Снежная Королева живёт под Питером

Вспомнилось, что сразу после продажи имения, она приехала на время в Ярославль, и вскоре Анечка сбежала со студентом Трофимовым, "облезлым барином", оставив матери письмо, полное торопливого счастья, заверений, мечтаний и множества цитат всё из того же Трофимова. Варя не покидала Раневскую до самого отъезда в Париж. Гаев сказал, что сёстры поддерживают связь друг с другом, но Анечку с Трофимовым он так ни разу не видел: они сбежали в Москву и там, говорят, поженились. Раневская в Париже получила лишь одно письмо от дочери. Анечка взахлёб рассказывала о новой жизни в Москве, о каких-то курсах, на которые записалась, о мечтах Трофимова переехать в Петербург – и совсем коротко, между делом, сообщалось об их браке.

Прогнав Жоржа, Гаев снял в Париже скромную квартирку. Они с сестрой прожили там несколько месяцев, когда вдруг через знакомых, узнали, что их знакомец, купец Ермолай Алексеевич Лопахин открыл в Ницце магазин. Гаев, забыв в одночасье свою давнюю неприязнь к Лопахину, тотчас поехал туда "повидаться", взяв с сестры слово, что та не будет искать встречи с Жоржем, пока брат отсутствует. Но Любовь Андреевна и не помышляла о романах – ни о старом, ни о новом. Сердце её пребывало в усталом покое. Она много гуляла, спрятавшись под густой вуалью, и даже читала что-то в Национальной библиотеке. Напоминавший безразличие покой в душе не омрачался ничем.

Гаев примчался вскоре: новости были, как он считал, потрясающими. Действительно, Лопахин – тот самый, чей отец служил в их поместье, тот Лопахин, что потом разбогател и купил их сад, "хам и кулак", – теперь держал в Ницце магазин итальянских тканей и льна из России, продолжал богатеть, и только на прошлой неделе купил гостиницу. Знаменитый курорт процветал, дело было верным. Гаев велел сестре собираться – Лопахин, как только услыхал об Любови Андреевне, предложил тотчас свои услуги. Раневская покорилась, особенно не размышляя. То ли устала думать о будущем, то ли хотелось вдохнуть солёный морской воздух, а там будь, что будет.

В Ницце, конечно, пребывало множество русских семей, но Ермолай Алексеевич украл от всех Раневскую, которая желала пожить без общества знакомых. Он поселил свою гостью в отеле, обманом убедив её, что за номер далеко вперёд уплатил Гаев (условившись с её братом, они сговорились скрыть сей факт). Сам Гаев почти сразу же вернулся в Париж, проведя с Лопахиным такой прощальный "мальчишник", что очнулся только в каюте корабля, отчалившего из Марселя.

Любовь Андреевна наслаждалась жизнью в одиночестве. Её балкон выходил на море и, если она не желала гулять, то почти весь день сидела там в подушках на кресле, дышала морем, читала, спала и ни о чем не думала. Так было до следующей весны.

Но как только побережье зацвело морем разноцветных роз, и всё это неистово заблагоухало, Любовь Андреевна, наконец, сознательно приняла ухаживания Ермолая Алексеевича. Справедливо было бы заметить, что с самого начала этот человек вёл себя в высшей степени деликатно и почтительно, не позволяя себе ни одного лишнего слова или действия, которые могли бы быть неприятны Любови Андреевне или не так истолкованы. Но в его намерениях не чувствовался расчёт, и, внимательно наблюдая за ним, можно было ощутить глубокий трепет его сердца.

Он вёл себя, разумеется, как добрый друг. Но Раневская, очнувшись весной, увидела, наконец, нежность, которую глубоко прятали. Да и розы, что он дарил ей, имели такой нежный цвет утра, что говорили сами за себя. Раневская видела его любовь, уважала его чувства, они грели её. Удивительно, размышляла она сама с собою, человек простого происхождения, а его чувства сделали бы честь благородному рыцарю!

..Нестерпимо болела душа о России. Раневская не раз передавала дочерям в письмах приглашения от Лопахина приехать погостить в Ниццу. Анечка отвечала, что ей всё некогда, но обязательно приедет, Варя всегда передавала привет, но только маме и дяде. Наверное, всё еще не могла забыть времени, когда Лопахина все считали её женихом, хотя всё закончилось, когда Ермолай Алексеевич уехал во Францию.

