Пепельный берег. Не то, чем кажется

Глава 12. Не самый чистый путь

Наутро выяснилось, что в гениальном плане капитана имелась подробность, которую он накануне изложить забыл.

Излагал он её за кашей, ровным деловым голосом, каким объявляют погоду, и до третьей ложки никто ничего не заподозрил. Двор гильдии, говорил Данце, стоит у самого Карангара. В город лезть незачем: в городе печати, гарнизон и люди, которые за медяк опознают кого угодно. Внутрь двора надо попасть без драки. Драка у ворот — это шум, шум — это двадцать человек снизу, а двадцать человек снизу — это уже не коммерция, а похороны.

— А как без драки? — спросил Гардар.

— Очень просто, — сказал капитан. — Их гильдия охотится на нашего казначея. Мы им нашего казначея и принесём.

Ложка Корина остановилась на полпути.

— Связанным, — прибавил Данце. — Как выполненный заказ.

В зале сделалось тихо тем особенным сортом тишины, при которой все смотрят в одну сторону, а тот, на кого смотрят, старательно смотрит в миску.

— Свяжете по-настоящему, — сказал наконец Корин.

— Разумеется, по-настоящему.

— Нет, ты не понял. Я не спорю. Я уточняю. — Полурослик отложил ложку. — Свяжете по-настоящему. Не для вида. Первый же, кто дёрнет за узел, поймёт, узел завязан для дела или для представления. Это видно рукой, не глазом. Я сам такие узлы дёргал.

— По-настоящему, — с готовностью согласился Данце.

От этой готовности Корину сделалось ещё хуже.

Вязала Эмбер. Вязала она хорошо — но Корин вязал лучше всех присутствующих, и первые два узла забраковал молча, третий — вслух («этим телят к жерди прикручивают»), а на четвёртом замолчал совсем, потому что четвёртый был правильный. В его положении это умение оказалось чистым несчастьем: человек, который знает про верёвку всё, связан вдвое надёжнее человека, который не знает ничего, — ибо второй хотя бы надеется.

— Держать буду я, — объявил капитан, наматывая конец верёвки на кулак. — Пленника ведёт старший. Иначе непонятно, кто продаёт.

— А если он вырвется? — спросил Паэлиас.

— Тогда мы поймём, что он всё это время мог вырваться, — сказал Данце, — и у нас будет к нему отдельный разговор.

Вторая половина плана была придумана не им, и он этого не скрывал, поскольку и не заметил.

Тючок с платьем убитой рогатой лежал у Эмбер с самой поляны. Она развязала его на столе, при всех, и разложила: плащ хорошего сукна, платье, пояс, две подорожные на разные имена. Кровь с платья она отстирала ещё вчера, в холодной воде, как отстирывают люди, знающие, что горячая её только заваривает; на левом боку осталось пятно, которое не сходит никогда, и его закрывал пояс. Одевалась она за перегородкой, ровно и молча, и никто не пошутил — не из деликатности, а потому что шутить в такие минуты умеет только тот, кто не смотрел, как это платье снимали.

— Вы на неё не похожи, — сказал Гардар осторожно. — Совсем. Она была выше.

— Не имеет значения.

— Имеет. Если её там знали в лицо…

— Её там знали по слову, — сказала Эмбер. — Гильдейские не помнят лиц, они помнят распоряжения. Им скажут: приедет рогатая с Зиндагарского дела. Приедет рогатая. Они увидят рогатую, плащ и пояс и решат, что видят ту, о ком им сказали. Люди узнают не лицо. Люди узнают, кого им велено ждать.

Она подумала и прибавила ровно, без всякого выражения:

— И на всякий случай я не буду отзываться. Ни на одно имя. Здесь две подорожные, а как её звали на самом деле, я не знаю.

