Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением
- -
- 100%
- +
УДК 94(47+57)«19»
ББК 63.3(2)63
Т65
Редактор серии И. Мартынюк
Дмитрий Травин
Кто победил СССР: «хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением / Дмитрий Травин. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия «Что такое Россия»).
Эта книга – продолжение бестселлера Дмитрия Травина «Как мы жили в СССР» – рассказывает о формировании поколения «семидесятников». Ее герои – те, кто вошел в активную, сознательную жизнь в «долгие семидесятые», длившиеся с конца хрущевской оттепели и до начала горбачевской перестройки. Почему люди 1950‑х – 1960‑х годов рождения получились именно такими, а не иными? В чем их отличие от других советских поколений? Каковым было значение свободы для семидесятников? Как оно сочеталось с ориентацией поколения на блага потребительской культуры и конформизмом в личных стратегиях под воздействием вызовов эпохи застоя? Дмитрий Травин дает оригинальные ответы на эти вопросы, опираясь на серию бесед с яркими представителями эпохи, а также на дневники, мемуары и исследования. Дмитрий Травин – кандидат экономических наук, специалист по экономической истории и исторической социологии, с 2008 по 2024 год – научный руководитель Центра исследований модернизации Европейского университета в Санкт-Петербурге.
ISBN 978-5-4448-2961-5
© Д. Травин, 2026
© Е. Абрамова, иллюстрации, 2026
© Д. Черногаев, дизайн серии, 2026
© ООО «Новое литературное обозрение», 2026
Предисловие. Между свободой и потреблением
Много лет мы с моим старым другом спорили на разные темы. В молодости он был бесстрашным диссидентом, выражавшим антисоветские взгляды и пострадавшим за вольномыслие. При этом Саша, в отличие от меня, приверженец левой идеологии, по сей день отдающий дань марксизму, очищенному от всякого советского догматизма. И вот как-то раз он написал текст, где сформулировал то, что долго разделяло нас в одном из важнейших споров. Дима, отметил он, полагает, что СССР победили «яппи», а я считаю, что «хиппи». Иными словами, победили, согласно его мнению, идеи свободного общества, а не идеи общества потребления.
Использование терминов «яппи» и «хиппи» – это упрощение. В свободном мире отстаивают свободу не только хиппи. Более того, они даже не составляют большинства среди борцов. Те же яппи отнюдь не противники свобод. Свободное общество вообще не существовало бы, если бы его не поддерживали успешные профессионалы, рано или поздно занимавшие ведущие места в политике, бизнесе и массмедиа. Однако такая постановка вопроса мне понравилась. Александр сумел в образной форме найти выражение той проблемы, над которой я размышлял годами, но под иным углом зрения. Это проблема нашего поколения и его места в истории нашей страны. В частности, в трансформации Советского Союза, который, став современной Россией, что-то взял из прошлого, а что-то оставил в нем навсегда. По большому счету наш спор шел о таких вопросах: разрушил ли СССР культ свободы, пришедший с Запада, или проникший оттуда же культ потребления? Решил ли советский человек изменить жизнь, поскольку захотел демократии или потому что соблазнился полными прилавками? Раздражал ли нас тоталитаризм или дефицит товаров?
В общем, образ, придуманный Александром, я сразу решился использовать для названия этой книги, за что от всей души его благодарю. Возможно, обыватели, увидев название, но поленившись прочесть книгу, будут считать, что автор в ней рассказывает, как толпы волосатых хиппи и прилизанных яппи с разных сторон напали на несчастный Советский Союз. Однако книга эта не о Советском Союзе в целом и не об обстоятельствах последних лет его существования, а о тех, кто рос в СССР, воспринимал разные влияния, а затем, набрав информации об устройстве современного мира, «похоронил» старый режим. Книга эта о моем поколении, которое принято называть семидесятниками. О тех, кто появился на свет в 1950–1960‑х годах и вошел в сознательную жизнь в эпоху брежневского застоя, то есть примерно в интервале между завершением хрущевской оттепели (1965–1968) и началом горбачевской перестройки (1985–1988). Я бы назвал период формирования моего поколения «долгими семидесятыми», поскольку общие черты эпохи проявились еще до наступления календарных семидесятых годов, а исчезли – после их завершения.
