Божественная комедия артиста Кукурузина

Эпизод 1

      Не верите в непознанное? А познавать не пробовали?

Кукурузина толкнули. Обычное дело: никогда никому не до него и невесть какая птица. Вон артистка Кулешова – это да, звезда. Прибыла на съёмки минута в минуту, на гриме два часа отсидела, теперь с костюмерами бодается за цвет юбки. Потом обуется и сядет со сценарием в сторонке. У неё за плечами уже восемь фильмов. Правда, все как один – мыло-сериалы, не отличишь, только с разными именами героев. Нет, Кулешова очень убедительна в меланхолических героинях, хотя характерную роль не потянет, а артистка Саморина…

– Здрасьте…

… прошла мимо. А ведь она вчера удостоила Кукурузина целым монологом на тему «мой партнёр, народный артист, всё такое, конечно, но ему уже под восемьдесят и кто бы ему текст вложил в голову, забывает, замотали дублями»… Эта Саморина хороша в своей роли зечки, ярость передаёт смачно.

«Да, я здесь – ни рыба ни мясо. Я – соя». Кукурузин с тоской оглядел съёмочную площадку: гримёры гримируют, осветители двигают приборы, операторы переговариваются и жестикулируют, режиссёр смотрит в пачку листов, ассистенты носятся по всей Розе ветров…

Эх, никто, никто и не подозревает, что вот тут рядом с ними, всеми толкаемый, сидит гений, Кукурузин, артист десятых ролей, конечно, но писатель не хуже сотен писателей. Тех, чьи книжки лежат в центральном книжном, толстые, дорогие, под табличкой «Хит продаж. Новинки». Если бы они только знали, что не так уж он, Кукурузин, и лелеет мечту стать народным или хотя бы узнаваемым на улице героем телевизора, как вот этот пижон Хромов…

– Здрасьте.

… герой-любовник семи сериалов, и вправду большой мастер эти пузыри надувать. Хромов только что соизволил подъехать, чмокнул Кулешову – сейчас будут по команде «мотор» вечную любовь намыливать по застиранному сценарию. Прачечная.

Нет. Кукурузин настолько глубже всей этой призрачной суеты, что сейчас вот сорвался бы с места и сбежал отсюда навсегда, если бы не Маля.

Она гордится, что её возлюбленный – артист кино. А разочаровать её, а хуже – потерять, нет. Кукурузин будет терпеть, и писать свои книжки тайком. Почему тайком? Почему бы не почитать их Мале? «Обязательно почитаю, только вот закончу «Божественную комедию два», дам прочитать сначала маме, а потом уже Мале…»

Маля – это чудо, это любовь. Имя одно чего стоит. Полное имя у неё тоже кайф – Милина. Съел бы всю.

Февральский снежок уже почернел и почти сполз с дорожек парка. Кукурузин возвращался домой со съёмки в тот же день, когда ЭТО произошло в его жизни. Он просто решил прогуляться, дать крюк через Царицынский музейный парк. Благо, открыт, пока ещё не вечер. Свои пару сцен Кукурузин отыграл ещё до обеда и как был в кадре взъерошенным, сутулым и в своей синей куртке, так и пошёл домой, застегнув в нагрудном кармане нехитрую денежку за половину смены. «Зато я начитанный. Вот, у меня с собой книжка, написанная в четырнадцатом веке итальянским поэтом Данте Алигьери. «Божественная комедия». На съёмочной площадке про такого не слышала половина народу. Или две трети. Может, поэтому я на пятых ролях?.. Тридцать пять лет, мне уже тридцать пять лет…»

И тут арифметику Кукурузина прервали сладкие видения настоящего кино, снятого по сценарию его, «самогО» Николая Кукурузина. Средневековая Италия, город Равенна, сильный ветер с моря, на берегу стоит старый поэт Данте Алигьери и придерживает обеими руками шапочку, чтобы не слетела. Звучит музыка, выражающая смятение души, а вдали, за фигурой поэта зритель видит горящие факелы праздника, суету танцующих и пьяных горожан. И крупно – полный слёз взор Данте, это последний день его жизни… Его мог бы классно сыграть Годаберидзе. А почему бы и нет? Великий Ираклий Годаберидзе.