Час она провозилась с приметами: сажей затемнила брови, чем-то мутным из склянки — скулы; коротко подпилила левый рог, потому что у убитой левый был сколот, и это Эмбер вчера заметила, а никто больше не заметил. Зеркальце у неё нашлось своё — маленькое, оправленное в кость, вещь ремесла, а не тщеславия.

— Хорошо, — сказал Паэлиас. — Мы вошли. Их там два десятка. Что мы делаем дальше?

— Дальше мы торгуем, — сказал Данце.

И изложил по пунктам, загибая пальцы.

Первое: они не отдают полурослика, не сдают его и не приносят в дар. Они его продают, потому что за него объявлена цена, а объявленная цена есть обязательство, и человек, который от собственной объявленной цены отпирается при своих же людях, после этого недолго ходит в главных.

Второе: платят вперёд и при них. Верёвка из капитанской руки не выходит, покуда деньги не легли на стол.

Третье — и тут капитан поднял палец, потому что третье было гениальное, — деньги мимо казны не ходят. Чтобы расплатиться, кому-то придётся открыть общак, и открыть его придётся при них. Искать в чужом доме сундук — работа долгая, шумная и на двадцать человек рассчитанная; смотреть, откуда его несут, — работа тихая и на одного.

Четвёртое: в придачу требуется бумага с линиями. Карта прошла у капитана по разряду «мелкий довесок к сделке», и никто не стал уточнять, у кого именно от этого довеска зависит вся коммерция.

— А потом?

— А потом мы уходим.

— С Корином?

— Разумеется, с Корином. Расчёт по частям: половина цены — там, внизу. Вторая половина и товар — наверху, во дворе, у ворот. — Данце показал ладонью, будто отмерял на карте. — Внизу их двадцать. У ворот их двое.

Паэлиас подумал.

— Ты собираешься обмануть людей, которые обманывают за ремесло.

— Я собираюсь торговаться с людьми, которые обманывают за ремесло, — поправил капитан. — Разница в том, что я это делаю честно.

— Их двадцать, — сказала Эмбер, глядя в стол. — Если они решат взять всё сразу — товар, продавцов и деньги оставить при себе, — они это сделают, и им ничего за это не будет.

— Не сделают, — сказал Корин.

Он сказал это, не поднимая головы от арбалета, и все повернулись, потому что в этом предмете у него имелась квалификация.

— Пока верёвка у капитана в руке, драки не будет. Заказ на меня — на живого. Мёртвый я стою ноль, порченый — половину, а порчусь я в свалке первым: я маленький и связанный. Они это понимают лучше, чем вы. — Он подумал и прибавил: — И ещё они не станут шуметь у себя во дворе. Наверху постояльцы. Наверху всегда постояльцы, для того двор и держат.

— Пункт пятый, — объявил Данце, загибая палец. — Товар оберегается от порчи. Записать.

Записывать было некуда и некому, и на том военный совет кончился.

Ни один человек за этим столом не спросил вслух самого простого: что будет, если в подвале окажется кто-нибудь, кому все эти пять пунктов безразличны. Не спросили не потому, что не подумали. Не спросили потому, что ответа всё равно не было, а был бы — план пришлось бы менять, а менять было не на что.

Доктор Эсмарх увязался сам.

Он не спрашивал позволения, он просто с утра стоял у телеги со своим мешком и псом и делал вид, что находится тут по делу. Данце оглядел его — невысокого, седого, в вытертом на локтях кафтане — и осведомился, какого рода польза ожидается от человека, который весит меньше собственной сумки.

— Никакой, — сказал доктор. — В драке — никакой. Я не боец, господа. Я лекарь.

— Тогда зачем?

Эсмарх положил левую руку на борт телеги, ладонью кверху, и оставил её лежать. Показывать было нечего: эту руку у костра видели все. Он и не показывал — он предъявлял.

— Затем, — сказал он. — Год я просыпался и вспоминал, как меня держали за эту руку, пока договаривали. Я приду и посмотрю, как он умрёт. А потом вылечу вас всех, кого успею. Это, если считать честно, и есть моя польза.