А Любови Андреевне очень хотелось увидеть девочек. Конечно, страшно было даже подумать о том, чтобы навестить старое поместье – или то, что от него осталось. Но Ярославль, Москва, Петербург отсюда казались такими манящими, как детство, и так хотелось опять многое испытать там!

Что испытать? Неизвестно. Может, просто зайти в Москве в Елисеевский купить отменного чаю, а в Ярославле отведать горячего пирога прямо на улице на масленицу, щедро зачерпнув в ладонь снега, смять его? В Петербурге сходить в Мариинку на оперу…

Как-то Аня прислала письмо, что у неё всё в порядке. Но за этим письмом последовала тишина, которая длилась и длилась. Сердце матери потеряло покой. Лопахин неуверенно успокаивал Любовь Андреевну, но всё русское население побережья Франции с утра до ночи гудело об ужасном положении России. Рассказывали страшные вещи, разносили всякие бредни и сплетни о царе. В подтверждение плохим новостям, всё больше и больше русских семей прибывало в Ниццу и устраивалось на жительство. А неожиданное письмо Вари посеяло настоящую тревогу: в письме её не было ни строчки об Ане.

Наконец, Любовь Андреевна решилась и попросила у Лопахина денег на дорогу. Гаев собирался приехать в Россию через неделю вслед за сестрой: он намеревался помочь ей побыстрее разыскать и забрать Аню, словно из горящей избы, а также по старой привычке плёл фантазии о каких-то своих важных делах в Москве. Лопахин взял с Любови Андреевны слово о скорейшем возвращении её с дочерьми. И вот уже вокзал в Марселе. Гаев покупает газеты, Ермолай Алексеевич целует у Раневской руку в перчатке, всеми силами скрывая слёзы. Она смотрит ему в глаза – удивительный человек! И только Богу останется известно: тот прощальный поцелуй в щеку – всё, что было тесного меж ними… Отчаливший корабль удалял их всё больше друг от друга. Судьба чертила свои загадочные символы. Был июнь 1914 года.

После долгого пути и пересадок в Европе Раневская прибыла в Москву поездом. И сразу же с вокзала Москва обдала прибывших из Европы странным ветром с новыми запахами, новой вонью, и новой, незнакомой прежде, тревогой: волнения в правительстве, митинги, часто переходившие в гуляния, аресты революционеров, громкие убийства. Хотя половина Москвы веселилась так, словно бы отпущен для жизни один день и не боле. Пили, орали, гуляли, курили, раздевались, плясали голыми, дрались, блудили, поджигали, воровали, поглощали кокаин – как в последний раз. Раневская сняла недорогой номер и стала ждать брата.

Вскоре, как раз в день приезда Гаева, раздался выстрел в Сараево. Гроза, сотворённая ветрами, разразилась, гром грянул. К поезду встречать брата Раневская пришла с заплаканными глазами и иглой в сердце, с самого утра начитавшись газет. Как только поезд прибыл и все пассажиры вагона вышли, проводник пожаловался незнакомой даме, махнув в черный проём двери вагона, что давно не возил покойников, – примета, мол, плохая. Как во сне Любовь Андреевна прошла по коридору к открытому купе: на диване сидел, откинувшись, её родной брат Лёня, мёртвый. Прибывший врач уверенно и скоро определил инфаркт.

Организовать похороны взялись какие-то энергичные людишки, которые выскочили вдруг как из-под земли. Любовь Андреевна, в своём почти беспамятстве и горе, доверила им лишние деньги, а потом недосчиталась и части того, что сберегла.

После похорон сидела в своём номере одна за застеленным тёмной скатертью столом. Перед нею на медном подносике стояла рюмка водки и яблоко: последняя забота помощников похорон. Тяжесть потери сменяли не менее тяжелые мысли: что делать теперь? Скорее разыскать Аню с мужем, и уже из номера надо бы съехать. Теперь о возвращении в Ниццу не могло быть и речи. Мельком, в последний раз в памяти мелькнул образ Лопахина на набережной Ниццы в минуту прощания, и исчез навсегда.

