Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением
- -
- 100%
- +
Поколение – это условность. Так же как условностью являются многие научные категории: класс, гендер, нация. Следуя методологии социолога Теодора Шанина, согласно которому поколение «существует параллельно, а не альтернативно другим категориям анализа и системам видения» [Шанин 2005: 19], я пытаюсь рассказать о том, что у семидесятников зависит именно от принадлежности к поколению, а не от иных причин. В частности, о том, как воспринимались ими идеи общества потребления, которым в сознании других советских поколений трудно было закрепиться. Важным элементом анализа является способность абстрагироваться от многих других факторов ради изучения того, который выбран для исследования. Ученый, работающий на основе классового, гендерного или национального подхода, никогда не скажет, будто все рабочие, все женщины или все русские имеют одинаковые черты. Реальный человек формируется под воздействием множества факторов. Среди них – наследственность, семья, школа, социальная среда, дружеские связи, место рождения, национальность, религия, жизненный опыт и т. д. Каждый из нас уникален. Каждый стремится к собственным целям. И любой человек из поколения семидесятников по многим параметрам отличается от ровесников. Но следует иметь в виду, что наряду с другими причинами на человека чрезвычайно сильно влияет то время, когда из уютного детского мирка мы выглянули в суровую взрослую жизнь. В известной мере это время на каждом оставляет свой отпечаток. Оно бьет по башке со всей той силой, какой обладает эпоха. И люди, о которых мы ведем речь, чрезвычайно крепко получили по кумполу именно от эпохи семидесятых.
Еще один важный момент: эпохи разных поколений могут различаться по времени. Одно поколение, скажем, живет 40–50 лет, поскольку в обществе не происходит событий, разрывающих старое с новым, тогда как другое – лишь 15–20. В связи с этим появляется даже такое странное, казалось бы, понятие, как «разновозрастное поколение» [Данилов 2005: 110]. Думается, его вполне можно использовать. Если в обществе долгое время не происходит значимых событий, обуславливающих разрыв поколений, то 20‑летние вместе с 40‑летними оказываются носителями схожих поколенческих черт. Так, например, произошло с формировавшимся перед революцией 1917 года поколением людей. «Отрекаться от старого мира» жаждали как те, кто сформировался еще в конце XIX века, так и те, кто сформировался перед началом Первой мировой. «Старикам» пришлось долго ждать перемен. Молодые вступили в них, как только созрели. Все они реализовались в революции, но оказались в поколенческом плане отделены от тех более молодых людей, на чье развитие оказали радикальное воздействие постреволюционные события.
Для адекватного понимания семидесятников надо основательно проанализировать предшествовавшие им советские поколения. Тогда проще будет понять, чем семидесятники отличаются от отцов, дедов и прадедов. При этом в классификации советских поколений я не стремлюсь быть оригинальным. Четкую картину их смены нарисовал в свое время социолог Юрий Левада, и мне хотелось бы внести в нее лишь одну поправку*. С моей точки зрения, до семидесятников в советской истории существовало три поколения. Назовем их революционным, сталинским и «шестидесятниками». Первое сложилось под влиянием перемен, принесенных революцией. Второе – под влиянием сталинских трансформаций. Третье – под влиянием «оттепельной» десталинизации. Термин «шестидесятники» плохо сочетается по звучанию с терминами «революционное» и «сталинское», но он столь давно установился в литературе, что нет смысла его менять ради единообразия терминологии. Более того, с ним хорошо сочетается термин «семидесятники», который, как мне представляется, лучше всего характеризует суть моего поколения. Левада в своей классификации разделил сталинское поколение на два: на то, что формировалось при осуществлении политики 1930‑х годов, и то, что возникло во время и после Великой Отечественной. Поколения получились «коротенькими», причем я не увидел у Левады четкой аргументации такого членения [Левада 2005: 42]. Влияние войны на жизнь советских людей, конечно, не вызывает сомнения, но, на мой взгляд, оно в равной степени сказалось на жизни как тех, кто сформировался до нее, так и тех, кого нападение Гитлера застало в юном возрасте.
