«Вагнер»: окопная правда

И пока так друзья разговаривали с друг другом, там, у ларька, уже что-то интересное разворачивалось. Перепившая мадам громко что-то пыталась доказать рядом стоящему с ней другу, молодому парню лет тридцати, коротко подстриженному и здоровенному, одетому в теплую кожаную демисезонную куртку. Она, эта молодая мадам, то отходила от парня, то снова подходила к нему, повышая голос и размахивая руками. Рядом стояли еще трое парней, пили спокойно пиво и все это наблюдали. В конце концов Хорошему стало скучно и он повернулся лицом к асфальтированной дорожке, ведущей обратно к парадному входу в госпиталь. Вполоборота к нему встал и Кука, который теперь поглядывал то в сторону ларька, то на лицо Хорошего. Разговор явно их не был закончен, и хотелось еще пообщаться, так как в палате не обо всем и поговоришь при всех.

– Тут вопрос такой, за что воюем? Народная война если, то, наверное, все должны в ней участвовать… – всматриваясь куда-то вдаль, как бы сам про себя тихо проговорил Кука, но это был именно вопрос или приглашение к продолжению разговора.

– В том-то и дело, что пока это не народная война, так как в войне народной весь народ и участвует. У него, у народа, выхода нет, если ему необходимо выжить при угрозе его истребления врагом, тогда поднимаются все. Угроза явная должна нависнуть над людьми, чтобы все поднялись. Но, опять же, поднять весь народ только через идеологию возможно… А в такой войне участвуют добровольцы, и называется это отстаивание интересов страны, очень грубо говоря. Вот мы добровольцы с тобой. Ты тоже добровольно с лагеря сюда пришел, хоть тебе и оставалось всего ничего сидеть. Другое дело, что черт его знает, за какие причины такие великие все это… Но меня интересует доблесть, награды, и я верю, что делаю нужное дело, спасаю русских людей здесь от варварской киевской власти.

– У меня приятель был до войны, до лагеря еще. А был он комбатом настоящим, в прошлом комбатом-танкистом. С Украины приехал. Откуда-то оттуда, где-то за Киевом, что ли, жил и служил. Служил там с советских времен. Я его спросил тогда насчет того, как он потом в армии украинской служил, если украинского языка не знает? А он мне и отвечает, что все доклады по телефону через переводчика делал и для письменных документов у него был специальный украинец для дел таких. Называли они его пан полковник там. А уволился он из украинской армии и уехал вообще оттуда потому, что капля последняя была, как издевательство над ним… На рынке он ходил, и в очереди ответил одному по-русски на вопрос, за что получил оскорбление в свой адрес и ему высказали, что он москаль проклятый и здесь говорить надо только по-украински, и что собака он потому. Так и решил он после этого случая, что все, жизни уже нормальной среди всех их ему и его семье не будет. Забрал семью, двоих детей, жену и на своей машине своим ходом в Россию уехал.

– Это понятно. Они там все сейчас накрученные этой русофобией. А к чему это ты? Это понятно все.

– А к тому, что все не просто так. Не миф это, и не иллюзия обычная, не вранье, что русских притеснять начали на Украине. Все правда. Мне этот приятель врать не будет. Он полковник целый, отдельным танковым батальоном командовал, человек серьезный, не болтун какой-нибудь. Говорил, что приехал домой в Кировскую область к себе и рад был. Говорит, лежу на баулах своих в старом бараке, и душа поет, радуется, что дома и никто теперь ему не скажет, что он русский и не свой, и никто его не упрекнет в том, что он на русском языке говорит. Он на Украине и квартиру бросил, и дачу, нажитые трудом. Сейчас все у него хорошо, квартира и работа есть, хотя поначалу тоже трудностей было у него в России хоть отбавляй.

– И это все верно. Согласен с тобой. Потому и говорю, что не зря я здесь воюю. Наверное, я сам за себя воюю, чтобы человеком себя чувствовать во всей этой истории, чтобы в стороне не стоять, чтобы своим детям и внукам потом смотреть честно в глаза. Душу я здесь свою отвожу в этой войне, слишком уж дерьма много насмотрелся в жизни. За правильную жизнь я воюю, за то, чтобы моих соотечественников никакая сволочь не обижала. Это все мое, личное… – как бы оправдывался Хороший, и оправдание его было похоже не на извинения, а веяло от них железом, сталью, усталостью и надеждой на лучшее.