Есть же имена у людей, сразу понятно – артист. Имя Николай для артиста – очень «не очень». Мама, бывший врач, назвала так сына в честь знаменитого врача Николая Амосова, своего кумира, а сынок теперь обречён переживать всю жизнь. Так, не отвлекаемся. Великий Данте стоит у моря и плачет.

Мимо Кукурузина прошла толпа китайских туристов, каждый из них разговаривал друг с другом одновременно: достопримечательности Москвы их впечатлили.

Кукурузин остановился, чтобы пропустить китайцев вперёд и втянул носом воздух. Тепло, весна.

Опять пошла арифметика. «Семьсот лет назад поэт Данте Алигьери, – Данте, тоже имя подходящее для гения, его мама всё продумала, – написал «Божественную комедию», длинную поэтическую историю, про то, как к нему однажды явился древнеримский поэт Вергилий и предложил путешествие по Аду, Чистилищу и Раю: раз, два, три. И дальше – что и кого поэт там увидел. Телека не было, были поэты и их «сценарии», плюс воображение читателей – вот вам и сериал. Минус – мутноватая картинка. Но главное не это, а смысл. Ад и Рай – понятно. А Чистилище? Тот же ад, только помягче: никакой свободы.»

– Чистилище… – Кукурузин засмеялся женским голосом, но тихонько, хоть никого поблизости и не было. – Переводчики это слово изобрели? Или Папа Римский?

Открывая дверь, сразу понятно, дома любимая или нет. Пока нет. Значит можно сразу в обуви на кухню, к кастрюле. Кукурузин с чувством вины за мокрые следы на паркете достаёт макаронину пальцами и ловит ртом. Маля забыла это посолить. Или соль кончилась? Соли нет. Назад на улицу.

Кукурузин молодецки выскочил из подъезда и мягко врезался в юношу, стоявшего на крыльце.

– Ох, пардон, парень… – произнёс Кукурузин и побежал к огням торгового центра.

На обратном пути в подъезде, под вопли консьержки, он увидел паренька, в которого врезался полчаса назад. Обычный, лет семнадцати, в джинсах с дырками на коленках. Стоит спокойно. Консьержка захлёбывается:

– Не пущу никуда, жди его, я тебе сказала! Приходят в подъезд, на людей не похожи, дырки не зашиты… почему тогда на заднице дырок нет? Пока не модно? А! А, вот он, – махнула ладонью на Кукурузина и смягчила голос, к артисту, всё-таки обращается, – к вам пришли, я не пускаю.

– Ты кто? – спросил Кукурузин подростка.

– Автограф ему небось нужен, – вставилась консьержка.

– Я Вергилий, – не обращая внимания на реплики посторонних, ответил парень.

Как бы ни устал Кукурузин сегодня от суеты, но сейчас он чётко услышал имя проводника поэта Данте. Ничего страшного, увлечённость темой. А на самом деле…фанат кино?

– Кто ты, я спрашиваю?

– С Кавказа, небось, – опять взялась помочь сторожиха.

– Вер-ги-лий. Слыхал? «Божественная комедия»…

Консьержке не понравилась неясность ситуации:

– Может, полицию вызвать?

– Не надо. Это ко мне. Пошли, – кинул он парню, в голове было пусто, никакого подозрения. Но дойдя до лифта, захотелось всё-таки проверку провести. – Пошли пешком.

Двое затопали по лестнице на пятый этаж. «Зачем позвал?» – мелькнула усталая мысль.

– Ещё раз озвучь, – прохладно сказал артист незнакомцу.

– Вообще меня зовут Андрон, Дрон, а Вергилий это… вроде пароля.

Кукурузин остановился.

– Вы же пишете «Божественную»… номер два?