Жанр этой книги довольно странный. Я бы определил его словами литератора Даниила Данина, писавшего «Бремя стыда» в ту эпоху, когда мысли интеллектуалов были почти перестроечные, а цензура – вполне советской. «Можно писать исторически. Но, пожалуй, рано еще. Можно писать истерически. Но, пожалуй, поздно уже. Останусь вольнопишущим» [Данин 1996: 298]. В моей книге уже нет тех эмоций, которые были свойственны нам, молодым, в ту эпоху, когда напористые семидесятники вытесняли консервативных стариков из общественной жизни. Нынче я пытаюсь не вытеснять, а понимать. Но не расставляю все точки над «i», предполагая, что вдумчивый читатель сделает это сам. История будет написана лишь тогда, когда эпоха семидесятников завершится и мы увидим не только ее начало, но и ее конец.
Историю «долгих семидесятых» можно сравнить с историей николаевской России XIX века, когда, по справедливой оценке американского историка Пола Верта, происходила скрытая трансформация империи. В своей яркой, новаторской книге «1837 год» [Верт 2025] этот автор рассматривает один краткий период из 30-летней эпохи Николая I, берет десяток важнейших событий, случившихся тогда (гибель Пушкина, премьеру «Жизни за царя» Глинки, дело Чаадаева, большое путешествие цесаревича Александра, создание губернской прессы, формирование Министерства государственных имуществ, войну в Средней Азии, объединение грекокатолической церкви с православной, строительство первой железной дороги, пожар в Зимнем дворце), и показывает, как разнообразные новшества тихо готовили большие перемены. В тихом омуте, как известно, черти водятся. В эпоху «долгих семидесятых» тоже тихо вызревали перемены. Наверное, можно было бы написать книгу «1980 год» и рассмотреть в ней Московскую олимпиаду, начало Афганской войны, высылку академика Сахарова, выход на экраны фильма «Гараж» Эльдара Рязанова, кончину писателя Юрия Трифонова, смерть Владимира Высоцкого и появление на Таганке посвященного ему спектакля, а также последнюю попытку вдохнуть жизнь в советскую экономику с помощью манипулирования системой плановых показателей. Но у меня иной подход. Я смотрю, как события «долгих семидесятых» влияли на формирование нового поколения – на «чертей», которые вдруг стали делать то, что трудно было ожидать от октябрят, пионеров и комсомольцев. Из книги Верта, при всем ее большом значении, неясно, откуда взялись люди, осуществившие Великие реформы Александра II. А мне хочется понять, откуда взялись те, кто сформировал современную Россию: от политической системы и бизнеса до культуры и журналистики.
Естественно, для того чтобы понять семидесятников, надо поговорить и о других советских поколениях. Быстрая их смена в ХX веке определяется спецификой нашего крутого исторического пути. Зарубежные исследователи обращали внимание на то, что если для американцев поколенческий фактор не представляет большой важности, то «в СССР, напротив, люди весьма чувствительны к проблеме поколений и постоянно обращаются к ней как в печати, так и в частных разговорах. Возможно, потому, что в России ХX век был очень драматичным и опыт разных возрастных групп сильно отличался, люди полагают, что поколенческие различия важны» [Hough 1980: 8]. «Жизненный опыт и возможности варьируются столь сильно, – разъясняет читателям другой автор, – что новые поколения имеют в советской системе разные политические ценности и ожидания» [Bahry 1987: 61].
Я пишу о разных поколениях, но концентрируюсь на семидесятниках, которых лучше знаю и судьба которых мне наиболее близка. Мы были октябрятами, пионерами и комсомольцами. Мы читали лозунги: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Какое-то время мы с доверием воспринимали слова, произносимые взрослыми. Но одновременно смотрели зарубежные фильмы, читали зарубежные книги, слушали зарубежную музыку и учились воспринимать мир шире, чем хотели бы наши учителя. Из этого соблазнявшего нас мира приходили идеи, нехарактерные для мира октябрят-пионеров-комсомольцев. Если слегка обобщить, то можно сказать про влияние двух больших идей: Свободы и Потребления.
