Опасная близость
- -
- 100%
- +
– Как я могу верить твоим словам? С самого начала ты ненавидела меня.
– Ты прав, когда-то ненавидела, – прошептала Катрин, – но теперь – нет.
– Это слишком просто, Кэт. Ты захочешь получить доказательство моей невиновности. Раз так, мне все равно, веришь ты мне или нет.
Он подошел к письменному столу и нашел чистый лист бумаги.
– Маркус, что ты делаешь?
– Сейчас ты напишешь майору Карузерсу. Ты упоминала о пароле, не забудь про него. Я хочу не медленно видеть его здесь у себя. Прямо сейчас.
Катрин безропотно написала записку, как он ей продиктовал. Маркус забрал ее, сказал:
– Не выходи из комнаты, пока я не вернусь, – и, не дожидаясь ответа, вышел.
Майор Карузерс хранил улыбку на лице, пока дворецкий его светлости не запер за ним дверь. Шел третий час ночи, и, хотя по улицам сновало множество карет и кебов, развозящих дам и господ по очередным гостям и пустых, на него никто не обращал внимания. Ротем, решил он, мог бы, как приличный хозяин, отправить его домой и в своей карете. Конечно, Ротему теперь не до него, поскольку благодаря ему у него есть пища для размышлений. Тем не менее время сейчас мало подходящее для того, чтобы ходить по улицам, особенно за пределами благословенных кварталов Мэйфер.
Майор ткнул тростью в тень под аркой, просто на тот случай, если какому-нибудь бродяге вздумалось поджидать там припозднившегося пешехода, и направился в неблизкий путь домой.
Спустя час он уже поднимался по ступенькам своего крыльца, и настроение у него улучшилось.
У него был уютный маленький домик с уютными маленькими комнатами, куда приветливей, чем тот огромный холодный дворец, что Ротем называл своим домом.
В холле было темно. Когда Карузерс второпях покидал дом, жена уже легла, а он был слишком предусмотрителен, чтобы оставить в холле горящую свечу. Стараясь не шуметь, он вошел в спальню и спустя десять минут – в длинной белой ночной рубахе и колпаке – уже забирался в постель к жене.
В постели ему всегда думалось лучше. Вот и теперь он уселся, подоткнул подушку под спину и стал перебирать события сегодняшнего вечера.
– Если хочешь знать, это самое большое фиаско, которое я потерпел, – сказал он, обращаясь к бесформенному возвышению под одеялом, которое было его женой.
То ли инстинктивно, то ли по привычке, та пробормотала сквозь сон что-то успокаивающее.
– В Испании эти двое были лучшими моими агентами, а теперь посмотри на них. Проку от них, как от козла молока. Одна влюбилась в главного подозреваемого, а другой размечтался о какой-то шлюхе. – Он никогда не называл имен. Осторожность прежде всего, даже если тебя некому услышать, кроме спящей жены.
Что-то из его слов, должно быть, все же проникло в сознание супруги, ибо она отчетливо повторила:
– Шлюхи?
– О, он, конечно, не знает, что я слежу за ним. А что он думал – что я позволю ему без моего ведома бегать по всему Лондону за самой знаменитой кокоткой?
В ответ – невнятное бормотание.
– Не то чтобы я что-то подозревал, нет. Я считал, мы перед ним в долгу за всю ту помощь, какую он и его люди оказывали нам во время войны. Дело в том, что он стал, как бы это сказать, странно вести себя после того, как война закончилась. – Майор протяжно вздохнул. – А главный подозреваемый совершенно разочаровал меня. Если он стоит за всеми убийствами, то должен был бы ликвидировать моего агента. Вместо этого он… скажем так, взял ее под защиту.
Сладкий зевок жены раздался в ответ.
– Только подумать: мой агент утаивает от меня информацию! – Он тоже зевнул. – Так или иначе, тут я бессилен. Единственный подозреваемый, который остался, – это стрелок, а он наверняка так спрятался, что не найдешь. Как я сказал его светлости, след давно остыл, и приходится признать, что злодей достиг своей цели. Пора мне отзывать своих людей. – Карузерс снова зевнул. – А теперь, что касается убийства Фредди Барнса…
Жена приподнялась в постели.
– Ради всего святого, Чарльз, хватит болтать, пора спать.
Он ухмыльнулся во весь рот.
– Раз уж ты проснулась, дорогая, может, поцелуемся?
– Ты нарочно разбудил меня! Что ты делаешь? Ах ты, шалун! А-ах, Чарльз!