– Мальчик, – сказал Кукурузин, немного заволновавшись, но вспомнил свою роль следователя в прошлом сериале, – ты чекист?

Парень вдруг улыбнулся так просто и по-детски, что артист сериала почему-то почувствовал себя дураком.

– Нет… А настоящее имя Данте Алигьери было Дуранте. Мама его не подумала.

Уши Кукурузина напряглись от странной тишины вокруг. Где звук шуруповёрта из 34-ой квартиры? В это время обычно они уже дома. А стук рэпа из 36-ой?

– Чего тебе надо-то, вундеркинд? – это были слова из позапрошлой роли Кукурузина.

– Я хотел поговорить с вами… на современном языке обо всём этом…

– Что… интересуешься?

– Просто у меня есть информация для вас. Вы же хотите стать звездой? – парень казался теперь постарше лет на пять. Он смотрел прямо в зрачки Кукурузина и туда, в зрачки, из глаз незнакомца словно из двух шлангов лилась невидимая сила. – Я тот самый. Это я Данте Алигьери водил в ад. И в рай.

– И в чистилище, – словно под гипнозом произнёс Кукурузин, и ему очень захотелось домой, спать. Хотя, откуда малец знает всё про мысли малоизвестного артиста?

А мальчик в драных джинсах и, между прочим, в модной новенькой худи с капюшоном ядовито-лимонного цвета, опять солнечно улыбнулся. Подозрительность Кукурузина с азартом вила гнездо на его голове. Но новоявленный Андрон произнёс очень по-дружески:

– С ума вы не сошли, – и добавил: – Милина уже вернулась домой. А нам с вами надо поговорить.

Наконец заверещал шуруповёрт в 34-й квартире.

– Типа мне в ад пора? Или в рай? – Кукурузин чувствовал, что тупит, медленно продолжая подниматься по лестнице.

«Вергилий» следовал за ним.

– Я всё понимаю, вы не…

Кукурузин остановился и неожиданно для себя произнёс:

– А давай на ты?

Это тоже было из роли, но роли пижона Хромова, та самая реплика, из-за которой сегодня с утра делали три дубля: у Хромова никак не выходили эти слова героине Кулешовой. Из-за выражения лица Кукурузина сейчас тоже пересняли бы эпизод.

– Давай, – осмелел и незнакомец, – тебе правда неинтересно?

– Пока ничего интересного ты не сообщил, пацан, – это были слова, подходящие бандиту Глыбе, который угрожал герою Хромова. – И что-то мне подсказывает, что ты не в себе. Я не знаю, откуда ты знаешь, что я знаю про древнеримского Вергилия… Видел, что я книжку читал! На съёмках!.. Давай вали отсюда!

Режиссёр не подозревает, какую ошибку совершил, взяв на роль Глыбы кого-то другого! Но тут Вергилий так устало вздохнул, так опустил плечи, так развернулся и так стал спускаться, что Кукурузин сказал:

– У меня жена дома, а кто ты… как сказать ей… Она же не знает, что я книжки пишу.

Андрон-Вергилий встрепенулся, словно птица и глянул, словно ангел, с улыбкой.

– А она меня не увидит! Ты видишь, а она не увидит!

Подозрительность решила забетонировать своё гнездо. Но вундеркинд, или кто он там был, снова опередил, прочитав мысль Кукурузина:

– Консьержке я захотел показаться и показался – это пустяки. Демонстрировал тебе разные варианты…

– Парень, слушай… – неожиданно для себя изрёк Кукурузин, – я жутко устал, пошли ко мне, разберёмся. Если что, морду я тебе и дома набить смогу.

Двое разулись в прихожей под присмотром двух кошек, Песенки и ПирОжки, и прошли в большую студию. Здесь было уютно и художественно. На стене висела огромная яркая картина, изображавшая, видимо, море, смешавшееся с небом, под картиной – огромный ярко-синий диван, а у окна, которое было стеклянной стеной от пола, в ряд стояли три манекена в платьях, утыканных булавками. Милина была дизайнером одежды. А в данную минуту она пела на кухне, видимо, готовила ужин. Да, вот её голос:

– Мурзик, это ты? Представляешь, соли нет. Сейчас будем чай пить. Или сначала кое-что получше?