Мы узнавали, что человек по ту сторону железного занавеса может выбирать своих правителей, может путешествовать по разным странам, может говорить то, что вздумается. Образ жизни хиппи – это идея свободы, доведенной до логического завершения или даже до абсурда, но в целом свобода для нас ассоциировалась не только с отдельными западными субкультурами, а с Западом как системой.
Мы узнавали, что человек в мире, не строящем коммунизм, может приобретать товары без очередей, что сам товарный мир там разнообразнее и что производство при рынке ориентируется на покупателя. Полагая, что образ жизни яппи можно считать идеей потребления, доведенной до логического завершения или даже до абсурда, мы все же понимали, что возможности потребления вне социалистического мира были высоки не только у представителей «эксплуататорского класса».
Я не стремлюсь однозначно определить, что сгубило Советский Союз: соблазн мира свободы или соблазн общества потребления. Бесспорно, влияло как то, так и другое. Но есть все же принципиально важные вещи, на которые стоит обратить внимание. Я постараюсь показать, почему не стоит переоценивать значение свободы для семидесятника, хотя многие из принадлежавших к этому поколению хотели бы позиционировать себя как истинных ее приверженцев, и почему не стоит недооценивать роль потребления, хотя человек редко желает слыть поклонником культа вещизма*. Мне в этой книге придется, увы, писать о вещах, которые не красят мое поколение (и меня лично), но без такого подхода к прошлому не стоит затевать дело. Я не мемуарист. Мемуаристы нередко вспоминают прошлое для оправдания себя в глазах потомков. Но мне хочется понять роль моего поколения в истории, а для понимания важно не врать самому себе.
Это касается не только дилеммы «свобода – потребление». Это касается в целом оценки нашего личностного становления, нашей способности преодолевать догматизм и больше всего нашего отношения к конформизму. Соблазнительно бывает порой сделать себя чуть-чуть умнее, чуть-чуть прозорливее, чуть-чуть бескорыстнее. Однако все эти «чуть-чуть» могут в конечном счете сильно сместить акценты в исследовании, и правда эпохи затеряется в самооправданиях. Я не надеюсь быть полностью объективным в своей работе. Порой самому себе трудно дать точный отчет в том, как вел ты себя 40 лет назад, чем руководствовался в принятии определенного решения и почему выбрал тот, а не иной путь. Но надо стараться идти в этом направлении хотя бы тогда, когда понимаешь, где правда, а где ложь, где реальное прошлое, а где конструкт, сочиненный задним числом.
В одной из лучших книг о советском прошлом историк Наталия Лебина говорит: «Я была советским ребенком, родившимся в семье членов коммунистической партии, и оставалась такой же в юности, чего не стыжусь ныне в своем очень зрелом возрасте. И это честнее, чем стремление многих обязательно приписывать себе статус бывших стиляг или диссидентов» [Лебина 2023: 472]. Я тоже стараюсь не приписывать себе чего-то такого, что не было мне свойственно. И по отношению к своему поколению желаю придерживаться подобного подхода.
Мысль написать о том прошлом, которое я помню, и о месте моего поколения в нем пришла ко мне давно. Практически в тот момент, когда я прочел замечательную книгу моего друга Андрея Колесникова* «Попытка словаря. Семидесятые и ранее» [Колесников 2010]. Андрей смог найти удивительно точный подход к оценке своего прошлого в сочетании мемуаристики с аналитикой, лирического проникновения в прошлое с точным описанием фактов. Если раньше мне представлялись интересными в основном аналитические размышления об эпохе больших перемен, начавшихся в середине 1980‑х годов, то Андрей вскрыл в моем сознании новый пласт, и я понял, что тоже хочу вспомнить «долгие семидесятые», хотя несколько иначе, чем сделал это мой друг. Шестнадцать лет назад я энергично взялся за работу, прочел много монографий, мемуаров и дневников, повествующих о той эпохе. В какой-то момент даже сделал большой доклад, где попытался бросить первый взгляд на формирование поколения семидесятников, или семидесятнутых, как их порой иронично называют [Травин 2011]. Однако затем работа надолго застопорилась. С одной стороны, меня затянул большой исследовательский проект о причинах российской отсталости. Но с другой – мои размышления о семидесятниках требовали серьезных уточнений, дополнений, переосмыслений и, в частности, сбора оригинального, не опубликованного ранее материала. Не было уверенности, что я смог в полной мере отдать самому себе отчет в том, как вижу прошлое.