И еще одно уточнение. «Шестидесятники», по Леваде, – это люди «родившиеся в конце 1920‑х – начале 1940‑х гг. (условно 1929–1943 гг.)» [там же: 43]. Я не вижу оснований для такой детализации и считаю, что данное поколение появилось на свет приблизительно в 1930–1940‑х годах. Таким образом, в моем представлении, революционное поколение составляют люди, появившиеся на свет в последние десятилетия XIX века и, возможно, в начале ХХ, а сталинское – родившиеся в 1900–1920‑х годах. Затем идут два десятилетия (1930–1940‑е годы), давшие нам шестидесятников, и два десятилетия (1950–1960‑е годы), давшие семидесятников*. Естественно, межпоколенческие границы условны. Например, тот, кто родился во второй половине 1920‑х, может быть близок шестидесятникам, а появившийся на свет в середине 1930‑х может «засидеться» в сталинизме.
Первый кинозал. Большие проблемы больших семей
Через год после смерти Сталина на экраны вышел фильм Иосифа Хейфица «Большая семья» (1954), который можно считать ярким примером пропагандистского сталинского кино. Снят он был по роману «Журбины» Всеволода Кочетова. Авторы этой кинематографической продукции рисовали советскую идиллию: несколько поколений пролетариев трудятся на большом заводе, выполняют и перевыполняют планы, получают образование, становятся не только честными тружениками, но и учеными, рационализаторами. Есть между ними внутрисемейные разногласия, но все они исчезают, как должно быть в социалистическом обществе, где, согласно марксизму, существуют лишь неантагонистические противоречия. «Большая семья» показывала советскому зрителю, что социализм будет крепнуть от поколения к поколению, что кончина людей, совершивших революцию, не приведет к проблемам, что дети и внуки старых героев подхватят знамя из их слабеющих рук. «Большая семья» показывала единство поколений подобно тому, как другие фильмы сталинского кино демонстрировали, что существует единство классов и единство национальностей.
Сегодня этот фильм не может собрать большое число зрителей, хотя те, кто тоскуют по идеальному образу Советского Союза, сконструированному культурой сталинской эпохи, конечно, его с ностальгией смотрят. В «Большой семье» есть многое из того, что нравилось человеку середины XX века, но нет практически ничего, что нравилось бы современному зрителю, предпочитающему видеть на экране вымышленный мир в духе Толкина, а не вымышленный мир в духе Сталина. Даже для любителей кино 1970‑х годов «Большая семья» уже была тяжеловата. Там нет приключений. Там нет схваток. Там почти нет любви. Во всяком случае, та любовь, что присутствует на экране, больше похожа на развитие производственной темы, чем на анализ сложных человеческих взаимоотношений. Молодой Алексей Баталов, ставший кумиром советских женщин благодаря фильмам «Летят журавли» и «Девять дней одного года», в «Большой семье» оказался затерт между артистами старших поколений.
Однако в начале 1970‑х годов, когда зритель все чаще стремился к большой кинематографической любви и большим экранным приключениям, «на смену» «Большой семье» пришел фильм, снятый практически на ту же тему, но совершенно иными методами. И эта работа режиссера Владимира Рогового, сделанная по сценарию Бориса Васильева, оказалась прорывом в советском искусстве.
Фильм «Офицеры», вышедший на экраны в 1971 году, стал одним из наиболее популярных фильмов эпохи. И впрямь кино получилось замечательное. Два молодых командира служат в Красной армии времен Гражданской войны, становятся настоящими друзьями. Затем судьба их разводит на время, но каждый растет по службе, достигая все более высоких рангов. Проходят они через разные военно-политические конфликты, Великую Отечественную и жесточайшие испытания. И наконец становятся генералами. Полвека служат они советской власти и в результате заслуженно попадают в военную элиту нашего государства. Счастливый конец увенчивает долгий жизненный путь.
В фильме есть и увлекательные приключения, заставляющие мальчишек смотреть его не отрываясь. Есть и историческая база, интересная солидным мужчинам. Есть любовная линия, привлекающая прекрасных дам. А главное – одного из героев играет Василий Лановой, секс-символ советского кино. Женщины в Василия Семеновича влюблялись без памяти. Мужчины стремились идентифицировать себя с Лановым, чтобы хоть на миг побыть мужественными, благородными и красивыми одновременно. Мальчишки стремились стать такими, как его герои. И впрямь в генеральской форме Лановой был просто неотразим. Два года спустя после «Офицеров» он показался на экране в эсэсовской форме, играя генерала Вольфа в фильме «Семнадцать мгновений весны». И вновь был совершенно неотразим. Его не мог затмить даже сам штандартенфюрер Штирлиц – советский разведчик в исполнении столь же мужественного, благородного и красивого Вячеслава Тихонова.
Миллионы советских зрителей смотрели «Офицеров», целиком отдаваясь страстям и не слишком раздумывая об идеях, заложенных авторами фильма в сюжет. Однако идея там была – причем очень важная. Не просто идея верной службы советской стране, а, скорее, идея преемственности поколений, отдающих себя этой службе. Один генерал в исполнении Ланового всего себя настолько отдает Родине, что даже не может завести семью. Не женится, не рожает детей. И правильно, поскольку влюбленные в артиста зрительницы должны чувствовать, что этот герой принадлежит всем, а не только той счастливице, которая вышла за него замуж. Зато второй генерал семьей обзаводится, и вся эта семья верно служит отечеству. Офицером становится сын, сражающийся героически и погибающий трагически в боях Великой Отечественной. А завершается фильм яркой, трогательной сценой (на мой взгляд, одной из лучших сцен советского кино), когда начинает свою службу внук. Суворовец, который вскоре тоже станет офицером. А после, конечно, и генералом. Поскольку никакого иного пути нет у этих людей, целиком посвятивших себя исполнению воинского долга. Нетрудно представить себе, как этот парень будет сражаться в Афганистане в начале 1980‑х годов, как станет командовать группировкой в Чечне в середине 1990‑х. Как, наконец, дослужится до самого высокого…
Стоп. Думаю, здесь стоит прервать наш полет фантазии. Хотя кино есть кино и нет ничего зазорного в том, чтобы, идентифицируясь с обаятельными героями, начертить в уме витки их головокружительного восхождения. Прервать полет фантазии стоит потому, что в этот замечательный фильм заложена идея, не подтверждающаяся в реальной истории Советской страны. И более того, не подтверждающаяся в истории других стран. Вообще нигде не подтверждающаяся. Смена поколений всегда порождает различия отцов и детей. А также дедов и внуков. Могут существовать семейные профессии. Могут существовать традиции службы Родине. Могут существовать близкие и очень теплые отношения между дедами, отцами и внуками. Но жизнь всегда сложнее абстрактных схем. И в этих теплых отношениях обязательно существует сложность, которую следует понимать.
Фильм «Офицеры» хорош во многих отношениях. Думается, его стоит смотреть и теперь – полвека спустя после премьеры. Но стоит отдавать себе отчет в том, что это всего лишь кино, тогда как реальная жизнь часто оказывается иной. В реальной жизни целый комплекс не отраженных в фильме событий мог отразиться на формировании каждого представленного на экране поколения. Мы знаем сегодня, что деды могли быть репрессированы в 1930‑х годах вместе с другими советскими военачальниками. Мы понимаем, что отцы могли оказаться членами семей изменников Родины и вместо подвигов на фронтах Великой Отечественной валить лес где-то в сибирских дебрях. Мы предполагаем, что внуки в такой ситуации могли совершенно иначе смотреть на военную службу, чем командиры времен Гражданской войны. Всяко могла сложиться судьба офицеров. Совсем не обязательно так, как показано в фильме. И факторы, повлиявшие на смену советских поколений, мы сейчас постараемся исследовать.