Кукурузин и Вергилий посмотрели друг на друга. Кукурузин взглянул на Вергилия как разъярённый барс, а молодой чуть не прыснул. Тут Кукурузин вдруг схватил парня за локоть, зачем-то дёрнул, но они оба неожиданно поскользнулись и в секунду оказались на полу. В следующую секунду Милина высунула очаровательную рыжую головку из кухни:

– Мурзик! О… – голосок её стал игривым, – Кукурузин, ты хочешь на полу?

Никто не успел двинуться с места, как Маля оказалась на Кукурузине, нежно куснула мочку его уха зубками и начала, словно кошка лизать ему шею, помуркивая вдобавок. Кукурузин покосился на гостя, который лежал рядом на полу, и корчился от смеха. А встать он не мог, потому что «Мурзик» продолжал крепко держать его за рукав модной жёлтой худи. Между судорогами смеха юный Вергилий произнёс:

– Она меня не видит… и не слышит…

Кукурузин опомнился:

– Маля, встань, мне щекотно.

Маля не маленькая девчонка, ей уже тридцать. Она, не обижаясь, нежно хлопнув Кукурузина по лбу, встаёт, идёт на кухню:

– Ок, забей! На голодный желудок и правда не очень, – и она заливисто захохотала всеми колокольчиками. – Ты ужинал?

– Что это за куклы? – спросил гость.

– Это манекены… Она платья шьёт…

– Ты будешь ужинать? – Маля музыкально прокричала из кухни.

– Э… да… нет… давай потом! – Кукурузин встал с пола, глядя на залётного Вергилия: она и правда не видит этого? Тот опять лыбится:

– Иди поешь.

Маля кокетливо выглянула из кухни.

– А чего ты сам с собой разговариваешь? А со мной нет? – и опять её голос послышался с кухни нараспев: – Пошла резать сала-а-ат! Вкусно-о-о!

Кукурузин отер лицо ладонью. Стало душно.

– Так. И что дальше-то?

Вергилий-Андрон повис на плече одного из манекенов:

– Ты примешь информацию.

Маля взяла высокую ноту.

– Господи, я заболел, – заметался Кукурузин, – мне надо к маме. Вергилию, после раздумья:

– Слушай, а не пошёл бы ты…

– Там, где Данте жил, в Равенне, там моря нет.

Кукурузин сдался.

– Выйдем, поговорим за дверью что ли…. или нет..

Кошки провожали их взглядом, пока дверь не захлопнулась.

Эпизод 2

Не верите в реинкарнации? Значит,верите в одноразовые компьютеры?

Кукурузин был хорошим человеком с чувством ответственности и совестью, поэтому, когда они с гостем вышли на улицу, он позвонил Мале и сообщил, что к ужину будет, что соль куплена, лежит в прихожей, и что ещё надо прикупить. А Дрону, как теперь он звал встреченного час назад юношу, он предложил пойти в кафе. По пути в кафе Кукурузин продолжил раздражаться, потому что неясность вечера стала навязчивой.

– Так … чистилище… Ну ад, ну рай, а это зачем? Придумали сортировку, чтобы народом управлять…. А поэты верили, толстые книжки писали…

Двое шли через парк, хрустя льдом на редких лужах.

– Слушай, Николай … так тебя все зовут?

– Кроме Мали, – Кукурузин поморщился от своего имени, – но Мурзиком ты меня звать не посмеешь.

– Понимаешь… Я тут не просто так… И у меня не вагон времени.

– Ок, я тебе помогу, потому что ты мне уже надоел. Докладывай. Прямо в яблочко.

– Хорошо. Человечество развивается, но находится как бы ещё в детсадовском возрасте…

– Это философы через одного констатируют.