Когда-то Александр Блок написал: «Рожденные в годы глухие // Пути не помнят своего. // Мы – дети страшных лет России – // Забыть не в силах ничего». Поскольку я пишу о поколении, рожденном в самые глухие годы, вспоминать особенности нашего становления оказалось довольно сложно. Надо было воскресить умершие чувства, восстановить в памяти то, что когда-то казалось мелким, неважным, суетным.
Но шло время, материал дополнялся, перепроверялся и систематизировался. Лучше укладывался в голове. И наконец настало время писать книгу. Точнее, две книги. Материал о Советском Союзе в целом вошел в издание «Как мы жили в СССР» [Травин 2024], а материал о формировании поколения семидесятников – в этот мой труд. Конечно, обе книги тесно сплетены и лучше изучать их вместе, но я постарался избежать появления слишком толстого тома, отпугивающего читателя.
Я в полной мере почувствовал, что готов к публикации этой книги, когда взял более полусотни интервью у заметных представителей поколения семидесятников и создал тем самым базу для размышлений, основанных не только на моем жизненном опыте, но и на опыте ровесников. Среди моих собеседников были вице-премьеры Борис Немцов, Анатолий Чубайс, Алексей Кудрин, министры и заместители министров Илья Южанов, Михаил Дмитриев, Дмитрий Васильев, Сергей Васильев, Дмитрий Панкин, первый вице-спикер Госдумы Владимир Рыжков, генерал-полковник ФСБ Виктор Черкесов, полковник Борис Подопригора, председатель Ленсовета Александр Беляев, вице-губернатор Петербурга Александр Потехин, писатели Денис Драгунский и Марина Шаповалова, солистки Мариинского театра Лариса Гоголевская и Валерия Стенькина, а также политики, профессора, журналисты, бизнесмены. Не буду перечислять всех, поскольку в книге есть ссылки на материалы каждого интервью, но отмечу, что моя благодарность собеседникам не знает границ. Без их поддержки я не решился бы завершить книгу, поскольку она больше походила бы на мемуары, чем на исследование. Лишь сверив свои впечатления с оценками этих блестящих интеллектуалов и увидев все разнообразие жизненных путей нашего поколения, я смог прийти к своим важнейшим выводам…
…Но все же эта книга получилась очень личной. Наверное, самой личной из всех моих книг. И может, поэтому наиболее мне близкой. Работая над ней, я вспоминал всю свою жизнь: взлеты и падения, надежды и отчаяния, впечатления давних лет и недавние переосмысления опыта прошлого. Вспоминал лица людей, которых уже нет со мной рядом. Надеюсь, читатель не сочтет это недостатком исследования.
Глава 1. Как изучать поколения?
Когда хочу рекомендовать художественную литературу, помогающую понять суть модернизации России, то в первую очередь советую Ивана Тургенева. Он обладал невероятной наблюдательностью и четким аналитическим умом. Как заметил Дмитрий Писарев, «Тургенев в своем романе не говорит нам о том, что должно быть; он представляет то, что есть» [Писарев 1955а: 20]. Сказано это было о «Дворянском гнезде», но вывод можно распространить почти на все тургеневское творчество. А Николай Добролюбов, размышляя о романе «Накануне», подметил, что если Тургенев «изобразил какую-нибудь новую сторону общественных отношений – это служит ручательством за то, что вопрос действительно поднимается, или скоро поднимется в сознании образованного общества» [Добролюбов 1963: 100].
Иван Тургенев: не только «Отцы и дети»
С тех пор рухнули теории о народе-богоносце. Не подтвердились представления, будто Россия возродится из разговоров «русских мальчиков». Опростоволосились буревестники, воспевавшие смелость пролетарских масс. А Тургенев остался. Он не мог стать большим идеологом, потому что был внимательным наблюдателем. Он не мог собирать общины поклонников, потому что ему был интересен конкретный человек. Он не вколачивал в нас свою мысль, потому что его мысль формировалась из нашей жизни. Он изучал ее и рассказывал читателю не о том, каким должен быть единственно правильный мир, а о том, что мир на самом деле сложный и живой… Тургенев был европейцем и поэтому оставался не очень интересен Европе. Он никогда там не становился столь популярен, как Достоевский или Толстой. Западные интеллектуалы хотели получить сказку о страстном, красивом, духовном мире, существующем где-то по соседству. Хотели князей Мышкиных, Нехлюдовых, Болконских… и невероятных дам, таких как Наташа Ростова или Настасья Филипповна. Естественно, наша страна была не такой, какой вставала со страниц наиболее востребованных Западом романов, но на реальную Россию спрос из‑за рубежа не предъявлялся.
Нас же сегодня интересует не сказка, а быль. Нам надо понять собственную страну. Выяснить, можно ли ее сделать успешной. Или же ничего с Россией не выйдет, поскольку населена она людьми, которых хватает лишь на страдания, безумства и безоглядную страсть к автократии. Со страниц тургеневских произведений к нам сходят нормальные люди. Не те, что созданы мечтой литературных гигантов, а те, что подсмотрены в русской глубинке, в дворянских гнездах, в крестьянских избах.
Тургенев понял общую логику модернизации задолго до появления всяких научных концепций. Конфликт отцов и детей неизбежен. И вместе со сменой поколений приходят иные идеи. Приходят иные носители идей. Приходит иная жизнь. Старый мир нам кажется непоколебимым, но в головах молодежи зреют новые мысли, новые представления, новые взгляды на принципы нашего существования. Иной раз прогрессивные, иной – охранительные. В одних случаях романтические, в других реформаторские. Но никогда в условиях модернизации поколения не идут друг за другом, как цыплята за курицей – стандартные и желторотые.
Мы обычно представляем себе тургеневский анализ поколений лишь по «Отцам и детям», но это неверно. Уже в первом своем романе «Рудин» Тургенев вывел героя, которого можно рассматривать как духовного отца молодежи, находящейся пока за рамками повествования. Дмитрий Рудин – болтун и неудачник, «лишний человек», как принято говорить про некоторых литературных героев. При первом знакомстве он всем нравится, при последней встрече его все недолюбливают. Но ближе к концу про Рудина говорят слова, из которых выросли следующие романы Тургенева: «В нем нет натуры, крови нет; но кто в праве сказать <…> что его слова не заронили много добрых семян в молодые души?» [Гл. XII] Хотя автор не указывает конкретные годы «проповеднической активности» своего героя, по косвенным данным можно сделать вывод о том, что это 1830‑е – начало 1840‑х, то есть эпоха формирования той молодежи, которая через два-три десятилетия готовила Великие реформы Александра II. Ясно, что сам Рудин и в мыслях не покушался на столь большие свершения, но «семена» в молодые души вполне мог заронить.
В «Дворянском гнезде» все даты автором уже точно зафиксированы. Главный герой, Федор Лаврецкий, родился в 1807 году, а действие происходит в 1842‑м. Взгляды Федора Ивановича близки взглядам его ровесников, представителей первого поколения славянофилов. Конфликт отцов и детей в «Дворянском гнезде» еще не выведен на первый план, но сформулирован четко. Отец героя принадлежит к поколению декабристов, на что Тургенев прозрачно намекает: «Настал 1825 год и много принес с собой горя» [Гл. XI]. И хотя сам Лаврецкий-старший на Сенатскую не выходил, поколенческие черты в его биографии прослеживаются явно: воспитан был французским гувернером на книгах просветителей, а побывав в Европе, стал англоманом. Дед Федора Лаврецкого был простым барином, взбалмошным и драчливым. Книг не читал, французского языка не знал. Сидел в имении и кутил с гостями, получив такую возможность благодаря Манифесту о вольности дворянской. А прадед Федора – герой чуть ли не петровских времен – был злобен, алчен и жесток. Именно он сколотил для своего рода большое состояние [Гл. VIII, X]. Тургенев привязывает четыре поколения к важнейшим чертам соответствующей эпохи и демонстрирует острый конфликт отцов с детьми. В основе поколенческих метаморфоз оказываются трансформация институтов, культурное влияние Запада и ресентимент, ставший естественной реакцией части общества на это влияние.