Возразить на это никто не взялся.

Выйти капитан хотел в то же утро — и не вышел. Доктор, ощупав Паэлиаса, объявил, что на ноги паладина поставят на третьи сутки, а до третьих суток он будет лежать, и лежать не для приличия, а по-настоящему; и что если кому-нибудь угодно поспорить, спорить надлежит не с ним, а с бедренной жилой, которая проходит на палец от того места, где вчера сидело железо. Данце поспорил дважды. На третий раз он объявил, что задержка предусмотрена планом, поскольку даёт противнику расслабиться, и вписал её в план задним числом.

Два дня они просидели в деревне вокруг таверны. Крек наколол ещё дров — на четвёртую зиму. Корин перебрал самовзводный арбалет, поставил новую собачку и остался ею недоволен. Гардар пробовал поднять правую руку, поднимал её до пояса и говорил, что через неделю захочет; Эмбер молчала и старалась не смотреть, как он это проверяет. Паэлиас лежал, глядел в потолок и держал на груди закрытый «Светоч».

На вторую ночь он всё-таки спросил.

— Как ты на это согласился? — сказал он в темноту, в сторону соседнего тюфяка. — Тебя повезут связанным к людям, которые за тебя платят.

— Поэтому и согласился, — сказал Корин, не поворачиваясь. — Из всех, кто туда войдёт, меня одного нельзя убить сразу. Меня надо сперва принять, осмотреть и рассчитаться. Товар берегут до расчёта. Это единственное место в капитанском плане, где я в безопасности, и, заметь, я его сам туда и вписал.

Утешения от этого не прибавилось ни на медяк, и оба это понимали.

Паэлиас после этого раскрыл «Светоч» и держал его раскрытым, пока не начала болеть рука. День ложился на бумагу одним-единственным способом: «Сего дня мы уговорились продать товарища». Всё в этой строчке было правдой, включая слово «уговорились», — и хуже всего было именно оно, потому что уговорился товарищ сам, при свидетелях, и торговался за условия.

Он закрыл блокнот, так ничего и не написав. Он делал это уже в шестой раз и начинал понимать, что дело не в словах.

Об ушедшем со стороны оврага человеке в сером за эти два дня вспомнили ровно один раз.

— Один утёк, — сказал Гардар. — Тот, что меня уронил. Я видел, как он в подлесок ушёл. Не бежал.

— Один — не двенадцать, — сказал Данце. — Одного я в расчёт не беру.

И больше об этом не говорили.

Выехали на третье утро.

Дорога шла на запад-юго-запад, к побережью, и была она из тех, что портятся по мере приближения к городу: сперва просёлок, потом наезженная дорога, потом настоящий тракт, широкий, разбитый и деловитый, с колеями в две ладони глубиной. Народу на нём прибавлялось с каждой верстой. Обозы шли гружёные — лес, дёготь, кожи, соль в рогожных кулях; навстречу катилось порожнее, и порожнее шло веселее.

Казну Фонда вёз Крек. Казна помещалась в окованном ларце, взятом на шахте, ларец был тяжёл и заперт на два оборота, а внутри у него лежала конторская книга рудничной весовой — и больше ничего. Хранитель казны ехал рядом с телегой пешком, положив на ларец ладонь, и на привалах ставил его себе под бок, потому что должность есть должность, а пустота, доверенная тебе при свидетелях, охраняется ровно так же, как всё прочее. Дубина лежала в телеге тут же, поперёк ларца, и была она в ту неделю единственным имуществом Фонда, годным к употреблению.

Паэлиас ехал в телеге и стыдился этого вслух дважды в час. Корин ехал там же и вслух не стыдился ничего, поскольку был занят: он выторговывал у капитана право ехать развязанным до последнего дня и выторговал, приведя довод, против которого не нашлось возражения, — что верёвка, натёршая руки за двое суток, оставляет следы не те, какие оставляет верёвка, надетая утром, и что взрослый человек эту разницу видит.