– Я вот как отвоюю, домой приеду и начну новую жизнь. Бизнесом займусь, наверное. У меня идеи хорошие есть. Я пока сидел, много передумал, и понял, что время только в лагере теряю, а столько бы смог сделать на свободе. Под перекрестный огонь попали мы, вот и рука теперь, это надолго, видимо.

– Серьезное что-то с рукой?

– Пальцы не чувствуют. Как отвисла, почти не чувствую ничего, но я стараюсь шевелить ею. Врач сказал, что все может исправиться. Это мне повезло еще. Из нашей группы в двенадцать человек только четверо остались в живых. Первый раз повезло сильно на ночном штурме, это месяц до этого случая. Но тогда меня не задело, а вот мой автомат получил «ранение», из «Корда» попали в приклад, там у меня в прикладе целая выемка была от пули кордовской. Задела приклад и ушла дальше куда-то, срезала его. Сантиметров восемь или десять левее если бы прошла, то меня или убило бы сразу, или бы кусок мяса вырвала вместе с жизнью, может быть. Я тогда испугаться не успел, и не понял ничего особо. Ночь была, в лесу ни черта не видно же. Потом только, когда рассвело, заметил, – рассказывал о себе Кука.

– А мне везет все тоже. Это наверное потому, что я заколдованный.

– Как это? – удивился такому повороту в разговоре Кука.

– А вот так, – немного с юмором ответил Хороший и продолжил: – Дело было тогда, когда мне всего-навсего лет семь или восемь было. У нас волк жил. Вернее, отец у него волком был, а мать собакой, и потому он породы волчьей все же считался и по нраву тоже. Его бабушка не выпускала на улицу, он там несколько странно вел себя, а держала на цепи. Он не гавкал, кстати. Часто и так по двору разгуливал. Я к нему привык. И вот умирал он, этот волчара. Лежал тогда, как сейчас помню, в сарае, в дровянике, на своей подстилке и тихо умирал. Одним словом, слег и лежал так не один день. Бабушка мне как-то днем и говорит, что «смотрела волка, умрет сейчас, но ты к нему не подходи и главное в глаза ему не смотри, когда умирать будет». Так и сказала, и ушла. А мне интересно стало, и как всякий ребенок, которому запретили интересное не смотреть, я пошел в дровяник смотреть на волка умирающего. И специально ему в глаза уставился. Так и стеклянным стал взгляд волка на моих глазах. Я ему в глаза смотрел, а он умирал и мне смотрел в глаза, так и умер. Я понял, что глаза уже не живые, они из живых в стеклянные превратились и я это сразу тогда понял. Понял, что умер волк. И как он умер, я сразу вышел во двор и начал как будто заниматься своими делами, чтобы бабушка только не узнала о том, что я ходил в глаза умирающему волку смотреть. Бабушка тут же явилась. Встала во дворе, посмотрела на меня, зашла в дровяник, затем вышла и сказала, что волк умер, и спросила меня, не смотрел ли я в глаза волку? Я сказал, что нет, нет. Она почему-то очень довольная ушла на задний двор после этого. Теперь только понимаю, что она специально это сделала и устроила так, чтобы я сам к волку умирающему пришел, не заставляла, а устроила. И вот факт еще один… Она, бабушка моя, из станицы казачьей, ростовской, а в Марийский край приехала потом уже, давно.

– И что? – спросил Кука, требуя уже всем своим видом интересного продолжения истории.

– А то, что поверье есть у казаков, что тот, кто посмотрит умирающему волку в глаза, тот обретет силу волчью, и из всех военных бед выходить невредимым будет. Так атаманов у них готовили с детства. Но такой человек, переняв силу волка, уже среди людей как обычный человек жить не сможет, он волк. Такие атаманы из трудных ситуаций свои ватаги выводили, из невозможных ситуаций, и из окружения турецкого, и в других местах, куда в набег ходили донцы, но потом такого атамана убивали часто после войны, так как мутил он народ, не мог жить по-человечески как простые все люди. А на войне такой был незаменим. Вот и выходит, что я тоже выхожу из всяких переделок живой, а рядом со мной тех, кто рядом был, уже и нет вовсе.

– Вот это да, хоть роман пиши, – сказал Кука.

– Да, хоть роман, но все это правда.

– Домой приедешь, напишешь? Представляешь, сколько народу на твоей Родине тебя героем засчитает с такими-то талантами рассказчика, а еще и после войны? – парировал Хорошему, смеясь, Кука.

– Нет, не расскажу я на Родине всего этого. Знаешь, как в Новом Завете написано? А там случай описан с Иисусом Христом, когда он пришел в свое отечество, но не был там принят так же, как его принимали в иных землях. Пророка в своем отечестве не бывает, а ведь в Библии мудрость написана, но читать просто Библию не каждый умеет. Там между строк надо читать и ум иметь, это вам не стишки и еда, которую можно в себя забрасывать, там политтехнологии на высшем уровне подаются. Иисус сказал тогда, когда пришел на Родину свою в Назарет: «Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и у сродников, и в доме своем». Так и написано там. А дело так описывалось с его посещением родных мест… Рассказываю подробнее сначала. Христос пришел в свой родной город Назарет и начал проповедовать в местной синагоге, а толпа его слушала и не понимала, как их земляк, которого они с детства знали, и знали его родителей, может быть пророком, мудрецом. И потому проповедь Христа подняла градус ненависти к нему у толпы, они его вытолкали из синагоги и повели на окрестную гору, чтобы сбросить и добить камнями. Земляки, называется, – улыбнулся Хороший задумчиво. – Везде можно стать почетным человеком, но не на родине малой своей. Это правило… – закончил свою мысль Петр Иванович.

Так товарищи стояли еще минут пять или семь, разговаривали, а затем наконец-то двинулись по дорожке обратно к парадному входу в госпиталь. А там, за оградкой госпиталя шла своя жизнь, и казалось, что та жизнь совершенно далека все же от той действительности, из которой эти раненые бойцы прибыли. Да, Луганск является также городом войны, повидавшим в себе всякие виды за этот десяток лет и более, но здесь не ощущалось того военного напряжения, связанного со смертельной опасностью, с самой смертью, которая, кажется, и не покидает тебя там на передовой никогда. Она, эта смерть, живет с тобой, ходит с тобой, и ты уже ее воспринимаешь там как подругу, намекающую тебе на предложение руки и сердца. Сторонишься ты отношений с ней, а она, смерть, эта красавица, все намекает тебе и намекает на свадьбу… И потому там, на передовой, там, в Донецкой Республике уже восприятие мира другое. Здесь же, в самом Луганске, спокойно и нет этого напряжения, свойственного бойцам на войне. И, смотря туда, вдаль, за забор госпиталя, бойцам раненым казалось, что мир все так же живет своей размеренной жизнью. И возникал в душе у них какой-то диссонанс, чувство контраста, когда человек как бы видит два мира и даже бывает в этих мирах, и миры эти настолько разные, настолько отличаются друг от друга, что человеку порой приходится бороться со своим внутренним состоянием, чтобы всю эту действительность как-то переварить, усвоить внутренне, согласиться с ней, что она вот такая, и наверное она и должна быть такой…

Зайдя внутрь помещения, Хороший и Кука увидели здесь же в холле перед регистратурой двух своих знакомых из палаты, которые сидели на диванах и, по всей видимости, ждали своей очереди к телефону. Рядом же с регистратурой, метрах в трех, может быть, от нее по правую сторону стоял боец, который о чем-то живо говорил в трубку мобильника. Люди звонили родным, домой, чтобы сказать пару слов по поводу того, что все у них хорошо, и, может быть, просто услышать родные голоса из дома, что, скажу я вам, бывает очень даже важно для людей, оторванных от родных мест и оказавшихся в таких кислотных условиях. Хотя госпиталь, это то место, которое бойцу, прибывшему из окопов, кажется очень даже спокойным, ласковым и теплым. Это как из ада попасть сразу в рай, чувства еще те. Здесь можно просто спокойно спать в кровати, здесь можно в душ ходить и есть горячую пищу, а это все кажется там вещами несколько нереально восхитительными и даже необыкновенными. Недолго поднимались до своего этажа друзья и вот наконец-то и своя палата.