– То есть ты согласен, что вы не всё понимаете? Вот вы все, – тут Дрон оглядел прохожих.

– Дальше.

– Вы… ты хотя бы способен допустить, что всё реально, что у вас фантастикой или мистикой считается?

– Прям всё? – ехидно засмеялся артист, начиная подмерзать.

– Да вы… больше пяти тысяч лет носитесь только с одним фрагментом физики! – Впервые за час знакомства римский поэт вышел из себя. – Вы вообще ничего не знаете! Чего вы творите!.. Вы спите на ходу! А ваши мысли, тем не менее, материализуются, потому что физику никто не отменял ни в каких вопросах жизни, ни в мыслях, ни в чувствах, в том числе… Вот зачем я тут нарисовался, как вы говорите!.. Такого напортачили!..

– Стоп, по порядку, – попросил по-учительски Кукурузин. – Все мысли материализуются? Мысли всех людей что ли?

– Ну да! – Дрон рассердился. – Таких простых вещей не выяснили до сих пор?! Генетика у них… Электроника! Над вами вся Галактика ржёт!

Кукурузин забыл про кафе. Он остановился.

– Галактика?.. Нас что видно?

– Видно, видно! Как на ладони. Как рыб в воде. А рыбы, заметь, людей на берегу не видят.

– Голова, как утюг, нагрелась за последний час… Ты можешь толком объяснить, ты кто?

– Я тебе уже докладывал.

– Окей! Ты – поэт Древнего Рима Вергилий и показывал Данте Алигьери ад и рай. Так? Типа реально?

– Ну, да, я пришёл к нему во сне, а теперь пришёл к тебе…наяву.

– А я не поэт, не знаешь? Я актёришка!.. Я тебе зачем?

– Я пришёл к Алигьери потому, что тогда только он мог понять, увидеть и сообщить, а теперь вот… ты. Ты можешь понять.

Кукурузин выдал смешок:

– Что понять, что есть ад и рай? Кому это нужно, чего ты ко мне прицепился!

– Видишь ли… В четырнадцатом веке понимали мироустройство так, а теперь можно и нужно понимать так, как есть на самом деле, время пришло. Ну, неужели тебе не интересно?

– Слушай, друг… – Кукурузину вдруг стало жаль парня. – У меня съёмка завтра, с утра…

Но из-под капюшона Дрона на Кукурузина смотрели такие глаза, что тот улыбнулся впервые за этот безумный день.

– Идём. Кофе или чаю горяченького? Ты почему без куртки? Мокасины на голую ногу…

И он открыл дверь в кафе. Двое уселись за столик у окна, уютно поёживаясь в тёплых парах выпечки и аромата кофе.

– В общем, мне конечно интересно, как всё устроено… Можешь рассказать? Что, со смертью всё кончается или как? Я, кстати, думал: столько навязывают в жизни, а за фига, если ты одноразовый? И я что, весну увижу только семьдесят раз и больше никогда?…

Последнюю фразу Кукурузин сказал внутрь себя. Дрон обхватил ладонями чашку с чаем и бросил взгляд на экран телевизора, на котором эстрадная певица, исполняя песню, словно бы безуспешно пыталась снять с себя одежду, то есть трусы с перьями и топ в блёстках:

– Вот вы и живёте все, в основном, как одноразовые… Бр-р! А знаешь, на что на самом деле ваша жизнь похожа? Как будто вы взяли часы за сто тысяч баксов и забиваете ими гвозди.

– Не понял… кто, какие часы…

– Люди! Все! Вы очень сложные супер-био-компьютеры, а делаете… вон, смотри!

За соседним столиком сидел явно спившийся человек в засаленном свитере и собирался упасть лицом вперёд.

– А теперь опять посмотри на него, – и Дрон щёлкнул пальцами.