Услышав, что майор Карузерс покинул дом, Катрин смело вышла в коридор. Глянув налево, она увидела, что слуга, остановивший ее, когда она попыталась спуститься вниз вскоре после прихода майора, все еще на своем посту. Конечно, он не пустит ее и сейчас.
– Хочу подышать свежим воздухом, – беззаботно сказала она.
То, что Маркус приказал слугам надзирать за ней, вызвало в ней бурю негодования, но она не собиралась изливать гнев на бедного Уильяма. Ей просто хотелось, чтобы Маркус поднялся наверх и она могла бы сказать ему в лицо, что она думает о нем.
Дверь библиотеки открылась, и она увидела на пороге Маркуса.
– Жиль! – крикнул он. – Принеси еще бутылку коньяка.
Вскоре появился слуга, спешащий в библиотеку с бутылкой в руке.
Катрин юркнула в свою комнату и захлопнула дверь. Она жаждала узнать, о чем говорили Маркус и майор Карузерс, но ясно было, что ее муж не собирается ничего рассказывать. Не зря она боялась признаваться ему, что она его жена. Катрин Кортни была сама себе хозяйка. Графиня же Ротем всецело во власти мужа. Все изменилось, и теперь майор Карузерс бессилен ей помочь.
Она нервно расхаживала по комнате, потом прилегла на кровать, пытаясь успокоиться, но через пять минут вскочила и снова принялась расхаживать из угла в угол. Гнев душил невыносимо, но посте пенно ей удалось взять себя в руки и пришло понимание, что дело не в запрете Маркуса покидать комнату.
Катрин села на край кровати и попробовала разобраться в своих чувствах. Что она испытывала? Разочарование? Подавленность? Скорее отчаяние. Как вернуть доверие и уважение Маркуса после того, что сделала? Как вернуть его любовь? Она вспомнила, что он не хотел жениться на ней. Все, что он предлагал, – это стать его любовницей.
Она вытянулась на кровати и с замиранием сердца смотрела в пустоту. Будущее казалось безотрадным. Она закрыла глаза и стала ждать, когда придет Маркус.
Услышав, как щелкнула задвижка на двери, Катрин рывком села в кровати. Прошло несколько часов, но она так и не заснула. В слабом свете догорающих свечей Катрин увидела, что он без сюртука и галстука, в расстегнутой до пояса рубашке. На лице его блуждала улыбка, и она поняла, что все это время Маркус пил, но не предполагала, насколько он пьян.
Он двинулся к ней, и она почувствовала страх. Он был мужчина сильный и властный, и Катрин не могла прочесть, что у него на уме. Когда Маркус наклонился к ней, она ощутила запах бренди, но сумела не показать своего страха.
– Клянусь всем святым, что я не насиловал твою сестру, – сказал он.
Она коснулась ладонью его посуровевшего лица.
– Я тебе верю.
– Скажи мне, что не любишь Эль Гранде.
– Я не люблю его, Маркус, так, как ты имеешь в виду, и это правда.
Он наклонился еще ближе.
– Скажи, что твоя страсть была настоящей. Что хотя бы в этом ты не лгала.
Катрин немного успокоилась и искренне сказала:
– Она была настоящей. Меня всегда влекло к тебе, даже в самом начале, в Испании.
Это были последние их слова той ночью. Маркус задул свечи и лег к ней. Он взял ее так, как не брал прежде. Нежности не было в помине, страсть его была неудержимой, грубой, первобытной и разбудила в ней самые потаенные и темные инстинкты.
Когда все было кончено и она в последний раз содрогалась в его объятиях, Маркус вытянулся рядом и мгновенно уснул. Катрин долго лежала без сна и гадала, что ждет их впереди и сможет ли она это вынести.
На другое утро супруги встретились за завтраком. Ей пришлось довольно долго ждать, пока он появится. Ничто в нем не выдавало человека, который прошлой ночью вел себя в ее постели как дикарь. Перед нею вновь был джентльмен, аристократ.
Маркус кивком отпустил слуг, подошел к буфету и налил себе кофе.
– Вчера майор Карузерс сделал интересное признание, – сказал он, сев к столу.
Ей сейчас было не до того, что сказал майор Карузерс. Хотелось услышать от него такое, от чего все стало бы по-прежнему, что показало бы, что он испытывает к ней не только физическое влечение.
– Какое признание?
– Он сказал, что больше не подозревает меня и что он зашел в тупик.