Двое из девяти постояльцев больничной палаты, где пребывал Хороший, были неходячими, и им медработники приносили еду прямо в палату, ставя все на тумбочки здесь же, около раненых. Остальные же, когда наступало время обеда, завтрака или ужина, шли в столовую. Столовая представляла из себя комнату, грубо говоря, 12 на 8 метров. Сразу напротив входа в столовую в дальнем углу у окна находилось окно для раздачи пищи. Здесь выстраивалась очередь. Столики стояли в три ряда в этом помещении на четыре места каждый. Кормили очень даже сносно. Почему сносно, а не хорошо или отлично? Дело все в том, что вроде бы и каша, и хлеба достаточно, и суп с мясом, но для мужского организма, еще и изголодавшегося в окопах, все равно не хватало, чтобы восстановить полностью утраченные силы. Организм сам понимает, сколько ему надо потребить пищи, чтобы насытиться энергией, и если все же чувствуется на протяжении дня, между завтраком и обедом, и обедом и ужином хоть немного сосущего внутри человека чувства голода, пусть даже немного, то явно человеку чего-то недостает. Раненых было много. Часто раненые покупали сами еду в магазинах и ларьках, что находились недалеко от госпиталя. Кто-то из Ашников получил деньги от особистов, дежуривших на первом этаже в регистратуре, и покупая на палату продукты, а кто-то неведомыми путями получить смог деньги на карту банковскую, черт знает, как и с помощью каких манипуляций оказавшуюся на руках бойца. А если ополченец местный или что-то подобное поселялось в палате, то, разумеется, и часто так было, что его навещали родственники, передававшие ему разного рода съестные продукты в виде колбасы, пирогов, конфет, шоколада и так любимого всеми чая.

После ужина Хороший направился сразу на лестничную площадку, с которой шла лестница вверх и вниз. Однако по лестницам хоть и можно было попасть на другие этажи здания, но выйти на улицу было нельзя. Внизу вход был закрыт, завален какими-то ящиками картонными. Потому лестничные площадки с этой стороны здания госпиталя использовались в качестве курилок, и думается, что это было организовано руководством госпиталя специально, так как многим бойцам трудно было спускаться вниз до первого этажа, чтобы выйти на улицу, а выходы на балконы были не везде на этажах доступны для раненых. Выйдя из коридора на лестничную площадку, Хороший увидел здесь четырех бойцов, один из которых сидел на ступеньке лестницы, ведущей вверх, двое других стояли у стены справа от выхода, а четвертый боец сидел просто на корточках у края лестницы, ведущей вниз. Курили. Шел неспешный разговор между ранеными.

– Врач сказал, что потом возможно зрение восстановится, если сделать операцию, – рассказывал боец о себе, сидя на корточках возле лестницы, – я так-то вижу, но как бы через пелену такую и силуэты больше.

– Приедешь, там разберешься. Деньги есть, иди на операцию, сделают. Сейчас многое медики могут, – старался поддержать раненого бойца стоявший здесь же другой раненый. Двое других вели беседу между собой. Мужчина, на вид что-то около сорока лет, ладный, с черными волосами, не худой, с волевыми чертами лица, на левой руке которого имели место быть часы совершенно не из дешевых, со стальным браслетом и отдающими зеленым светом стрелками, рассказывал о себе сидящему тут же на ступеньках лестницы бойцу:

– У меня третья командировка сейчас.

– Ты с воли? Откуда?

– Из Москвы.

– А семья?

– Я один живу. Квартиру сдаю, а сам в командировках, мне нравится, – рассказывал о себе мужчина, и нельзя было не заметить уверенность во всех его движениях, даже в мимике лица, в движении рук, и в самой его стойке. Во всем чувствовалась не просто уверенность, а причастность к стойкой жизненной позиции. – Я сам бойца только недавно подготовил, и отличный боец вышел, работает, – говорил он собеседнику. Однако внутри Хорошего возникло какое-то странное чувство к этому человеку, так как от такой уверенности веяло несколько даже бравадой, которая совершенно была не принята в этих местах и казалась смешной. И теперь вот, глядя на этого бойца, на руке которого красовались часы на стальном блестящем браслете, Хороший ощущал недоверие.