На следующий же день Любовь Андреевна сходила по адресу квартиры, которую снимали Трофимов с Аней. Двери открыл привратник и проводил к хозяйке – благородного вида даме. Дама пригласила Раневскую присесть и рассказала страшные новости. Оказалось, что год назад Трофимов бросил Анечку: как-то утром ушёл с чемоданчиком потихоньку, заплатив, правда, за месяц вперёд. Анна стала жить одна, продолжала ходить на какие-то курсы или на работу, почти не показываясь на глаза хозяйке. Но однажды ночью вся квартира проснулась от криков Ани. Вызвали врача, и тот сказал, умывая руки после осмотра, что девушка потеряла ребёнка, но всё в порядке – нужно только недельку полежать. А через пару месяцев после этого события Анна съехала. Дама проводила Раневскую до двери под руку, предложила чаю или валерьянки: та была сильно бледна и отвечала, словно во сне. Они присели на кушетку в прихожей, а потом привратник проводил Раневскую до гостиницы. В тот же день она съехала в самый дешёвый номер с окошком во двор.

Проходит пара месяцев, и вот Любовь Андреевна договаривается давать уроки французского: деньги вышли. Однажды в окошко номера глянуло лицо привратника, что помог ей добраться от аниного адреса. Тот сообщил Раневской, что искал её, нашёл не сразу, но на счастье – есть новости. Его хозяйка случайно повстречала на улице одного человека, что бывал у Ани и Трофимова. Тот сказал, что знает одно: близкая подруга Ани живёт на Старой Басманной, в комнатах над хлебной лавкой.

На Басманной Любовь Андреевну опять ждали недобрые вести. Там сказали, что две девушки, что жили здесь, недавно ушли на фронт сёстрами милосердия.

И вот Раневская окончательно, теперь уже без надежды остаётся одна, потому что на днях её письмо Варе вернулось с почтовой пометкой, что адресат по указанному адресу не проживает.

Она сняла ту комнатку на Басманной, где жила Аня. Через какое-то время от уроков французского пришлось отказаться. Москва постепенно наполнялась кровавыми безумствами: прежней жизни уж нельзя было сыскать ни в одном уголке.

Раневская устраивается присматривать за детьми. Но и эта семья вскоре уезжает из России, заперев квартиру в слабой надежде вернуться. Семнадцатый год наступил: зима лютая. Москва кажется полупустой, многие окна заколочены, по улицам ходить страшно, да и всё холоднее становится. И повсюду слышится не новое, но по-новому страшное слово "революция"…

Наконец Раневская, бывшая барыня и помещица, нашла место, которому очень обрадовалась: она устроилась посудомойкой в один ресторан, и ночевала тут же на кухне, на коечке за занавеской. Там и встретила она революционную осень, которая навсегда отрезала всех от прошлого. Началась новая жизнь.

Ресторан по-прежнему работал. Сюда ежедневно заваливались пить на круглые сутки какие-то сборища разного толка: отряды пьяных поэтов, "прилично" одетые дамы – воровки кошельков, офицеры и прочая. Всё это пило-ело, орало, било посуду, устраивало митинги. Потолок над посудомойкой ходил ходуном, но часам к трём ночи стихало, и Любовь Андреевна, домыв посуду, пряталась за занавеску. Там, при свечке, она доставала кусочек сохранившегося у неё чудом французского мыла, умывалась и смазывала руки остатками дорогого крема. Она тушила свечку сразу, стараясь заснуть поскорее и не думать, ничто и никого не вспоминать.

Сердце, та великая замена практичному уму, то сокровище, которым обладала эта женщина, разговаривало своим языком. Не словами. Сердце жило в ожидании чего-то, как последней надежды. И оно не солгало, потому что лжёт только ум: так он создаёт пищу для себя – суетные мысли.

Однажды в это подземелье чудом явилась Аня. Раневская молча обняла дочь, и они ушли. На квартирке Ани поселились они теперь вместе. Сердцем слушала мать историю дочери. Вечный студент Трофимов, что грезил утопиями, сманил Аню за собой навстречу счастью, в Москву, где он его и нашёл в революционном кружке. Рвение его к непонятным для Ани новым берегам постепенно открыло ей жуткое убожество, до которого дошёл этот человек. А дальше судьба расставила всё по своим местам.

Когда Анечка обнаружила, что беременна, Трофимов-революционер заявил, что теперь не время предаваться буржуазным радостям семьи и, постепенно отдаляясь, однажды совсем оставил Аню – одну и в интересном положении. Вскоре случился выкидыш. Чуть оправившись, она поехала было к тётке в Ярославль, но оказалось, что графиня уехала в Англию "с вещами", как сказал привратник. Тогда Аня разыскала в Ярославле Варю по адресу на её письмах и жила у неё, пока душа не залечилась немного.

Варя же, после отъезда Раневской во Францию, осталась в Ярославле. Ей чудом удалось удержать Гаева от привычных чудовищных растрат вырученных от имения денег и почти силой отправить его в Париж к Раневской, потому что та уж давно не писала. И стала Варя жить, поступив экономкой, сберегая по возможности оставленные Раневской для неё деньги. Это Лопахин помог с работой, где платили прилично: удалось скопить немного. Потом тот уехал из России, оставив Варю окончательно без надежды обзавестись семьёй и в печали. Но когда со своим горем приехала к ней повзрослевшая Аня, Варя возродилась в помощи сестре.

Поправившись, Анечка уехала в Москву, работала с подругой в магазине, а потом обе ушли на фронт, где служили при госпитале. Когда Аня вернулась в Москву, то опять стала искать работу, а это было очень непросто, так как вокруг уже поднималась муть перемен. Благодаря своей грамотности и ухаживаниям одного писаки, получила место в редакции газеты. Когда случился переворот в октябре семнадцатого, газета быстренько заговорила голосами победителей.

Через время Аня навестила хозяйку квартиры, где она жила с Трофимовым. Дама сообщила ей, что её искала мать. С этой новостью не сравнился даже революционный переворот! И Аня принялась за поиски. Помог один знакомый чекист, который, кстати, ещё раньше, оформил потихоньку Ане новый паспорт на фамилию Григорьева, чтобы происхождение не мешало служить в политической газете и жить дальше.

Теперь мать и дочь сидели вместе, взявшись за руки, и тихо, кротко роняли слезинки о покойном Гаеве, о горестях, постигших их двух. Аня отметила про себя, что мать очень изменилась. Не было и следа прежней изящной истеричности и баловства; Любовь Андреевна словно бы стала похожа на тихую монахиню, которая принимает жизнь без ропота и с молитвой.

Они зажили вдвоём. Аня работала в редакции, а Любовь Андреевна содержала их скромное хозяйство в порядке, шила, штопала, стирала. Вскоре пришло письмо от Вари, которое Аня почему-то не захотела показать матери.

– Ничего не случилось, мамочка, – уверяла она, – все живы-здоровы, но… есть новости, которые тебе пока… я потом тебе скажу, когда всё устроится окончательно, ладно?

Аня ласково обнимала маму всякий раз, когда речь заходила об этой тайне двух её дочерей. Так прошёл почти год. Однажды Аня пришла с работы сияющая.

– Мамочка, мы с тобой уезжаем! – сообщила она и нежно, крепко обняла мать, чтобы та приняла перемены так же радостно.

Новости были хорошими, но что-то Аня недоговаривала. Она рассчиталась в редакции, и они поехали в Ярославль к Варе. Раневская обрадовалась, так как давно тосковала по приёмной Вареньке, умной, доброй девочке, – которой теперь уже около сорока?..

Но почему-то Варя не встретила их в Ярославле. Они ночевали у случайных людей, а наутро поехали… на дачи? Сердце Раневской, ранее много лет пребывавшее словно бы в горестном тихом сне, вдруг проснулось и заболело сладко. Оно пело песню пробуждения, оттепели, неизъяснимой любви! Не той болезненной и чувственной, что отдавала она любовнику, а неизмеримо сильнейшей. Перед нею померкли все перемены, ужасы и несуразности нового советского уклада, все эти обстоятельства потеряли своё значение и навечно превратились в придорожный прах.

И сердце рвалось и стонало в борьбе с мыслями: сад продан? Спилен? Давно всё разделено!..

– Господи, – тихо сказала Любовь Андреевна так, как никогда в жизни не обращалась к Богу, даже после смерти Гришеньки.

И Он ответил ей. Такое блаженство вдруг залило сердце, такой покой пришёл, такая благодать. Ощущалось это только как великий дар великого любящего сердца… Тут много страдавшая женщина и поняла, что жизнь – это и вправду сон, а явь – это только жизнь сердца, его безусловная любовь, которая и есть единственный смысл жизни.

Был апрель, снег уже сошёл. Две бывшие хозяйки с бедным чемоданчиком стояли у знакомой изгороди, за которой сиротливо стояла рощица знакомых озябших вишен. Любовь Андреевна кинулась к ним, как мать к своим детям и, плача, что-то говорила, присев прямо на землю и гладя рукою стволы.