Гордость не позволила ей показать своего разочарования. Катрин машинально спросила:
– Почему он больше не подозревает тебя?
– Потому что я не ликвидировал тебя, когда понял, кто ты.
– Тогда кого он считает убийцей?
– Нашего неведомого стрелка.
Он взглянул на нее и тут же отвел глаза. Она была не похожа на женщину, которая лишь несколько часов назад отдавалась ему с таким самозабвением. Прошедшей ночью он владел ею с такой беспощадной страстью, что это потрясло его самого. Оказывается, не такой уж он цивилизованный человек, каким представлял себя.
После ухода майора Карузерса он час или два просидел в библиотеке, стараясь заглушить коньяком горечь от ее предательства. Но это не помогло. Хуже того, заставило забыть, что он джентльмен. Пробудило первобытные инстинкты, разожгло желание подчинить, подавить женщину, которая принадлежит ему. Стереть в ее сердце и душе память об Эль Гранде. Теперь она даже не смотрит на него. Боже, что он наделал!
– Ты что-то сказал, Маркус?
– Я сказал, что у Карузерса есть своя теория. Все эти люди были убиты потому, что могли узнать стрелка. По какой-то одному ему известной причине он не хочет, чтобы это произошло. Ты, Эль Гранде и я уцелели потому, что не встречались с ним лицом к лицу и не сможем его опознать. Стрелок должен понимать это, иначе ликвидировал бы и нас. Такое предположение не лишено смысла, как считаешь?
– А как насчет нападения на тебя? А лампа, разбитая на лестнице в башне?
– Карузерс сказал на это: а если бы никаких убийств не было, как мы объяснили бы нападение на меня и разбитую лампу?
Катрин задумчиво посмотрела на него и сказала:
– Мы решили бы, что на тебя напали какие-то злодеи, подстроив ловушку с помощью записки от…любовницы, ну а лампа – та могла упасть просто от порыва ветра.
– Точно. Значит, мы можем перестать бояться собственной тени.
– А если майор Карузерс ошибается?
– Я только потому с самого начала не заподозрил стрелка, что подумал: это твоих или Эль Гран де рук дело. Если же мы трое не виноваты, тогда кто это может быть? – задумчиво сказал Маркус.
Он намазал тост маслом и принялся за еду. Катрин налила себе остывший кофе и посмотрела на Маркуса. Что-то в ее взгляде заставило его насторожиться.
– В чем дело? – спросил он.
– Ты понимаешь, что все это значит? Мы вольны делать, что пожелаем. Я опять могу стать Катрин Кортни.
– Ты не Катрин Кортни, – резко сказал Маркус. – Ты моя жена, графиня Ротем. Но я пони маю, что ты имеешь в виду. Что тебе нет необходимости играть роль Каталины.
Она подалась к нему.
– Я думала над этим, Маркус, и нашла выход.
– Неужели нашла? – спросил он с деланным равнодушием.
– Эль Гранде и я можем подтвердить, что тебя вынудили жениться. Теперь у тебя есть свидетели, Маркус. Брак признают недействительным, и мы можем идти каждый своей дорогой.
Он так свирепо посмотрел на нее, что Катрин отшатнулась.
– Я уже сказал тебе: отныне все буду решать я, а не ты или Эль Гранде, – яростно проговорил он, чеканя каждое слово. – Ясно?
Она вскочила и закричала не сдерживаясь:
– Мне наплевать, что ты сказал, с меня хватит, я хочу развода! Я отказываюсь изображать Каталину. Ненавижу эти черные волосы. Хочу снова жить собственной жизнью. Хочу к друзьям, хочу домой, хочу быть собой! – Ноги у нее задрожали, и Катрин оперлась о стол. – И я не хочу, чтобы ты использовал меня так, как этой ночью.
Глаза у него потемнели, на скулах играли желваки. Все, что он пережил прошлой ночью, обрушилось на него с новой силой. Он был уязвлен до глубины души, и не только ее предательством, но и тем, что, как ему казалось, даже в своей страсти она была неискренна.
– Тогда – развод! – сказал Маркус и вышел, хлопнув дверью.
23
Катрин вернулась в свой дом в почтовой карете. Какое облегчение было снова стать собой – не надо больше говорить с испанским акцентом, лгать в глаза людям, которых любишь, а главное – красить волосы в жуткий черный цвет. Несколько часов понадобилось ей, чтобы смыть эту гадость.