К вечеру встали на привал в редком сосняке в стороне от тракта, у ручья. Развели костёр, поставили котелок. Пёс Кружка обошёл лагерь по кругу, обнюхал колёса и лёг у ног доктора мордой к дороге.

Первым его услышал Крек.

Он всю дорогу оборачивался. Делал он это не по-дозорному, а по-своему: не оглядывался через плечо, а разворачивался всем корпусом, останавливался и стоял, глядя назад, — и, если бы его спросили, зачем, ответить бы он не сумел. Он и не сумел, когда спросили.

Теперь он развернулся, постоял и сказал:

— Идёт.

— Кто идёт?

— Рогатый.

Смотрел он при этом назад, на дорогу, по которой они пришли, и смотрел зря. Ил-люха вышел в круг света с другой стороны — оттуда, куда они ехали, — пешком, в дорожной пыли по колено, с повязкой на глазах, и то, что повязка была на нём, заметил один Корин: у костра сидел новый человек с собакой, а при новых людях туган глаз не открывал никогда.

Он не догонял их. Он шёл им навстречу, и, стало быть, знал и дорогу, и день.

Он сел к огню так, будто отходил на четверть часа.

— Лошадь, — сказал Крек.

— Лошадь осталась там, где была нужнее.

Внутри у Крека немедленно выстроилось длинное и стройное: о том, что «нужнее» есть слово, которым люди прикрывают решение, принятое единолично; что у кобылы, ходившей к человеку без повода и овса, тоже, надо полагать, имелось мнение о том, где ей нужнее; и что вопрос, заданный раньше дела, стоит дешевле того же вопроса, заданного после, — а после его задавать уже незачем, ибо отвечать будет некому и не о ком. Через переправу между головой и ртом не прошло ничего. Орк постоял, посмотрел на тугана сверху и сел обратно к огню. Спиной.

Куда он ездил, Ил-люха не сказал.

— Ил-люха ездил по делу, — сообщил он, когда Данце всё-таки спросил напрямую. — Дело кончилось.

Никто не настаивал. Знакомы они с ним были с той тривольской ночи — три недели с лишним, если считать по дням, а считать по дням тут никто, кроме одной рогатой, не умел, — и за это время успели привыкнуть, что этот приходит и уходит по собственному расписанию. Привычка сошла им за доверие: привычка — самая дешёвая его форма и единственная, которую можно завести, не платя.

Данце, разумеется, немедленно принялся рассказывать.

Рассказывал он хорошо и с середины: про дуб и про дюжину; про то, как он вышел на поляну один, и про рогатую из Зиндагара, получившую за похмелье; про тысячу из-под второго корня; про доктора, который теперь ехал с ними; про торговый дом «Ромашка», в казне у которого покамест ноль, а ноль есть начало честное; и, наконец, про двор гильдии, куда они едут взыскивать.

Ил-люха слушал вежливо.

Он не переспросил ни разу.

Эмбер заметила это на третьей минуте и досидела до конца нарочно, проверяя. Человек, которому рассказывают новость, переспрашивает: сколько, кто, а этот откуда, а что с ним теперь, — так устроен всякий, кто слышит впервые, ибо он расставляет в чужом рассказе зарубки, чтобы потом найти дорогу обратно. Туган не поставил ни одной. Он слушал терпеливо и кивал в нужных местах — так слушают во второй раз.

О докторе он не спросил вовсе, а доктор был единственной новой вещью у этого костра.

А потом он выложил на плоский камень у огня сложенный лист.

Это был не воровской чертёж. Это был казённый план ямского подворья: постройки в промерах, крытый двор, конюшня на два десятка стойл, амбар, ледник, погреба под домом, вынос кровель, ширина ворот — всё, что положено знать почтовому ведомству, и всё, чего почтовому ведомству знать уже незачем, потому что почта здесь не ходит четвёртый год. В углу стояла печать. Печать была настоящая.

И были пометки. Пометок на казённых планах не бывает: три крестика, короткая птичка у ледника и одно слово, написанное так мелко, что его никто, кроме Корина, не разобрал, а Корин разобрал и промолчал.

Полурослик разглядывал бумагу дольше всех. Он держал её за края, как держат чужие деньги, повернул дважды и поднёс сгибом к огню.

Сгиб был вытертый. Лист складывали и раскладывали много раз и не в один день: по ребру сгиба поднялась мягкая ворса, какая набирается только временем, а в самый угол въелась пыль — не здешняя, серая, а рыжая, с южных трактов. Корин сложил и развернул бумагу ещё раз, послушал, как она это делает, и положил обратно на камень.

Клад они выкопали четыре дня назад. Идти на двор порешили на другой день, за куропатками, и порешили не сразу.

Бумага была старше и того и другого.

— Такие бумаги не покупают, — сказал он наконец. — Такие бумаги дают.

И не спросил, кто дал. И — что стоило ему куда дороже — не спросил, когда.

Ил-люха, надо отдать ему должное, попытался.

— Ил-люха предусмотрителен, — сообщил он в пространство. — Ил-люха берёт бумагу заранее. Ил-люха всегда…

Он не договорил. Он подгрёб веткой уголёк, закатившийся из костра, вернул его на место и сказал коротко, совсем другим голосом:

— Ил-люха просил карту берега. Ил-люхе прислали двор.

И, помолчав ровно столько, сколько нужно, чтобы передумать:

— Ил-люха не спрашивал, почему двор.

После чего он вернул себе прежний голос, объявил, что каша у них скверная, а компания превосходная, и о бумаге в тот вечер больше не говорили. Данце убрал план за пазуху с видом человека, приобретшего имущество; Корин посмотрел ему вслед и промолчал вторично.

Люди, которые приносят то, чего у них не может быть, редко обижаются, когда их благодарят. Обижаются они, когда спрашивают.

Обижаться, впрочем, было не на кого: у этого костра не спросил никто.

Зато бумага немедленно пошла в дело, и это примирило с ней даже Крека.

По ней впервые стало видно то, чего Корин на память дать не мог: двор целиком. Данце разложил лист на колене, придавил ладонью и объявил, что теперь у похода имеется отход, а поход без отхода называется вылазкой и кончается всегда одинаково.

Отход выходил один, и это был тот же путь, каким они войдут: подвал под амбаром — погреба — ледник — двор — тын. Ледник на таком дворе — врытая в землю яма со льдом, натасканным ещё зимой, и с мясом на крюках; дверь у него одна и выходит прямо во двор, и в этом было всё дело. Через дом второй раз не пройти: дом жилой, а жилой дом, единожды пропустивший чужих, во второй раз просыпается весь, до последней бабки.

— Стало быть, ледник держим открытым, — сказал Данце, и на этом плане поставили точку.

Держать ледник открытым было некому. Это понимали все, и вслух не сказал никто, потому что вслух такие вещи говорят ровно один раз — в ту минуту, когда назначают.

Ил-люхе роли не досталось. Капитан было начал её выдавать — что-то про фланг и про сигнал, — но туган поднял ладонь и сказал, что Ил-люха будет там, где Ил-люха понадобится, и что заранее это место назвать нельзя, ибо оно определяется не планом, а обстановкой. Данце, поразмыслив, счёл формулировку флотской и внёс её в план шестым пунктом.

Ужин доедали молча, и молчание было хорошее — то, какое бывает у людей, которые всё уже обсудили и завтрашнего дня не отменят.

— Госпожа моя, — сказал Гардар вполголоса, — «в холстине» — «в пустыне».

— Где ты возьмёшь пустыню.

— В песни, — сказал Гардар. — В песни она откуда угодно берётся. Мне бы только доехать до припева.