Несколько минут спустя она пришла в себя и огляделась. Перед домом, старым их родным домом, на полянке, где раньше обычно выставляли стол с самоваром, словно молоденькие деревца стояли дети, девочки. На них были бедные пальтишки, большеватые ботинки с теплыми носками, на головках платки. Отроки и подростки смотрели молча на странную женщину, что сидела на земле под деревьями, а она смотрела на них.

– Мамочка, – сказал Варин голос, – мамочка родная, это я, Варя!

Дочки подхватили Любовь Андреевну и повели в дом, в какую-то комнату, где её усадили, сняли с головы шляпку, расстегнули пальто. На круглом столе с белой скатертью стоял самовар, Варя с поседевшими висками, чуть располневшая, разливала горячий чай, а Анечка порхала по комнате весело, как и прежде дома…

Как и говорил когда-то Ермолай Алексеевич Лопахин, имение и сад были проданы и разделены на участки. Но года два назад в Ярославле Варю случайно на базаре встретила Дуняша, бывшая горничная, теперь Авдотья Федоровна, – пышногрудая бабёнка лет сорока. Кинулась обнимать Варю и плакать.

Выяснилось, что устав ухаживать за Варей безответно, бывший конторщик Епиходов посватался за Дуню в который раз, и она согласилась. Зажили потихоньку, сын родился, а когда пришли красные, Епиходов неожиданно быстро нашел своё место и теперь возглавил местный в деревне отдел совнаркома. Когда-то сам звал себя "двадцать два несчастья", а теперь изменился, стал увереннее. И не роняет ничего почти на пол. А добрым-то человеком он был всегда.

Когда новая власть стала дачи у собственников отнимать, Епиходов распорядился так: основная большая дача с бывшим домом Раневской и частью сада переходит во владение советской власти. Теперь тут распоряжением совнаркома был устроен приют для беспризорных детей, девочек, которых набрали по округе и поймали в Ярославле на вокзале или на базаре за воровством. Дети воровали от голода, это было ясно. И в 1922 году, окрепнув, советская власть взялась за беспризорников.

Епиходов назначил директором этого небольшого детского дома Варю, а Авдотья попросилась у мужа завхозом. В бывшей хозяйской спальне сделали спальню для детей, в гостиной теперь обедали, в других комнатах устроили классы.

Епиходов оказался не против того, чтобы в своём бывшем дачном доме появилась бывшая хозяйка Анна, только в новом качестве: учить детей грамоте и пролетарским песням было некому. Позже он также согласился, что Варя и Аня привезут сюда Любовь Андреевну.

– Да и кому теперь она помешает? – рассудил Епиходов.– Ей, небось, скоро лет сто?

Никто не ожидал, что бывшая барыня и хозяйка дачи, семидесятилетняя Любовь Андреевна Раневская не пожелает сидеть сложа руки, а станет садовницей, разведёт в приюте огород и будет заниматься с сиротками садовым хозяйством!.. Дети будут своими руками собирать урожай с помощью Бабушки, как теперь девочки называли Раневскую. Они выращивали картошку, свёклу, морковь, петрушку, укроп, лук, собирали с кустов смородину. Варенье варил весь дом.

Епиходов зорко следил, чтобы бывшие барыньки не устроили тут институт благородных девиц. Но, каждый раз, когда он наведывался с проверкой, Дуня ставила самовар, а Аня выводила хор приютских детей, который под аккомпанемент своей учительницы бойко пел песни революции. Потом девочки наперебой рассказывали дяденьке о своей учёбе и о том, как они читают в присланных им газетах о добром Ленине, заучивают наизусть даже целые предложения из его речей. И Епиходов млел. Уезжал, напоенный чаем, но для порядка наказывал "дальнейшее политическое чтение и заучивание тезисов революции и её вождя". Закрывая за ним двери, Варя и Аня с улыбкой переглядывались.

Прошел год, наступила весна. Раневская говорила теперь немного. Но вот однажды поздно вечером, после очередного суматошного трудового дня, уложив детей, Варя и Аня усадили маму ужинать. На столе, застеленном вышитой белой скатертью из "прошлой жизни", Аня расставляла чашки, а Варя – тарелки с дымящейся вареной картошкой, посыпанной резаным лучком, и постное масло в старом родном графинчике.

