Беспризорница Юна и морские рыбы. Книга 1. Начало

1. Черная кошка, бегущая по дороге

В некотором царстве, в некотором государстве был один город. Город как город, не самый большой, но и не самый маленький, не старый, но и не только что построенный – с асфальтовыми дорогами и фонарями, с машинами и двенадцатиэтажными домами, с полицейскими и школами. Все школы были похожи друг на друга, поэтому совершенно неважно, в какой из них училась беспризорница Юна.

Беспризорнице Юне лет было тринадцать или четырнадцать, и она была самая настоящая беспризорница. Это вовсе не означает, что у нее не было мамы и папы, вовсе нет: у нее была мама, и это была самая настоящая мама, которая умела вкусно готовить и ругала Юну за двойки и плохое поведение, да и папа у нее тоже где-то был. Несмотря на это, Юна была самой настоящей беспризорницей, так говорили все учителя, и директриса, и полицейские, которым Юна нет-нет, да и попадалась, и даже некоторые одноклассники: «Форменная беспризорница!» Думаешь, Юна обижалась на это или как-нибудь страдала – нет, нисколечки! Если кто и страдал, так это ее мама, которая, конечно, хотела, чтобы у нее была нормальная дочка, а не какая-то там беспризорница, ну, а саму Юну такое положение дел вполне устраивало, и она даже гордилась этим своим вторым именем. Да, но пора уже рассказать про Юну еще что-нибудь, кроме того, что она беспризорница. У Юны были хитрые зеленые глаза и большие уши, любимое ее слово было «зыканско!», она умела пронзительно свистеть в два пальца (как ни странно, этому ее научила ее мама – на свою голову), а также лазить по деревьям и драться. Она была похожа на мальчишку, да она и считала себя мальчишкой, и стриглась всегда коротко, а если кто-нибудь напоминал ей, что она же все-таки девочка, очень обижалась и лезла сразу драться. Все мальчишки из ее класса боялись Юну и уважали ее; Юна же относилась к ним свысока, полагая, что она главнее; так оно и было, потому что все безобразия в классе и школе начинались с нее; с девчонками же беспризорница Юна вообще никогда не имела дел, считая их плаксами, ябедами и дурами.

Любимое время года у беспризорницы Юны было, конечно же, лето, во-первых, потому, что летом нет этой дурацкой школы, во-вторых, вообще зыканско: можно влезть на парапет речки с гранитными берегами и на виду у прохожих плюхнуться в воду прямо в одежде, а когда соберется толпа, и все будут шуметь и звать полицию и скорую помощь, тихонько вынырнуть под мостом, незаметно выбраться на берег и уйти, насвистывая; можно еще пойти на базар, где торгуют фруктами, и напробоваться всякого до того, что язык заболит; а можно, например, не пойти ночевать домой, а, покружив по городу, найти старый полуразрушенный дом с забитыми окнами – мечта всех беспризорниц! – и обследовать его сверху донизу, пугая кошек и крыс, а потом улечься спать на каком-нибудь позабытом матрасе – лето же, тепло! Жаль только, что в этом городе осталось мало старых полуразрушенных домов, а, наверно, должны быть такие города, которые целиком состоят из этих домов – вот туда бы как-нибудь! И вот бы еще… вот бы еще за летом шло лето, а за летом – опять лето!.. Вот бы!

И, однако, за летом шла осень, как ей и полагается, сначала золотая, потом золота становилось все меньше, а дождей все больше, а школа каждое утро ждала на своем месте, как злая собака, от которой никому нет прохода. Но беспризорница Юна прекрасно знала, что проход есть, и частенько проходила мимо, посмеиваясь и показывая язык, – эта злая собака сидела на своей цепи и никак не могла ее достать, ха. Зато потом, вечером, приходилось честно таращить глаза, доказывая маме, что вовсе нет, вовсе я сегодня и не уходила с уроков (и держать на всякий случай фигу в кармане), и в конце концов, обидевшись на такое недоверие, запереться в своей комнате и сидеть там, и извести многие коробки спичек, учась зажигать их об стену, и все время поглядывать в окно, на голые ветки, качаемые ветром, а дальше – черная дорога, застывшая в фонарях.

Чирк, чирк! Одна из трех спичек зажигалась обязательно, и, подержав ее за головку, пока она не догорит до самого конца и не погаснет, Юна бросала ее и засовывала палец в рот, и грызла ноготь, и смотрела в окно. Перед домом Юны стоял еще один дом, и из-за этого дома выходила дорога – черная дорога, и свет фонарей, отражающийся в асфальте, подрагивал под дождем. Беспризорница Юна вставала на стол и высовывала голову в форточку, под дождь. Выбежав из-за дома, дорога сворачивала легко, плавно и круто, и сияли над ней фонари, как елочная гирлянда… БАМС!

Это глаза беспризорницы Юны врезались в дальний дом, за который уносилась дорога, за который так же легко она сворачивала, а что там, что там? Дорога исчезала за дальним домом так же легко, как и появлялась из-за ближнего, оставив с носом беспризорницу Юну.

Да ну тебя, фыркала Юна, осторожно высовывая голову из окна и оказываясь опять дома, где за дверью ее комнаты ходила и ворчала мама, а на столе лежал коробок спичек, наполовину спаленных.

Что ж, разве не знала она, куда эта дорога ведет? Знала, и ходила… днем: мимо школы (не той, в которой училась Юна, но точно такой же), а дальше – прачечная, а еще дальше – новый район с большими домами, там дорога входила в широкий проспект, по которому ездили троллейбусы, – ну не дура ли ты, беспризорница Юна? Так думала Юна, глядя на редкую машину, которая проезжала по дороге и исчезала за углом дальнего дома, а в час над дорогой вдруг гасли все фонари – спокойной ночи!

Нет.

Было около двенадцати ночи, или, как говорят в телефоне, «двадцать три часа сорок девять минут», и было тихо, потому что мама уже улеглась спать. Беспризорница Юна сидела на столе, рассматривала свои обгрызенные ногти и тихонько напевала песенку, которую она придумала прошлой весной.

Это была такая песенка:

Спев песенку, беспризорница Юна немного помолчала, и потом сказала:

– Нет.

Хорошо разговаривать самому с собой – всегда понятно, что имел в виду. Нет ни собак, ни птиц, некого выпускать, да и до весны еще столько, что можно состариться, – вот о чем думала беспризорница Юна, вот что она сказала сама себе, произнеся всего одно слово. Но не только это. Да, не только это сказала себе Юна, а что же еще?

Она соскочила со стола.

В прихожей было слышно, как храпит мама – она уже точно спала. Юна открыла шкаф, и шкаф скрипнул. Юна замерла, но потом решительно вытащила из-под груды обуви свои старые и любимые кеды, и стала поспешно надевать их, – мама могла проснуться, открыть дверь в коридор и спросить Юну: «Ты куда?» Что могла бы ответить ей Юна, если она боялась ответить на этот вопрос даже самой себе? Только – «Никуда», и снять кеды, и войти в свою комнату, и лечь спать.

Дверь все-таки щелкнула, и Юна, как ошпаренная, сбежала по лестнице и, оказавшись на улице, еще немного пробежала, но никто и не думал за ней гнаться, никого не было вокруг, все уже легли спать, и только она одна. Темно и тихо было на улице, дождя не было, но асфальт был мокрым, и воздух, который Юна, остановившись, глубоко вдохнула несколько раз, пахнул дождем. Юна постояла с минуту, всматриваясь и вслушиваясь, и потом пошла: легко и бесшумно, собранно и напряженно, руки согнуты в локтях, кеды неслышно прикасаются к асфальту. Что-то дрожало у нее внутри, как будто струна, или, может, парус. Она обогнула дом и остановилась. Дорога лежала прямо перед ней. Эта дорога, с этими фонарями – так близко.

Вдруг послышались голоса. В ту же секунду Юна оказалась в кустах. Она следила сквозь ветки. Какие-то запоздалые дяденьки шли к себе домой, громко разговаривая. Она не заметили Юну, а Юна следила за ними, пока они не зашли за дома. Вот и всё, теперь было можно, но Юна медлила. Та беспризорница Юна, которую знали все, в том числе и она, никогда бы не стала так поступать – прятаться по кустам от каких-то там дяденек.

– Зыканско, – пробормотала Юна удивленно. – Кажется, я уже не я. Но тогда меня не должно быть – а я – вот. А тогда – кто я?

Но никто ей не ответил – никого же не было вокруг, и Юна бесшумно выбралась из кустов и подошла прямо к дороге, поминутно оглядываясь. Остановившись перед ней, Юна задрала голову и посмотрела на фонари вверху, затем посмотрела на асфальт и решительно шагнула, и, не задумываясь больше и не останавливаясь, пошла вперед, нет, не пошла, а побежала, и опять нет! Это был не шаг и не бег – а как же тогда?..

А вот так!!! Дорога мчалась под ноги, фонари мелькали над головой, ветер дул в лицо, – было так легко и свободно, как будто дорога летела сама, а она была вовсе ни при чем, как будто раз плюнуть было – побежать по этой дороге, почему только она не сделала этого раньше? Отпустить свои ноги, четыре мягкие лапы, отпустить их мелькать по послушному асфальту, хвост по ветру, и теперь понятно, кто ты такая: ты кошка! Черная кошка, бегущая по дороге, – не вздумайте перейти ей путь! И нет никакой прачечной, никакого проспекта с троллейбусами, а разве она не знала этого всегда? – только дорога, только фонари и только вперед, – это ли не счастье?..

И вот она бежала, бежала, бежала, бежала, бежала, бежала, и мимолетом отметила, что фонарей уже нет, но разве дело в фонарях, дорога ведь продолжается; и она бежала, бежала, бежала, бежала, бежала, бежала, бежала, бежала, бежала, бежала, бежала, но вот кончился асфальт, и это было очень странно, как будто волна набежала на берег, да так и осталась лежать, но все-таки дорога продолжалась, дорога была теперь песчаной, и она бежала, бежала, бежала, бежала, бежала, бежала, бежала, бежала, бежала, —

А впереди вставал черный-черный лес. И дорога, превратившаяся в узенькую тропинку, ныряла прямо в него.

– Тормози, – скомандовала Юна своим ногам, глядя вперед, на неуклонно приближающуюся стену леса. Но не так-то просто тормозить, если так долго, не знаю сколько, бежала и бежала, вперед и вперед.

– Стой! – крикнула она себе уже испуганно. – Это же совсем не та доро…

В следующую секунду лес поглотил ее.

2. Королева Яблочного Замка

Тропинка вильнула из-под ног и пропала.

Ветви сплетались высоко вверху, не пропуская неба. Там, высоко вверху, они переговаривались о чем-то непонятном. Тихим и грозным гулом.

Было очень темно. И очень страшно.

Останавливаться поздно. Шаг. Еще шаг. Это муравейник. Нет, в муравейник совсем не надо идти. Где же ты, тропиночка? По тропинке можно обратно. Где оно теперь, это обратно? Кажется, вон там. Или нет?.. Так темно, ничего не разобрать.

А они шумят, высоко над головой. Если прислушаться, можно разобрать слова. Они смеются, смех пересыпается с ветки на ветку, с дерева на дерево, по всему лесу. И возвращается назад.

Обратно – она говорит: обратно! – разве можно обратно – разве река течет обратно – разве дерево растет обратно – она хочет, чтобы солнце село на восходе – она хочет родиться обратно – обратно… обратно.

Нет, лучше их не слушать. Тем более, что это только кажется. Надо идти. Куда-нибудь выйти. Хоть куда-нибудь…

И вдруг!..

Юна не успела понять, даже подумать не успела, но ноги успели! она рванула в какие-то кусты, а что-то камнем обрушилось за ее спиной, и хлопанье крыльев, и злобное уханье; и она, уже не видя ровно ничего, продиралась сквозь какие-то колючие ветки, бросалась из стороны в сторону; она неслась быстрее стрелы, быстрее даже, чем по дороге, хотя какая уж тут стрела, и какая уж тут дорога, – убежать, убежать, ноги-ноженьки, выносите… ну, пожалуйста!..

Почти задохнувшись, она выскочила куда-то и упала, и зажмурилась.

И, когда долго ничего не случилось, медленно начала разжмуриваться.

Прямо над ней было такое… что она тут же зажмурилась назад. Впрочем, это была собачья морда. А она была уже не кошка. Поняв это, беспризорница Юна открыла глаза окончательно. И села.

Перед ней стоял большой черный пёс и внимательно смотрел на нее. Вокруг были деревья. Но это были не лесные деревья. Их ветви пропускали небо. На небе было несколько звезд. Дальше стоял большой деревянный дом. Все это Юна увидела сразу, хотя смотрела на пса. Пёс тоже смотрел на нее, потом он повернулся к дому и несколько раз гавкнул. И снова повернулся к ней. Юна не испугалась. Просто ей стало немного неприятно.

– Ты чего, – сказала она. – Думаешь, я воровать яблоки пришла? Очень надо, если я захочу, мне мама купит! Я нечаянно… я по дороге… а там, – она тыкнула пальцем в сторону, – с крыльями, страшное, у-у! – Она показала, какое. – В общем, я заблудилась, а вовсе не воровать пришла. Понял?

Пес еще раз гавкнул. В доме открылась дверь. Юна вскочила. Она знала, что нельзя убегать от собак, тогда они могут укусить. Поэтому она просто стояла, настороженно глядя на приближающегося человека с факелом.

Человек подошел. Он был рыжий и бородатый.

– Привет, – сказал он, посветив на Юну факелом.

– Привет, – ответила Юна настороженно, щурясь от яркого света.

– Поздновато ты явилась, – сказал человек.

– А?.. – спросила Юна.

– Я говорю, время позднее, – пояснил человек с рыжей бородой, кивая на звезды. – Все почти уже спят. Картошка, правда, осталась… но холодная. Будешь холодную?

– Ага, – сказала Юна, поняв, что ее за кого-то принимают, и мгновенно решивши не раскалываться почем зря. – Буду.

– Ну пошли, – сказал человек.

Юна пошла вслед за ним.

Они вошли в дом. «Сними обувь», – сказал человек, и Юна послушно стащила кеды, – что если ее ни за кого не принимают, а просто заманили?!.. Между тем они прошли через несколько темных комнат, повернули, потом еще повернули. И вдруг вышли в большой зал. «Садись, – сказал рыжебородый, – я сейчас принесу еду». В зале было темно, хотя и не совсем – в углу стояла печка, а перед печкой сидела женщина, спиной к Юне. Она сидела прямо на полу и смотрела в открытую дверцу печки. Юна тоже села на пол, потому что стульев в зале не было. Не было – и всё тут! Правда, на полу оказался ковер, мягкий и теплый, и Юна, поёрзав у стены, устроилась достаточно удобно. Рыжего все не было, и Юна сидела молча и осматривалась. Глаза ее уже почти совсем привыкли к темноте.

Вокруг не было ничего, что можно было бы схватить и бросить, если ее вдруг захотят… Только поленья, – но там сидела эта тетка: она даже не повернулась к Юне, ни разу! Зато было много окон, и одно, в том конце, где печка, было открыто, – увидев это, Юна сразу успокоилась. Теперь ее стали занимать другие мысли: в открытое окно торчали ветки какого-то дерева, – интересно, а как оно закрывается?.. В открытое окно ворвался порыв ветра, прошелестев листьями и заставив поежиться беспризорницу Юну. Женщина у печки пошевелилась и бросила в нее полено, и снова замерла неподвижно. Юна шмыгнула носом и устроилась поудобнее, обхватив колени руками. А может, про нее просто забыли? Этот, рыжий?.. Она стала смотреть на волосы этой тетки у печки, которые были такие длинные (черные), что, пробежав по всей спине, спускались на пол. Но потом ей это надоело, и она перевела взгляд на что-то черное, стоящее посреди зала – а стульев в зале не было; но это, похоже, был стул, если только не этажерка, но только кто же, какой дурак, захочет торчать посреди зала, у всех на виду, где на него можно с любой стороны… уж всяко не Юна. Зевнув, она потянулась было пальцем ко рту, но некстати вспомнила, что грызть ногти неприлично! Поборовшись с собой, Юна вдруг разозлилась и засунула в рот аж все пальцы разом, – но за это время желание погрызть их начисто исчезло. Как-то так вдруг оказалось, что она очень устала, даже глаза закрывались. Потом она услышала музыку.

Музыка эта была очень странная, может и не музыка вовсе. Может, это пела какая-то птица, только это была сказочная птица. Белая птица? Да, белая птица! Юне вдруг стало всё понятно, про что эта музыка: про всё на свете! И она была там, беспризорница Юна тоже, она бежала по дороге, превратившись в черную кошку! Юне вдруг стало стыдно, аж жарко, она-то думала – никто ее не видит! Разве стала бы она нестись, сломя голову, если б знала, что за ней наблюдают? Нетушки, она бы остановилась, как вкопанная, или вообще пошла бы домой! Ну, вот еще! – рассердилась вдруг музыка. Глупая беспризорница, ничего не знаешь, с тобой еще разговаривать – спи давай. Ты что ли знаешь, огрызнулась Юна, так, для порядка: ведь и вправду она уже проваливалась в сон, так хорошо и спокойно… Ничего я больше тебе не скажу, отрезала музыка. Нет, взмолилась Юна последним усилием, ну скажи!..

Вошел человек с рыжей бородой, в одной руке он держал факел, а в другой – тарелку с картошкой.

– Я все-таки подогрел… – начал он, но увидел, что Юна спит. Тогда он поставил картошку на пол, а факел сунул в специальную такую штуку на стене. Теперь, если бы Юна не спала, она могла бы рассмотреть этот черный предмет посреди зала, только теперь он не был черным. Он горел миллионом глубоких зеленых огней, и это был трон. Но Юна спала. Рыжебородый поднял ее на руки. Юна что-то пробормотала.

– Что? – спросил рыжебородый. – Что ты хочешь узнать?

Юна открыла глаза и некоторое время молча смотрела на него.

Взгляд ее упал на окно, из которого торчали ветки дерева. – А… – сказала Юна хрипло, – …как оно закрывается?

– Оно не закрывается, – сказал рыжебородый.

Юна проснулась.

Она вынырнула на поверхность. Она где-то плутала, в каких-то глубоких водах, кошкой… или мышкой? Может, селёдкой? Но тут ее стало звать: просыпайся, просыпайся! – болтая ногами и помогая руками она стала поспешно всплывать на этот зов, и – раз! – вынырнула: несколько секунд все было мутное, и вдруг приобрело четкость.

Она лежала на кровати в маленькой комнатке. Сквозь ветки дерева в окно пробивалось солнце. И кто-то на нее смотрел. Не в окно (это она в окно), а откуда-то сбоку.

Юна притворно потянулась и зевнула, – и вдруг резко повернулась в ту сторону, к двери.

Дверь захлопнулась. Но потом там, видимо, поняли, что проиграли. Дверь отворилась и в комнату вошла девчонка. Подойдя к кровати, она остановилась и стала бесцеремонно разглядывать Юну.

Девчонка была настоящая красавица. К тому же она сама об этом явно знала. У нее были длинные темные волосы, распущенные по плечам, цветом как каштан, а вместо одежды на ней была занавеска с окна, хитроумно закрученная и схваченная черным широким кожаным поясом, а на груди заколотая большой брошкой. Больше всего на свете Юна не любила таких девчонок.

Девчонка смотрела на нее в упор черными блестящими глазами. Потом она сказала:

– Я королева.

– …Да? – спросила Юна язвительно. – А я – самурай, переодетый в вора.

Девчонке это не понравилось, она дернула головой. Она сказала:

– Чёрта с два! Чёрта с два, – повторила она с удовольствием, – ты не самурай. А я – королева. Повелительница всех изумрудов мира, королева Яблочного Замка Санта Первая!

– Фу-ты ну-ты, – сказала Юна, садясь на кровати. – Нацепила занавеску и воображает! Видали мы таких королев знаешь где в белых тапочках? Щас дам по башке, так уедешь на горшке!..

Девчонка наконец обиделась. Она сказала противным взрослым голосом:

– Нельзя ли повежливее? Ты у меня в гостях, во-первых!

– Фигос под нос, – отрезала Юна. – Я тебя и знать не знаю! И в гости я не просилась, я просто себе бежала, а этот, – она покрутила рукой у лица, – с бородой, это он меня сюда затащил. А никакие и не гости.

– Юрис Рыжебородый, – сказала девчонка важно. – Он доложил нам поутру о появлении нового человека нынешней ночью, и мы прибыли сюда самолично убедиться в этом, а также пригласить ГОСТЯ к завтраку, это великая честь, дура!.. Как, ты сказала, тебя зовут?

– Я никак не сказала, – сказала Юна, – а за дуру…

Девчонка расхохоталась и выбежала за дверь. Но тотчас дверь открылась снова, девчонка всунула голову в комнату:

– Да, и перед тем, как спускаться вниз, не забудь открыть окно, пусть ветер здесь подметет! – Дверь захлопнулась. Юна слышала, как девчонка сбегает вниз по лестнице. Слышно было еще, что внизу тоже есть люди, они ходили и разговаривали. Похоже, здесь было полно народу. Юна еще посидела на кровати, ожесточенно грызя все ногти на правой руке сразу – она вспомнила, что вчера не успела этого сделать. Пионерский лагерь какой-нибудь. Однажды Юна была в пионерском лагере, правда, всего три дня, потом ее выгнали. Но в пионерском лагере никто бы ей не дал спать сколько хочешь, и потом, лагерь – это летом, а сейчас осень. Ну тогда… еще что-нибудь. Хорошо бы, лесные разбойники, только их не бывает. Юна откинула одеяло, под которым оказались ее ноги в штанах – ни одна беспризорница не раздевается на ночь! – пошла к двери, но потом вспомнила, подошла к окну и открыла его. Ветер ворвался в комнату. Юна поежилась – он был все-таки холодный, несмотря на солнце.

Спустившись по маленькой деревянной лестнице, Юна оказалась в темном коридорчике. Куда дальше идти, она не знала, и наугад толкнула одну из нескольких дверей.

В этой комнате было тоже распахнуто окно и, кроме того, дверь, ведущая на улицу, и ветер гулял по ней совершенно свободно. В комнате никого не было, если не считать здоровенного дядьки, косматого и бородатого, который сидел на посудном шкафу, почти упираясь головой в потолок. Юна уставилась на него, раскрыв рот. Дядька повернулся к ней.

– Здоров! – рявкнул он. – Держи яблоко! – И швырнул в нее красное яблоко. Шлеп! – в последний момент Юна успела заслонить лицо руками, и яблоко попало ей в ладони. Яблоко было ничего себе.

– Сп… спасибо, – сказала Юна.

В окне появилась голова мальчика лет семи.

– Папаша Маугли, – сказал он заискивающе, тонким голосом. – Ну слазь. Мы больше не будем.

– Чёрта с два! – рявкнул дядька. – Чёрта с два я слезу, будьте вы прокляты! Не вижу тебя в упор.

– Ну Папаша Маугли, – сказал мальчик. – Ты же обещал. Говорю тебе, мы больше не будем. Ну что ты как дурак.

– А ты… ты… – Дядька задохнулся от возмущения. – Иди отсюда, сопля зеленая! – заревел он.

Юна попятилась и задом вышла обратно в коридор, плотно закрыв дверь, и толкая взамен следующую. К счастью, в этой комнате было все нормально; то есть там никого не было, а на столе стояла тарелка и чашка, в тарелке дымилась жареная картошка с грибами, а в чашке – малиновый компот. Не раздумывая долго, Юна села и навернула это дело в две минуты. Она допивала холодный компот, тоненькой струйкой пропуская его сквозь зубы, когда открылась дверь и вошел вчерашний человек с рыжей бородой.

– О, привет, – сказал он.

– Я съела, – объявила Юна, ткнув пальцем в пустую тарелку.

– Правильно сделала, – сказал рыжебородый. – Ну и как?

– Чего – как?

– Да всё.

– Нормально, – сказала Юна с некоторым сомнением. Рыжебородый больше ничего не спросил, он смотрел в окно. Юна тоже молчала, не потому, что ей было нечего спросить, – но выказывать любопытство настоящие беспризорницы считают ниже своего достоинства. Но он, как видно, собирался глядеть в окно до того как борода у него полысеет. Поэтому, кашлянув, Юна наконец сказала независимым голосом:

– Эй, послушай… те. Мне надо домой. В город.

– В город?.. – удивился рыжебородый. Он по-прежнему смотрел в окно.

– Ну да, – сказала Юна. – А что, нельзя? Может быть, еще скажете, что я у вас в плену?

Рыжебородый оторвался от окна и взглянул на беспризорницу Юну.

– Нет, почему же, – сказал он. – Ты прямо сейчас пойдешь? Тогда надо только чтобы я, или кто-нибудь, провел тебя через лес до электрички. Электричкой до города час езды.

– Да? – сказала Юна.

– Вот, правда, лес, – сказал рыжебородый задумчиво. Он опять смотрел в окно.

– А что – лес? – спросила Юна.

– Лес… – рыжебородый качнул бородой, – он, понимаешь… лес. Он может и не пустить…

Юна долго ждала, но так как продолжения не последовало, то она наконец догадалась обернуться и тоже посмотреть в открытое окно.

Она увидела вчерашнюю женщину с длиннющими черными волосами. Женщина стояла в саду и держала ладонь раскрытой. Над ладонью летали птицы. Некоторые присаживались, а некоторые склевывали на лету.

– Извини. – Рыжебородый повернулся к Юне. – Как это она делает, – объяснил он, кивая на окно, – у меня они стряхивают. То ли твердая рука, то ли она их телепатическим путём. Терпению обучает. Так про что ты спрашивала?

– Про лес? – предположила Юна.

– А, ну да, – сказал рыжебородый. – Все нормально с лесом. Я думаю, ты можешь не бояться. Раз уж ты сюда попала… Только, знаешь, я тут только что встретил на речке королеву, она совершала утреннее омовение. Она просила, чтобы ты ее подождала…