Кукурузин повернулся и … оказался в компьютерной графике какого-нибудь крутого фильма! ВНУТРИ графики!.. Всё вокруг, все люди в кафе и каждый предмет, слегка мерцая каждый своим оттенком, имели вокруг себя некую геометрическую конфигурацию из пересекающихся светящихся лучей, которая пульсировала светом и цветом. Вокруг пьяницы тоже было это, но цвета его «конструкции» явно были затемнены, а лучи больше напоминали бурые водоросли.

– Ни фига себе… – и это всё, что мог на этот момент произнести рождающийся писатель.

Дрон щёлкнул пальцами и отпил из чашки. Всё приняло обычный вид. Кукурузин теперь смотрел на юного волшебника, как туристы в первый раз на пирамиду Хеопса.

– Что? Не показалось. Можем повторить. Но времени у меня на твоё удивление нет, пойми, – заявил парень.

– Это что, типа ауры? – слегка ожил Кукурузин, пытаясь щёлкнуть пальцами, а Дрон вздохнул.

– Слушай, или вы так и останетесь пещерными обитателями лет на десять… тысяч… если не умрёте от мусора. Или… Ты примешь инфу, усвоишь её, напишешь книжку, прославишься, раскрутишься, начнёшь получать свои миллионы денег, а люди, наконец, выйдут из спячки! Мы тоже… план должны выполнять.

Последняя фраза была вроде смешка.

– Что, прямо все смогут прозреть? – заметил артист не без встречного смешка. – Мне не хотелось бы тебя расстраивать, но обольщаться не стоит.

– Я не совсем спятил, все не проснутся. У меня лично план на несколько сот человек, поверь, это огромная сила…

– Ух ты! Это что, от меня, что ли зависит спасение мира?! – развеселился Кукурузин, – прямо как в американском кино.

– Ещё раз, – начал закипать Вергилий, – я поэту Алигьери дал базу информации, а он уже, как поэт, это всё для читателей расписал. Теперь тебе нужна база, только уже с вашими терминами…

– Хорошо, давай ты сейчас «выключишь чайник» и продолжишь спокойно, – предложил артист, подумав о том, что Маля скоро начнёт ему названивать.

– В общем… – вздохнул Дрон, – я же тебе только что показал. Все вы, всё в вашем мире, и вещи, и живые существа, и вообще всё во вселенных – есть энергия, такие поля. Человек, к примеру, это целая система полей, если очень упрощать.

– Стоп, – прервал Кукурузин, – у меня не одно биополе? Набор?

– Общее поле-то одно, но оно состоит из семи. Это не просто поля, как вы понимаете, это… как телА, пойми, – в тоне парнишки улавливалась просьба.

«Умоляет, как первоклашку. Неужели я такой тупой?», – мелькнуло у артиста, но писатель «по-деловому» прокашлялся:

– И? А для чего мне столько добра?

– Вот! – обрадовался Дрон, – Они тебе, в том числе, для бессмертия!

Кукурузин откровенно не оценил того, что услышал, и это было заметно невооружённым глазом. Он на секунду подумал, что он и правда, просто средний артист, с задатками комика в лучшем случае, просто «соя». А писатель? Может, тоже так себе или просто надо начать работать в стиле фэнтези? Кто его знает, может, и Данте тупил поначалу?

– Типа бессмертие, – спросил Кукурузин механически.

– Люди бессмертны, животные и всё вообще.

– Я в курсе, мать писала, – сшутил Кукурузин кисло, – Все идут в ад-рай.

– Не ищите, нет такого, как в книжке написано, – хмыкнул Дрон. – После смерти тут, в этом измерении, человек продолжает существовать ТАМ, в следующем измерении. И этих измерений не два и не три. Любите всё ограничивать. Сами же мучаетесь. Пора прозреть и убедиться.

Кукурузин взмолился:

– Ещё раз мне можешь повторить? ЧЕМ человек там в другом измерении продолжает существовать, я не понял? Тело же тут…

– Для этой жизни одно тело, вот это, – запросто вещал проводник, указывая пальцем в свитер артиста. – А по ту сторону – твоё тело из другой энергии-материи, понимаешь? Там ты выглядишь так же, как и тут… почти, просто там тип материи, из которой всё состоит, другой.