Глава 2. От Красного Октября до Пражской весны
В моем кабинете на стене среди множества семейных снимков висит старое фото дедушки с бабушкой – маминых родителей. Они еще молоды, полны сил, энергии, бодрости. И у них удивительный взгляд. Порой мне кажется, будто они видят вдали какое-то светлое будущее. Ни на одной фотографии из нашего с женой архива нет больше людей с таким удивительным взглядом. В нем явно присутствует вера. И есть, конечно, надежда. Насчет любви не уверен, но время ведь было такое, что вместо любви в стране культивировалась ненависть к тем, кто, как считала господствующая идеология, препятствует реализации надежд трудящегося класса.
Дедушка появился на свет в 1896 году. В 28 лет он стал директором обувной фабрики, поскольку происходил из местечковых сапожников-кустарей с Могилевщины. До революции простой сапожник, понятно, не имел бы шансов на такую карьеру. Вернувшись с фронта в 1918 году, дед стал рабочим активистом, быстро вступил в партию и пополнил формировавшийся тогда своеобразный «комитетский класс» [Колоницкий 2010], состоявший из множества политически активных молодых мужчин, желавших стать новой советской элитой и энергично проникавших на должности, открывавшиеся в связи с гибелью старого режима и распадом старой элиты. Насколько искренне он верил в коммунизм, мне неизвестно, поскольку дед умер, когда я был еще мальчишкой и о таких вещах его не расспрашивал. Но, думается, в те годы, когда мир четко делился на «хороших рабочих» и «плохих капиталистов», проникнуться новой верой было нетрудно. Одну из трех своих дочерей (мою маму) дед в 1936 году назвал в честь пролетарского вождя Лениной. И это говорит о многом.
Рядом с фотографией маминых родителей висят портреты родителей отца. Особенно интересна фотография бабушки (1902 г. р.). Молодая, симпатичная, модно одетая дама эпохи НЭПа. Сфотографирована в профиль так, что хорошо видно не только лицо, но и обнаженное плечико. Она явно стремится понравиться человеку, который будет разглядывать ее портрет. А верит ли она в коммунизм? Видит ли впереди светлое будущее? Озабочена ли она положением тех трудящихся, которые не имеют возможности столь хорошо выглядеть на фото? Вряд ли. Точно не знаю, поскольку и с ней не успел ни о чем поговорить, но смутные детские воспоминания наводят на мысль, что бабушку волновали больше бытовые проблемы, а не вопросы мировой революции. Тем не менее она всю жизнь работала учительницей истории и должна была говорить с учениками о коммунистической идеологии. Если дедушка, ее супруг, мог еще от подобных тем уклоняться, поскольку преподавал математику, то бабушка уклониться не могла. По-видимому, на выручку приходил конформизм. Наверняка, ютясь в коммуналке, они вспоминали о том, что на Крестовском острове стоит дом, который они унаследовали бы от дедушкиного отца, если бы не революция. И эти мысли явно не настраивали на симпатии к большевизму.
Итак, с одной стороны, искренняя идейная убежденность в необходимости нового строя и в его великих перспективах. С другой – сожаления о тех возможностях, которые предоставлял старый строй, и, соответственно, вынужденный конформизм, необходимый для выживания в сложившихся условиях. Так жила наша страна после революции. Естественно, мы не можем знать точно, в какой степени тот или иной человек был убежденным строителем коммунизма, а в какой – конформистом, но жизнь революционного поколения во многом определялась местом на оси «идейная убежденность – конформизм». Место это зависело от положения, которое человек занимал до революции, от социального происхождения, от личных взглядов и склонностей, от гибкости натуры. Но в значительной степени оно определялось той конкретной ситуацией, в которой приходилось выживать, и прежде всего тем, в какой степени человек интегрировался в коллектив и поддавался его воздействию. Поэтому ось «коллективизм – индивидуализм» тоже окажется в центре внимания.
«Сегодня, после пшенной каши мы учредили трибунал»
Понятно, что поначалу верило в позитивные перемены лишь меньшинство молодых людей. Именно оно и определяло лицо революционного поколения, деятельность которого трансформировала страну. «Крестьянскую молодежь, рассеянную по отдаленным деревням, до которых почти не доходит даже эхо социальных катаклизмов» мы, вслед за Мангеймом, пока рассматривать не станем [Мангейм 1998: 28]. Хотя революция, так или иначе, влияла на миллионы людей, инертная масса лишь адаптировалась к трансформации, не меняя существенно своих взглядов на мир, характерных для традиционного общества. Меньшинство быстро поднималось по карьерной лестнице, сочетая наивную (как мы теперь понимаем) веру в коммунизм с прагматизмом комитетчиков, желающих находиться там, где есть продуктовые пайки, а большинство в это время просто пахало землю, не покидая родного села. К этому большинству мы вернемся чуть позже.
А пока главное, что бросается в глаза и что хочется выделить как отличительную черту революционного поколения, – это крайняя идеологизированность, высокая убежденность в истинности революционного дела и искренняя вера в необходимость перемен. «Чувство несправедливости окружающих общественных отношений рано зародилось во мне, – писал в мемуарах благополучный профессорский сынок. – Помню, какое впечатление произвел на меня Большой оперный театр, куда меня взяли впервые с собой родители. Смотря на разодетую публику и веселые лица и вспоминая о тех, которые не имеют куска хлеба, я страстно желал, чтобы лучше рухнул этот театр и раздавил всех в нем находящихся вместе со мной, чем видеть, что одни наслаждаются, в то время как другие бедствуют» [Тахтарев 1925: 17–18]. Примерно так и вышло на деле: Россия в 1917 году рухнула и раздавила миллионы людей, как веселых, разодетых, так и не имевших куска хлеба.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
*
О судьбе советских хиппи (без кавычек) есть интересное исследование, которое показывает, в частности, что многие из них сами (без прямых репрессий со стороны властей) дошли до трагического конца, а те, кто выжили в своих духовных передрягах, стали в постсоветской России националистами и антизападниками [Фюрст 2023: 623–626]. Конечно, о «хиппи» (в кавычках) как о широком движении советских сторонников свободы так сказать нельзя, но все же…
*
Внесен Минюстом РФ в Реестр иностранных агентов.
*
Встречаются и сомнительные классификации поколений, выстроенные не на основе экспертных оценок, учитывающих разные обстоятельства, а на основе того, что респонденты говорят о себе при опросах [Семенова 2005]. Такими опросами можно пользоваться, но они дадут нам информацию скорее о том, какими люди хотят себя видеть, а не о том, как различаются поколения в реальности. Например, все, кто пережил Великую Отечественную, вне зависимости от возраста считают ее важнейшим фактором, повлиявшим на них. Но на деле люди, пережившие войну, могут кардинально различаться в поколенческом плане из‑за ряда иных обстоятельств – возможно, менее масштабных, чем война, но сильнее повлиявших на мировоззрение и поведение.
*
В классификации Алексея Юрчака семидесятники, названные последним советским поколением, включают в себя людей, «родившихся между серединой 1950‑х и началом 1970‑х годов» [Юрчак 2014: 85]. Напротив, в классификации Вадима Радаева семидесятники, названные поколением застоя, занимают два десятилетия, но чуть сдвинутые в прошлое: с 1947 по 1967 г. р. [Радаев 2019: 47–49]. Спорить из‑за некоторого сдвига границ поколений в ту или иную сторону нет смысла.