И никакого Маркуса, будь он проклят!
Она привезла с собой груду коробок и чемоданов с вещами, якобы накупленными за время трехмесячного путешествия со вдовой Уоллес.
Маркус долго репетировал с ней, пока она не затвердила каждое слово своей новой легенды. Она даже вызубрила, вооружившись картой, названия мест, где они с вдовой якобы побывали, и тем обезопасила себя от любых случайностей. Маркус отправил ее домой не из Лондона, но, чтобы создалось впечатление, что она только что пересекла Ла-Манш, посадил в почтовую карету в Дувре. Там они и простились.
Он был вежлив, но замкнут и дал ей понять, что иногда они будут встречаться, но для того лишь, чтобы обсудить детали развода или признания брака недействительным. Ежели им доведется встретиться в иных обстоятельствах, никто, заверил он, не узнает, что они не просто знакомые.
– Что ты собираешься сказать своим? – спросила она.
– Еще не думал об этом. Да и какое это имеет значение?
Для нее это имело значение, причем большее, чем хотелось бы. Она никогда уже не увидит родственников Маркуса. За то короткое время, что она прожила в Ротеме, она успела привязаться к ним, почувствовать, что стала одной из них. Теперь придется расстаться и с ними тоже. Радости ей это не принесло.
– Думаю, не имеет, – сказала Катрин, – уверена, ты придумаешь что-нибудь убедительное.
Чуть ли не первое, чем она занялась по возвращении домой, были ее рисунки и дневники. Это были не настоящие дневники, а записные книжки, где она делала заметки, на основании которых потом составляла донесения майору Карузерсу. Рисунки, те немногие, что у нее остались, представляли собой портреты испанцев, кроме одного – портрета Маркуса.
Она долго смотрела на него, прежде чем отложить и взять другой. Тут были изображены Хуан, играющий в карты с падре, партизаны, главным образом женщины, Эль Гранде с товарищами, отдыхающие после боя. Для этих рисунков никто не позировал, она делала их по памяти, часто чтобы занять себя в бесконечно тянувшиеся дни, когда Эль Гранде не брал ее с собой в очередную вылазку.
А такое случалось нередко.
Вновь став Катрин Кортни, она первый раз увиделась с Маркусом, когда он приехал взглянуть на рисунки. Он заранее известил ее запиской и появился у стеклянной двери ее кабинета, выходящей в сад, когда супруги Макнолли уже улеглись спать.
Просмотрев рисунки, Маркус не нашел ничего заслуживающего внимания.
– Думаю, теперь это уже не имеет значения, – заметил он, прервав очередную затянувшуюся паузу в их разговоре.
– Я тоже так считаю. Маркус, ты еще не виделся с адвокатами?
– Не успел, я только несколько дней как вернулся в город.
– Понятно. Очередная долгая пауза.
– Хочешь чаю? Кофе? – предложила Катрин, когда молчание слишком затянулось.
– Нет, благодарю. Мне, наверно, не следовало бы оставаться с тобой наедине в такое позднее время.
Когда она ничего не ответила, Маркус шумно вздохнул и продолжал:
– Не пойми меня превратно, но я снял домик неподалеку. В Олд-Долби. Знаешь это место?
– Знаю, – насторожилась она. Ей известно было, что этот дом пустовал полгода.
– Я нанял мистера и миссис Миллс, чтобы они присматривали за домом. Если что случится и тебе нужно будет связаться со мной, можно сделать это через них.
– Что может случиться?
– Надеюсь, ничего. Но ты пока еще моя жена, и я несу за тебя ответственность. Кстати, это мне напомнило… как лучше расплатиться с тобой? Выписать чек?
– Расплатиться за что?
– За то, что ты была Каталиной. Разве ты забыла про наш договор?
– Я делала это не ради денег! Это было задание, и я знала, что никогда не увижу ни гроша.
– Ах да, как я мог забыть об этом! – сказал Маркус насупившись.
Вскоре он ушел, а она провела бессонную ночь, вспоминая каждый его взгляд, каждое слово и пытаясь догадаться, о чем он думал во время бесконечных пауз.
Катрин легко вернулась к прежней своей жизни, будто никогда и не покидала дома. Путешествие с мифической миссис Уоллес оказалось прекрасным оправданием ее долгого отсутствия, хотя ей не слишком досаждали расспросами. Иногда она путала даты и названия мест, в которых якобы побывала, но все относили это на счет ее рассеянности. Ни у кого не было оснований подозревать, что она говорит неправду.
Даже когда Катрин отказалась написать в газету о своих впечатлениях от путешествия по разным странам, никто не полюбопытствовал, почему она не хочет этого делать. У Э.-В. Юмена была репутация серьезного автора, а ее отпуск с вдовой, как она сказала, – слишком легкомысленная тема для статьи.
Она долго думала, прежде чем сесть за первую статью для «Джорнэл». После мучительных колебаний Катрин решила, что не может позволить чувствам Маркуса помешать ей. Она написала о собственном отце, но имела в виду Пенна, и каждое ее слово предназначалось ему и шло из глубины сердца. Она знала, что Элен и Саманта прочтут ее статью, и постаралась писать так, чтобы вселить в них надежду.
Через неделю после возвращения домой Катрин отправилась на верховую прогулку и, словно случайно, встретила Маркуса. Он окинул цепким взглядом Лису, дамское седло под Катрин и ее поджатые губы.
– Бедная Кэт, – сказал он, и они рассмеялись.
Маркус сообщил, что встречался со своими адвокатами. Выяснилось, что расторгнуть брак будет сложней, чем они полагали. Господа Браун и Эрми-тедж, адвокаты, исследуют все возможности, и когда он сможет сообщить ей что-то новое, то навестит ее.
Он ускакал, а она еще долго смотрела ему вслед.
Хотя теперь Катрин редко покидала Хэмпстед, все же однажды Эмили и Уильям Лоури уговорили ее пойти с ними вечером в театр. Эмили считала, что Катрин захандрила и ей необходимо развлечься.
Эми, как всегда, была в своей ложе, но Катрин показалось, что поклонников вокруг нее вьется меньше. Эмили объяснила ей причину, показав на другую ложу. Судя по количеству толпящихся там джентльменов, пришло время сиять звезде Джулии Брайс, которая поднималась тем выше, чем ниже скатывалась звезда ее соперницы.
– Такова судьба дам полусвета. В их мире есть место только для одной королевы. Знаешь, мне все-таки жаль миссис Спенсер, – шепнула Эмили.
Катрин согласно кивнула. Тут поднялся занавес, и спектакль начался.
Во время антракта она столкнулась с Эми, прогуливавшейся в фойе. К ее разочарованию, Эми сделала вид, что не узнала ее. Ни приветливого слова, ни взгляда.
Однако на другое утро посыльный принес ей письмо. Катрин узнала почерк Эми и с бьющимся сердцем села к столу и сломала печать. Письмо было длинным; Эми просила прощения за все, в чем когда-то была виновата пред ней. Далее Эми признавалась, что возвела навет на графа Ротема и хочет загладить свою вину. Катрин читала, понимая, что Эми имела в виду, и гнев боролся в ней с желанием плакать. Если бы только она знала об этом до того, как встретила Маркуса; если бы только она тогда не обнаружила Эми в конюшне; если бы только доверилась сердцу и рассказала Маркусу, в чем его обвиняет Эми. Если бы только можно было повернуть время вспять.
Письмо Эми отвечало на вопрос, так занимавший ее. Она была уверена, что Эми сделала свое признание под влиянием Эль Гранде. Он был священник, или почти священник, разница небольшая. Он явно взял ее под свою опеку. Отсюда и их совместные прогулки.
Письмо начиналось сообщением, что Эми покидает Лондон и зиму проведет в Италии. Хотя, писала Эми, она на людях не показывает своего знакомства с Катрин, она хочет, чтобы Катрин знала: она любит ее.
Той ночью Катрин облачилась в свой испанский наряд, оседлала Лису и долго носилась по пустоши.
Эмили принесла ей последнюю сплетню о Маркусе.
– Что слышно о Ротеме? – как бы невзначай поинтересовалась Катрин.
С трепетом она ожидала, что скажет Эмили. Утром они с ней ходили в церковь, а потом решили прогуляться по пустоши.
– Его семья переехала в Лондон. Они впервые появились в столице все вместе. В полном составе, кроме младшего брата, который уехал в университет. Все только об этом и говорят.
– Почему?
– Ну ты, конечно, знаешь, что отец вдовствующей леди Ротем был мясник, оттого-то все эти годы ее не принимали в обществе.
– Он был портной, – поправила Катрин.
– Какая разница? Не перебивай, Катрин. Дело в том, что граф всех оповестил, что везде будет появляться только с мачехой и не примет ничьего приглашения, если не пригласят и ее. – Эмили захлопала в ладоши. – И это подействовало. Их теперь видят повсюду.