– Прозрачное, что ли?

– Нет, выглядит таким же… Вот как ты думаешь, в каком теле я с Данте Алигьери путешествовал в другое измерение? А он со мной? Между прочим, он, из плоти и крови, в это время спал на своей кровати.

Кукурузин молчал, потом произнёс:

– Господи.

– Ты чего, не радуешься бессмертию? – вдруг во взоре ангела в лимонном худи зажглась почти ярость. – Выдумали старуху с косой, а расстаться никак? С этой протухшей иллюзией? А может, собраться с духом, наконец, и разобраться? Фактов-то миллионы! Их прячут, затыкают по щелям, чтобы только не просочилось!

– Ну, скажи честно, что, ТАМ лучше? – Кукурузин решил разобраться. Из-под капюшона худи слышалась неподдельная горечь.

– Да, там легче, – вдруг Дрон встал, – я зря тебе рассказал, прости…

И он пошёл к выходу. Кукурузин нагнал Дрона в парке.

– Дрон, подожди, чего вскочил?

– Да не готовы люди… даже ты! – Парень свернул на тропинку, совершенно скрытую во тьме, где их никто ни видеть, ни услышать не мог. – Вы настолько смирились, вроде овец, со всем, что с вами творится! Вы же это и сотворили, своё рабство и в нём пребываете, и делаете вид, что это жизнь! ЭТО?! Ты можешь объяснить, чего вы толчётесь тут семьдесят вёсен на каждого? Испытывать удовольствия от низких до средних? Имеете право. Но дальше-то ЧТО?! Этого вы знать не желаете, как … хомяки!

Кукурузину удалось остановить Дрона, взяв его за плечи. Они не замечали, что стоят в подтаявшей луже. Вдруг Кукурузин почувствовал некую силу, которая наполнила его лёгкие чем-то таким приятным, расслабляющим, манящим к свободе, что он теперь, непонятно по какой причине, хотел сейчас больше всего на свете слушать этого незнакомца. Что-то он там интересное про миллионы денег сказал?

– Успокойся, слышишь? Можешь спокойно? Объясни с другой точки, ещё раз… давай.

– С другой точки? – успокаиваясь, по-детски произнёс Дрон.

– Согласись, я увидел сегодня разные настоящие чудесные вещи: твою невидимость, мысли мои читал… и теперь убегать? Объяснись, я буду слушать.

– У тебя завтра с утра съёмка, – неуверенность переходила в дружбу.

– Но мне жуть интересно, правда, – Кукурузин говорил всерьёз. – И ты правильно сделал, что всё наглядно показал, иначе бы я тебя за чокнутого принял. Давай. Надо продолжить, я ведь должен всё это в книжке написать.

В почти кромешной тьме Кукурузин разглядел Вергилиев взор.

Тот глядел на парковое озеро, и оно отражалось в его глазах мерцающей влагой и печалью. Оба продолжали стоять в луже.

– Маля твоя из себя выходит. Давай завтра!

– Стой, последний вопрос, – Кукурузин придержал Дрона за рукав, – ты там про Галактику что-то… Типа, мы не одни во Вселенной?

Дрон выдержал паузу. Режиссёр похвалил бы.

– Да, есть, к примеру, Совет Галактики… Ты думаешь, что только у вас тут разные организации есть? Вроде как это вы их изобрели? Ладно, пока… Я тебя найду.

И грустный Дрон скрылся во тьме.

Маля принимала клиентку, Ангелину Ивановну, даму за семьдесят, бывшую секретаршу партийного босса, театралку. Маля и Кукурузин заметили, что когда она страшно боится быть уколотой булавкой, но выдавать страх не хочет, она пытается напевать что-нибудь. Когда Кукурузин вошёл, она тихо допевала песню из кинофильма «Кавказская пленница», вернее, сурово довывала: