Несколько капель перед сном (сборник)

Один день из жизни Виктора Ивановича

В защиту Александра Исаевича Солженицына

В большую литературу (маленьких литератур, по моему глубокому убеждению, не бывает) всяк попадает своим путём. Самый лучший из них, самый благородный – это когда кому-то повезло с наставниками. И тогда мы узнаём, что «… старик Державин нас заметил и, в гроб, сходя, благословил…» Мои наставники – хвала Всевышнему – живы, и да продлятся дни их под солнцем и луной, пусть под ними и не всё вечно. Я бесконечно благодарен тем, кто помог мне увидеть мой путь. Нет, я не стану утверждать, что я сам его не видел, но… Учитывая полное отсутствие писательского опыта, двигаться по тернистому пути литературы приходилось на ощупь. Так что спасибо тем, кто во тьме, окутывавшей меня, нащупал выключатель и одарил светом истины. Впрочем, в молодости я уже соприкасался с литературой. Косвенно. Но так, что едва не оказался перемолот жерновами Большой Истории, творившейся, как я тогда вдруг осознал, каждый день где-то вокруг меня, а я её, к стыду своему, не замечал. Почему едва и не угодил под колёса той же Большой Истории с Большой Литературой. Впрочем, всё по порядку…

Случилось это в далёком 1975 году. Тогда я учился в Московском энергетическом институте, точнее – уже заканчивал. При этом активно занимался общественной работой – по линии интернациональной дружбы. Активным был донельзя. Оно и понятно: я только что стал кандидатом в члены партии, ответственности прибавилось.

Всё время общался с иностранными студентами: из Алжира, Венгрии, Ливана, Нигерии. Я сам пять лет жил в одной комнате общежития со здоровенным нигерийцем Болой Амушаном.

Устраивали мы всякие мероприятия, разные там вечера дружбы, вывешивали поздравления с национальными праздниками. В сущности, вся моя интернациональная работа к этому и сводилась.

И вот заметил я, что начали ко мне приставать наши иностранные студенты с вопросом: дескать, вечер венгерского землячества – это здорово, вечер африканской дружбы – ещё прекрасней, но вот есть такой писатель Александр Солженицын, да ещё и лауреат Нобелевской премии. Так почему бы и не провести диспут, посвящённый ему?

Мне бы как-то отбояриться от такого лихого предложения. Сослаться на занятость, дескать, пятый курс, диплом, всё такое…

Но активная жизненная позиция не дала мне возможности соврать. Да, что-то такое я про Солженицына слышал, а повесть «Один день Ивана Денисовича» и ещё какие-то рассказы даже читал. Но вот всей глубины проблемы я элементарно не сознавал. Разумеется, газеты я читал и телевизор – все четыре программы – смотрел. Но сути всего того, что было связано с именем Солженицына, я и не знал.

Однако, как человек, добросовестно относящийся ко всем порученным мне делам, я, не особо задумываясь, легко согласился провести диспут, посвящённый Солженицыну. Мы договорились с иностранными студентами, что через три недели ровно в красном уголке общежития намеченное мероприятие проведём. После чего я забежал в студсовет, на лету сообщил о грядущем событии и умчался готовиться.

Тут только, с опозданием, я начал соображать, что даже не знал и биографию Солженицына, не то чтобы его произведения. Взгляды его мне были знакомы смутно: то ли он кого-то ругал, то ли его кто-то за что-то костерил. Но ведь дали же ему, в конце концов, Нобелевскую премию! За неимением других мыслей я постоянно думал об этом и решил, что просто так нобелевками не расшвыриваются. Но уже начинало противно зудеть под лопаткой: появилось ощущение, что это не просто диспут – а большое и серьёзное политическое мероприятие. И совсем оно не будет похоже на вечер советско-нигерийской дружбы, на котором присутствовало два десятка первокурсников, которые с интересом слушали, как Бола Амушан рассказывает о том, как его дядя отправился по саванне в соседнюю деревню, а по дороге его едва не съел леопард. Все прочие курсы слышали эту байку уже много раз.

Советские времена развили в нашем человеке одно хорошее качество: если что-то не получается – иди за советом к старшему товарищу.

И я пошёл на кафедру истории партии.

Надо сказать, что на первом курсе лекции по истории КПСС нам читала замечательная Мария Ивановна Виноградова. Дама-профессор, ей уже было далеко за шестьдесят, а я уже учился на пятом курсе, но когда мы встречались в коридоре, она меня обнимала, спрашивала, как дела. И мне было приятно, что меня помнят.

Короче говоря, пришёл я к Марии Ивановне на кафедру и сообщил о грядущем диспуте. Профессор Виноградова не испугалась, не замахала в ужасе руками и не стала хвататься за сердце. Сообщила, что дело хорошее, она обязательно придёт и с собой кого-нибудь для поддержки захватит. Я до сих пор ломаю голову над тем, почему она так сравнительно легко отнеслась к этому событию. Может быть, потому, что ей уже ничего не грозило?

Её ответ меня приободрил: значит, я буду не один «бодаться с дубом». Но дальнейшие события показали, что ещё рано было пить боржоми.

Первый звоночек прозвенел, когда меня вдруг с лекции вызвали в коридор и начальник курса Татьяна Сулеймановна Фельдман (красивая, умная, стройная женщина, мастер спорта по художественной гимнастике) как-то на меня странно посмотрела и спросила: что это у нас там за мероприятие, о котором шепчутся на всех углах института?

Чувствуя правоту своего дела, я гордо отвечаю, что состоится диспут о Солженицыне. Фельдман прислонилась спиной к стенке коридора и поинтересовалась тем, насколько я адекватен, и вообще всё ли со мной нормально, и не происходило ли в последнее время чего-то такого, что меня беспокоит. Чувствуя подвох в вопросе, я ответил в том смысле, что на здоровье не жалуюсь. Фельдман вздохнула и сообщила, что меня вызывают в комитет комсомола, к секретарю по идеологии. И при этом как-то особенно жалостливо на меня посмотрела. Так обычно смотрят, когда провожают в дальний путь, не надеясь на новую встречу.

Чувствуя, как у меня на ходу отнимаются ноги, я побрёл в комитет комсомола – в другой корпус.

Я не помню нашего комсомольского секретаря по идеологии: это была такая должность, которая располагала не столько к тому, чтобы миловать, сколько к тому, чтобы карать. У меня в памяти сохранился образ тощего аспиранта, который как-то уж очень заботливо меня обхаживал, предлагая стул, расспрашивая о том, чем я занимаюсь, как учусь, какие мероприятия провожу…

Я не выдержал этой пытки и сам ему всё выложил про намеченный диспут о Солженицыне. Услышав это, зам по идеологии сделал очень большие глаза: то ли просто удивился, то ли это были симптомы стремительно приближающегося инсульта.

Придя в себя, зам по идеологии снова принял заинтересованный вид и стал расспрашивать, есть ли у меня какой-то план, кто будет выступать, о чём будут говорить. Видно было, что ему позарез нужна такая бумага, чтобы в случае чего снять с себя всю ответственность.

Я ответил, что никакого плана нет. Тогда он попросил его сочинить, поскольку это всё очень интересно и вообще важное событие в институте… Когда я закрывал за собой дверь, было слышно, как зам по идеологии лихорадочно набирает номер на телефоне.

После всех этих бесед у меня появилось крайне неприятное чувство опасности. Наконец-то я сообразил, что вляпался во что-то очень нехорошее. Чувство усилилось, когда я зашёл в деканат и ко мне подошёл секретарь партбюро Леонид Алексеевич Ильяшенко. Добрейшей души человек, он ко мне хорошо относился и даже дал рекомендацию в партию. Он меня эдак по-отечески приобнял и тихо спросил, когда там у меня диспут про Солженицына. Я ответил, стараясь не дрожать. Ильяшенко сообщил, что будет там обязательно, и предложил мне подготовиться получше.

Когда я вышел из деканата, то понял, что Ильяшенко бросил мне спасательный круг, сам того не сознавая. Действительно, вот соберёмся мы, а кто будет говорить и о чём будет говорить? Я? Сомнительно… Никаких последних произведений Солженицына я не читал. Да и о нём не знал ровным счетом ничего. Кроме того, что он член Союза писателей СССР, что его выгнали и из Союза писателей, и из Союза ССР.

Ага!

Внезапная догадка пронзила моё сознание подобно молнии. Если Солженицын был членом Союза писателей СССР до того, как его оттуда изгнали, то уж наверняка те члены, что в Союзе остались, хотя бы что-то знают о своём бывшем коллеге.

По телефонному справочнику я нашёл адрес Союза писателей СССР и отправился на Поварскую улицу, мысленно повторяя: надо найти какого-нибудь писателя, который доходчиво расскажет молодой поросли советских инженеров-энергетиков о писателе и лауреате Нобелевской премии Александре Исаевиче Солженицыне.

В СП СССР был пропускной режим, как и везде в подобных организациях. Но меня это нисколечко не смутило. За время учёбы я наловчился проникать в любое общежитие, минуя вахтёрш и комендантов. Главное в этом деле – держаться уверенно, не смотреть в глаза вахтёру, а идти вперёд, сохраняя на лице выражение собственной общественной значимости.

Поэтому вахтёра я обошёл мгновенно и тут же взбежал по лестнице выше. Оказался на втором этаже и принялся приставать ко всем встречным с вопросом, кто здесь самый главный. Главным оказался председатель правления СП СССР Константин Федин.

Я как-то где-то слышал, что есть такой писатель, но понятия не имел, что он собой представляет. Впрочем, эти знания мне всё равно не пригодились бы: я узнал, что он крайне редко появляется на работе, а всем заправляют его замы.

Я нашёл кабинет одного такого зама. В приёмной находилась секретарша, которая только успела открыть рот, чтобы спросить меня о цели визита, как тут же в дверь влетела другая секретарша, и обе затрещали, как сороки. До моего уха донеслись несколько слов: «заказ», «ветчина», «чай со слоном» и ещё что-то про еду. Секретарши выскочили в коридор, при этом одна махнула мне рукой в сторону двери – дескать, заходи, раз пришёл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.