Катрин захотелось подбросить в воздух шляпку. Искоса взглянув на Эмили, она спросила:
– Что говорят о жене Ротема?
– О, она уехала домой в Испанию навестить какого-то больного родственника или еще кого-то. Естественно, все строят разные догадки.
– Естественно, – равнодушным тоном отозвалась Катрин. Они вышли к небольшому озеру и остановились на берегу отдохнуть и полюбоваться на уток. Вокруг было много гуляющих; в отдалении гарцевали несколько всадников.
Катрин хотела поправить волосы, но вдруг застыла с поднятыми руками. Резко обернувшись, она стала внимательно вглядываться в лица людей позади.
– Что случилось? – спросила Эмили.
– У меня странное чувство, – медленно сказала Катрин, – что кто-то следит за мной. Послед нее время это чувство возникает у меня не первый раз.
Эмили оглянулась через плечо.
– Никого не вижу. – Она откашлялась и много значительно проговорила: – Катрин, я нашла для тебя идеального мужчину.
– Не существует такой вещи, как идеальный мужчина.
Эмили оставила без внимания скептическое высказывание подруги.
– Он только что появился в наших краях и снял апартаменты на Черч-роуд. Я познакомлю тебя с ним, когда придешь к нам в следующий раз обедать. Он будет почетным гостем. Его зовут Найджел Диринг.
Катрин резко остановилась.
– Мне нравится жить одной.
– Это потому, что ты не знаешь иной жизни, – сказала, не останавливаясь, Эмили.
На это Катрин нечего было ответить.
Готовясь ко сну, она думала о том, что Эмили сообщила ей о семье Маркуса. То, что он последовал ее совету, глубоко тронуло ее. Может быть, современем он смягчится еще больше. Может быть, он простит ее за всю ту ложь, что она вынуждена была нагородить.
Сон никак не шел к ней. Мысли возвращались к последней ночи, когда Маркус любил ее. Она пыталась убедить себя, что он старался унизить ее, но тело говорило обратное. Оно мучилось неутоленным желанием, жаждало вновь оказаться в объятиях Маркуса.
Со стоном, стиснув зубы, Катрин принялась считать верблюдов, чтобы уснуть.
24
Два дня спустя после разговора с Эмили Катрин вышла из шорной мастерской, куда относила для починки одно из седел Лисы, и увидела Маркуса, поджидавшего ее в кебе. Он не вышел, чтобы помочь ей сесть в кеб, а просто протянул руку и втащил внутрь.
– Неужели нельзя было обойтись без такой таинственности? – спросила Катрин, когда кеб тронулся.
Он пожал плечами.
– Не хочу привлекать лишнего внимания. Все считают, что моя жена отправилась в Испанию навестить родственников. Если меня увидят с тобой, пойдут пересуды. Я думаю в первую очередь о тебе, Кэт.
Она посмотрела на него с удивлением, а он продолжал:
– А уж когда мы расторгнем брак, то-то будет разговоров. Ты понимаешь, конечно, что все выплывет наружу? Я имею в виду, что они узнают, кто ты такая. Невозможно будет держать все в тайне. – Катрин охватило смятение. – Придется предстать перед людьми. Как назовешься, когда тебя спросят, – Каталиной или Катрин?
– Об этом я не думала, – отозвалась она слабым голосом.
– Пора подумать. – Помолчав, Маркус сказал: – Придется признаваться. Если мы солжем и ложь впоследствии раскроется, развод будет считаться недействительным. Я не могу разводиться с Каталиной Кордес, но чтобы при этом Катрин Кортни осталась в стороне. Ведь это Катрин Кортни вы ступала в роли моей жены последние несколько месяцев.
Она понимала, что он заботится о наследниках. Мужчина в его положении должен быть уверен, что его дети будут его законными наследниками, особенно сын-первенец.
Катрин взглянула на свою руку, на которой теперь не было обручального кольца, и ее глаза наполнились слезами.
– Что… – Она откашлялась. – Что об этом говорят адвокаты?
– Пока еще я им мало что рассказал. Хотел сперва увериться, что ты понимаешь – огласки не избежать. Однако, как я узнал, развод в Шотландии отпадает. Видно, слишком многие английские пары использовали этот путь, и теперь нужно быть шотландцем, чтобы твое дело приняли к рассмотрению. Но не надо отчаиваться. Есть другие возможности.