Любовь Андреевна сидела молча, чуть улыбаясь, сложив одна на другую покрытые морщинками, с припухшими суставами ладошки. Раньше эти руки знали только баночки с французскими кремами да столовые приборы. Даже дареные ей цветы в вазы ставил кто-то другой. Теперь за столом сидела старая женщина, благородно поседевшая, много повидавшая и, вопреки всякой логике, перенесшая всё, что послано было ей.

Аня думала про себя, что сегодня, кажется, мама перестаралась: она копалась с детьми в саду и на грядках дольше обычного. Но вот сидит за столом, как всегда, прямо, только глаза запали. Бедная мамочка, если бы тогда, давно, когда ещё не продали сада, она хоть краешком взгляда увидала себя теперешнюю! Заглянула бы в свою сиреневую комнату, где теперь спали несчастные сироты, увидела бы, где теперь проходит забор, отгородивший почти у самого дома лишь рощицу вишен – всё, что осталось им от огромного сада…

Однако нельзя было не заметить, что эти несколько выживших крепких деревьев были спасителями и дарителями счастья для Любови Андреевны. Целыми днями она трудилась вокруг них, ласкала руками, взором, словами, просто сидела на стульчике под ними молча… Вдруг она заговорила.

– Где-то я прочитала, что цветущий сад – символ красоты и покоя. Теперь я понимаю, что цветущий сад – это также и символ любви. Вечной, ничем суетным не обусловленной, такой, какой и должна быть любовь…

Постаревшие девочки улыбнулись: на восьмом десятке не забыть про любовь? Варя нежно поправила на матери спавший с одного плеча пуховый платок:

– Мамочка, вы про… божью любовь?

– Варенька, – смех Раневской прозвучал таким же, как и прежде, но словно бы стал тише и прозрачнее. – Не волнуйся, дочка, я не спятила и не влюбилась на старости лет. Миленький мой, родной, любовь – безусловна! Понимаешь? Только это и может зваться любовью. А кого любят и за что – любви не важно. Конечно, дорогая, это божественное чувство. Кажется, Бог и есть сама Любовь.

Аня улыбалась, нежно и лукаво глядя на мать:

– А не хочешь ли ты, чтобы мы надели розовые очки?

– Девочка моя, я так много всего пережила, но все мои переживания не стоят и копейки перед той простой истиной, которую я поняла только теперь… Счастье заключено только в свободе. – Любовь Андреевна засмеялась, поймав взгляд Ани и Вари. – Нет, я не о лозунгах новой власти, дуси мои! Пусть там, снаружи, происходит всё, что Богу угодно. Дело не в том, что ты видишь и слышишь. А в том, каким тебе всё представляется, какой ты видишь свою жизнь. Это ключ к счастью. Надо видеть всё, но понимать, чувствовать, что всё это, вся жизнь, люди, их страдания, заблуждения и мечты – это только часть твоей души. Варенька, подай, пожалуйста, ложечку. Спасибо, дитя моё.

– Если всё это – часть меня, то я не зависима от этого? Я… свободна от этого? – Анечка рассуждала вслух. – Мамочка, тогда, пожалуй, действительно можно любить весь мир без условий.

– Дорогая моя, это и есть свобода! Что может тебя терзать? От чего тебе теперь страдать? Чего теперь так желать, что не замечать сладости воздуха в саду и чудесного вкуса вот этой царской, горячей картошки? И так – до самой последней минуты. Милая моя!

На глазах Любови Андреевны выступили слёзы, но она была переполнена радостью. Аня погрузилась куда-то в себя, широко раскрыв глаза. Варя соскользнула со стула и села на полу у ног Раневской, положив ей голову на колени.

– Мамочка, дорогая, как же это хорошо! Но как трудно-то, Господи… – Варя была вся в слезах.

– Девочка моя, – Любовь Андреевна поцеловала Варю в волосы. – Закрой глаза и глубоко посмотри внутрь – там должен, несмотря ни на что, ни на какие времена, цвести сад! Цвести трудом твоей души. Смотри вокруг – день прекрасен, а завтра наступит новый. Обязательно прекрасный, как всегда прекрасный день! Ещё один день этого мира – мира Бога и человека, понимаешь?

…Тихо было в комнате между ними. Горела лампа. А за окном, только начиная цвести, робко благоухал маленький белоснежный вишнёвый сад.

В оформлении обложки использована фотография автора

https://www.facebook.com/photo.php?fbid=3225651977445555&set=a.1179124538764986&type=3&theater