубок, — отозвался Мирон. — И клубок этот ещё распутывать и распутывать.

— Пойдёмте, — Алиса повернулась к Любаве. — Не всё сразу. Сначала — дом. Потом — разговоры.

Но уйти далеко не успели. У крайнего дома, что стоял через два двора от Любавиного, собралась толпа. Люди перешёптывались, крестились и смотрели на забор, на котором, как диковинные плоды, висели... лапти. Старые, но целые, они покачивались на ветру, хотя ветра не было.