«Слишком уж этот мир наш здесь зыбкий, неустойчивый, – думал про себя Хороший, разглядывая собеседников, – слишком он временный, чтобы вот так вести себя… Каждый из нас не знает, что будет завтра, когда мы покинем стены госпиталя, и верно потому люди здесь, на войне, и в этом госпитале тоже, осторожны в оценках всего. И как можно сказать себе или другим, что вот ты точно все можешь, что ты такой красавец и лучше других, если завтра ты будешь, не ровен час, валяться как разлагающийся пень, или бревно в лесополке какой-нибудь. К примеру, вот ты рассуждаешь, что и бойца подготовил, и что тебе нравится эта военная работа и она твой смысл жизни, и что вот это уже у тебя не первая командировка, а судьба, если пожелает, просто посмеется над тобой, допустив, что в тебя прилетит какой-нибудь маленький кусочек железа, в сантиметра так три диаметром, и все на этом. Вся твоя бравада, весь твой великий потенциал, все умения твои и вся твоя стойкая жизненная позиция станут обычным ландшафтом в лесу или в лесополосе, и будут на тебя кидать взгляды равнодушные твои же товарищи по оружию, перешагивая тебя и спеша по своим делам. Наверное, поэтому каждый здесь внутренне меняется, и каждый старается всю свою дурь засунуть куда подальше в то самое неприличное место, от глаз подальше, чтобы не видели другие, и чтобы самому не кликать беду на себя. Все почти становятся здесь скромными, учтивыми. Чем ты проще здесь, тем незаметнее для смерти, наверное. Ей, этой смерти, верно, связываться скучно с простыми, не яркими людьми, ей подавай что-нибудь этакое особенное, с наклейками, с яркими шевронами, с особенными причиндалами на оружии, с модными касками, особенными разгрузками и бронежилетами, как у киношных героев, и чтобы, для пущего эффекта, еще и пахло хорошо… Вот это она любит, смерть. Таких женихов она к себе сразу забирает. А вот ежели неприметный, в простенькой каске миновской[1], в разгрузке обычной, советской, да еще и весь грязный и небритый как сволочь, вот тогда она тебя обходит стороной. Ей такие бомжи не нужны. А я и есть такой вот бомж. Бомж, который просто банально любит очень свою военную работу», – размышлял так Хороший, перестав даже вдаваться в те разговоры, которые вели раненые здесь, да и не интересны ему были их разговоры, так как у всех одно и то же, одни те же истории.

Раненый с глазами, закончив разговор, медленно поднялся с корточек и направился к выходу. Затушив сигарету, Хороший также вышел с лестничной площадки в коридор. «Надо сходить в душ, пока есть время, потом, верно, если повезет, если все будет хорошо, месяца два точно не придется мыться до ротации», – рассуждал про себя боец, направляясь по коридору к своей палате. В коридоре можно было наблюдать вялое движение, кто-то шел вниз на улицу или на склад, который здесь работал для вагнеровцев, и на котором можно было получить неприхотливые вещи или чай с кофе, а кто-то просто прогуливался, убивая свое время так. В палате было движение, меняли белье. Совсем щупленькая женщина лет тридцати пяти, маленького роста, похожая на девочку с миленьким лицом, стягивала простынь с кровати. Часть постельных принадлежностей уже была убрана, в том числе и постельное с койки Хорошего. На полу стоял большой белый мешок, постояльцы палаты стояли тут же и смотрели на медсестру – кто-то как на объект, который вдруг нарушил устоявшийся порядок в палате, а кто-то и с интересом.

– Мужики, давайте, чего стоим-то? – послышался голос бойца, лежащего сразу слева у стены на койке, с позывным Бодрый, который пребывал в разряде «тяжелых больных».

Понятно было, что Бодрый решил пристыдить бойцов, которые молча наблюдали за тем, как милая хрупкая женщина одна управляется с больничным бельем, и направить их на деятельную помощь этой женщине. Мужики как будто ждали такой реплики, и сразу принялись возиться со своими спальными комплектами, а один из бойцов принял из рук санитарки простынь. Хороший же, понимая, что сейчас придется принимать участие в столь ответственном занятии, а ему очень не хотелось возиться со всем вот этим, пользуясь всеобщей суматохой, быстро, с деловым видом прошел к своей тумбочке, открыл ее, взяв оттуда мыльницу, полиэтиленовый пакет, шампунь и затем захватив полотенца, висящие на спинке кровати, направился к выходу.

«Ни-че-го не хочу сегодня, помогать, убирать, это без меня», – пронеслось в голове Хорошего, который уже мчался к душу. Душ был свободен. Справа при входе в душевую комнату на стене висело маленькое зеркало, а дальше, по левую сторону от зеркала, находились вешалки для одежды. Душевая кабина представляла из себя даже не кабину, а совсем маленькую ванночку, поддон, размером, грубо говоря, где-то метр на метр, которая задергивалась шторой, а к стене справа, чуть повыше макушки головы, было прикручено приспособление для лейки. Лейка лежала на поддоне. Душевая комната была совсем крохотная, два на полтора метра, и потому часто приходилось ждать своей очереди помыться, так как на целый этаж эта душевая была одна. Рана на левой руке уже не беспокоила, перевязки Хорошему делали исправно, как и зашили исправно его царапину, и уже вот к этому тринадцатому дню, что здесь пребывал Хороший, было понятно, что скоро выписка. Царапина не беспокоила. Однако, понимая, что к своему здоровью здесь надо относиться серьезно и не желая снимать повязку, Хороший просто обмотал бинт на руке специально заранее заготовленным полиэтиленовым пакетом. «Не замочу как-нибудь, уважаемый Петр Иванович», – пронеслось опять в голове у Хорошего.

Да, Хороший не забывал, кто он есть на самом деле: в прошлом своем инженер, уважаемый в трудовом коллективе вахтовик-нефтяник, отец ребенка и настоящий гражданин, общественник Петр Иванович Родионов, который сегодня носит гордый позывной «Хороший». Да, Петр всегда знал себе цену и имел достоинство, равное какому-нибудь аристократу из королевского рода. Да, он был, так скажем, аристократом духа, а про его кровь история умалчивает. А потому общался со всеми на равных, был прост в общении с любым человеком, от колхозника-разнорабочего до министра и профессора. Аристократу ведь все равно, кто перед ним, со всеми аристократ дружелюбен и старается вести себя деликатно. Аристократ щедр и благороден, ему плевать на карьеру, неприхотлив в быту и в пище, он просто относится к смерти, прост в общении, но имеет внутреннюю суть, как стойкое убеждение, что обязан служить Родине, ее интересам, народу или сообществу своему, служить общему делу, что его и отличает от обывателя. Таким и был Петр, позывной которого теперь «Хороший».

Горячий душ, вода била в макушку, быстро стекая вниз по телу. Было хорошо. В душе Петр почувствовал какой-то диссонанс, снова начались мысли о контрастах в этом мире. Целые дни в земляных промозглых ямах, подвал, снова земляная яма и дождь со снегом и вот этот рай в виде душа. Еще вчера, еще каких-то десять дней назад, было оч-чень неуютно и вспомнились грязные окопы, слякоть и сырость, сырость, от которой, казалось, не представлялось возможным никуда деться. Зима на Донбассе, это не то же самое, что зима в средней полосе России… Ночи, холодные ночи, когда ты укрываешься спальником, и там вдали, за голыми сучьями кустарников и деревьев, частые вспышки от огня, который ведет противник по позициям, все это реалии той войны. И теперь вот этот душ, эта горячая вода, и все это не сравнить ни с чем, что ты когда-то видел или знал, ни с какими бассейнами в отелях или саунами, или там пляжами под ласковым солнцем.

«Рай можно найти и в маленькой каморке, вроде этой душевой, все познается в сравнении и в твоем отношении к происходящему вокруг, – подумалось так Петру. – Много ли человеку нужно в жизни? Три на четыре метра жилья, хорошая еда, одежда удобная, любимое дело в жизни, и это все, а остальное, когда люди начинают гнаться за километрами жилой площади во дворцах, изысканным блюдом из диковинных животных, и за сумками из крокодильей кожи, все это психические отклонения, болезнь, и место таким в психушках», – рассуждал в своих мыслях Хороший, наслаждаясь горячей водой, стекающей по его голове, плечам, спине и груди.