Еще в «Рудине» бросается в глаза фраза «На дубе старые листья только тогда опадают, когда молодые начинают пробиваться» [Гл. VI]. Герой сравнивает молодую листву с новой любовью, вытесняющей старую, но, думается, это сравнение вполне подходит и к главной тургеневской теме – смене поколений. Старые поколения могут долго существовать, утратив связь с жизнью, а вымирают лишь тогда, когда молодые люди, подхватив новые идеи, вытесняют отцов или, точнее, делают отцовский образ жизни непривлекательным. В «Дворянском гнезде» эта тема не развита, но зато в «Накануне» и в «Отцах и детях» она выходит на первый план.
В романе «Накануне» Елена Стахова идет на конфликт с родителями и уезжает бороться за свободу Болгарии с Дмитрием Инсаровым не только потому, что любит его, но и потому, что хочет участвовать в большом деле. Накануне тех перемен, которые принесли Великие реформы, в России еще было мало возможностей для свершений, но потребность в них появилась. Отцы еще «висели», как отжившие листья, не давая детям места для роста. Елена ради своего дела ушла в сторону, не вступая в борьбу со стариками. Но Евгений Базаров в «Отцах и детях» уже начинает вытеснять братьев Кирсановых из культурного пространства, в котором старикам всегда хочется доминировать, передавая молодежи свой опыт. Для того чтобы строить новое, «сперва нужно место расчистить», режет Базаров правду-матку прямо в лицо братьям Кирсановым. А в другой ситуации говорит Аркадию, что его отец, Николай, добрый малый, но «человек отставной, его песенка спета» [Гл. X].
Павел Кирсанов, хоть по характеру и биографии не похож на Дмитрия Рудина, но придерживается именно тех взглядов, которые проповедовал герой первого романа: «Нам дорога цивилизация» [Гл. X]. Если не Павел, то Николай мог во времена своей университетской молодости слушать Рудина и впитать идеи развития цивилизации на русской почве. Но для молодого Базарова разговоры о «каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и чорт знает о чем» являются уже откровенным вздором [там же]. Он ни во что такое не верит и не держится за ценности, столь дорогие старшему поколению. «Рудины не сделались практическими деятелями; из‑за Рудиных выдвинулось новое поколение, которое с укором и насмешкой отнеслось к своим предшественникам» [Писарев: 1955б: 19]. На самом деле Россию сдвинет с мертвой точки именно поколение, наслушавшееся Рудина, но Базаров в 1859 году, когда происходит действие романа, об этом еще знать не мог. А если бы он выжил и узнал впоследствии о роли Великих реформ, то, скорее всего, их не принял бы, поскольку не был способен отказаться от нигилизма и от мысли, что резать лягушек важнее, чем развивать парламентаризм.
В известном смысле Базаров, сформировавшийся еще до Великих реформ, тоже вынужден был уйти в сторону, как и Елена Стахова. Между отцами и детьми в этом романе нет политического конфликта. Базаров осваивает медицину, уходя в ту узкую нишу, где для созидательной деятельности николаевская Россия не создавала преград: «Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта» [Гл. VI]. Ведь поэтам, воспевавшим свободу, запросто затыкали рот, тогда как химиков не хватали за руки. «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник», – формулирует Базаров свое кредо [Гл. IX], исходя из того, что с природой, в отличие от общества или религии, ему позволено будет работать. Он не становится ни реформатором, ни революционером, ни публицистом. Но суть разрыва поколений в отношениях Базарова и Кирсановых от этого не меняется. Базаровский нигилизм – это отрицание всех авторитетов. Политические основы старой России не отрицаются лишь потому, что Базарова они не интересуют. Или, иначе говоря, он их отрицает столь радикально, что даже не желает замечать. Нигилизм детей простирается так далеко, что все социальное, политическое и культурное для них перестает иметь значение.