Снежная Королева живёт под Питером

Под Старый Новый год после спектакля Мастер закрыл шкаф с куклами и ушёл. А у кукол начался было праздник, но получился настоящий балаган.

Зачинщиком безобразия был Петрушка. Он предложил всем махнуть в декорации пушкинского домика в Михайловском. Это был старый буфет, перестроенный для спектакля о поэте: на первом этаже (полка буфета) как бы жила Арина Родионовна. Там висела иконка с лампадкой, стояла печка и аккуратно застеленная кроватка, на которую все и уселись. На кровати поэта, на втором "этаже" буфета, был страшный беспорядок (по замыслу спектакля): взъерошенная простыня, подушка на полу. Поэт как бы уронил её, и она валяется. Мастер её даже на клей посадил.

Но сначала было не так. Кукла Пушкин всё время молчала, а Петрушка хотел развеселиться и предложил "налить" поэту. На что Пушкин изрёк первые и последние за этот вечер слова: “А где же кружка?”.

И тут все так обрадовались его голосу! Весело толкая друг друга, куклы долго искали кружку или "налить", но не нашли, потому что в театре ни того, ни другого отродясь не было в реквизите.

Тогда было предложено поиграть, как будто все уже во хмелю, но знойная Зарема упёрлась.

– А ты напряги сознание, – посоветовал Петрушка, – и притворись, что ты уже пьяненькая!

– Сознание – штука хитрая, – мрачно заявил Фауст, – фиг сдвинешь.

– А тогда ты его бытиём попробуй, – настаивал Петрушка, – сорвём тормоза! Не актёры, что ли?

Тут Пушкин икнул, все восприняли это как сигнал и уже сразу "пьяные" повалили в буфет, к Родионовне на кровать. Русалке не хватило места, но она уселась на колени к Моцарту. Тот не возражал. Сальери возился в углу с шарманкой, пытаясь её наладить. Родионовна смирно поправила на стене картинку, вышитую бисером, и куда-то запропастилась до утра. Петрушка потряс Пушкина за плечо:

– Хорошо, что он молчит. Сегодня я за него буду его сказки рассказывать.

Куклам, как существам, привычным к тому, что мир полон разных реальностей, было ясно, что Родионовна рассказывала Пушкину одно, он записывал другое, все читают третье, а Петрушка собрался всё это излагать по-своему. И он начал.

– Жил-был царь Дадон в своей земле… Читай: человек, точнее не скажешь. Совершенный дадон. Ни выводов, ни размышлений. Ест, спит и моргает. Сплошная немощь. А с жизнью же так нельзя, – одни авансы иметь. Ну и долежался до испытаний.

Является к нему лучшая треть его существа – Мудрец. Но Дадон и есть дадон, он сам себя не признал, а увидел только постороннего старикашку.  А тот с подарком:

– На, – говорит, – тебе будильник золотой в виде петуха, чтобы ты лихо не проспал.

Дадон по имени и сути понял всё буквально. Нет чтобы внутри себя лихо стеречь, – он птицу прицепил в центре города, чтобы иноземного врага наблюдать. Некоторые многие так с ценными вещами и поступают: приспосабливают к своим глупостям, хоть не доверяй им волшебные вещи! Хорошо ещё орехи металлическим петушком колоть не стал… Ну и ладно петуху, он своё дело знает, заводной.

А лихо всякое не простое: как внутреннее лихо подымается, а на него не обращают внимания, так оно снаружи появляется. Так и тут было. С одной стороны, Дадон опять ленью изошёл, а с другой стороны, иноземцы пошли на царство.

Петух-молодец тут по обоим лихам звонить и начал. Все забегали. Дадон – ну искать на минус хоть какой-нибудь плюс. Поскрёб и нашёл своих двух сыновей, последние сокровища души своей. Одного за другим на иноземного врага напустил.

Ушли дети и не вернулись. А петух опять кукарекает.

– Бедненький Дадон! – вдруг встряла Русалка. – Кто же курий язык понять может? Мало ли что он там говорит? Почему словами не объяснить человеку, где у него лихо?

– Дорогая рыба, сказка эта про несознательность человечества, – пояснил Петрушка. – Будильников у него было – хоть пруд пруди, хотя бы и писателей, которые своим творчеством старались человека ото сна избавить. Будили, будили! Толстой всей глыбой наваливался, Достоевский доставал, Горький горечью сыпал, – авось поедят, проснутся, Блок – блоками, кирпичами, Маяковский маячок давал, Чехов чехвостил мягко, как врач, Крылов крыльями махал, чтобы туман рассеять для ясности, Зощенко тоже хорошо писал, а Пушкин – пушками палил!

– Ладно, продолжай, – распорядилась Зарема.

-Так вот. Петух звонит опять, а послать некого. Сам собрался Дадон. Доехал до шатра в блёстках и уже дивится. А когда из шатра тётка в прозрачных штанах вылезла, так и готов стал.

Не привыкши в жизни всё мудро рассматривать, Дадон видит только Шемаханку в сапфирах и кольцах и больше ничего в ней не видит.

– А что это за загадка? – спросил Моцарт.

– Шемаханка эта только с виду иностранная красавица-царица, а так – это Майя.

– Чего? – Зарема нахмурила чёрные брови.

– Встретился, братцы, Дадон, как и все люди в жизни встречаются, с Майей. А это – мишура, все губительные прелести мира, как то: чрезмерные удовольствия, шипучие страсти, жизнепрожигание, иллюзии и мгла. И всё это олицетворяла собою Шемаханка. Сплошную ловушку. Дадон попался. Ну что? Сел и поехал, держа в объятиях всю эту дрянь. Но тут, в надежде спасти остатки его разума, на помощь является его внутренний Мудрец (Дадон думает, что он внешний) и просит:

– Отдай мне, – говорит, – Шемаханку, хотя бы как плату за петуха.

Хотел он не Шемаханку, а, как друг, желал Дадона от иллюзии избавить. Но царь Дадон-то видит бабу! Рассердился и последние свои мозги вышиб: убил палкой Мудреца. В себе. И снаружи.

Шемаханка, как и положено иллюзии, тут же растворилась в никуда, а петушок видит такое дело: вроде был Дадон, человек, а стал, даже в глазах петуха, совершенным ничтожеством, вроде червячка.

Ну, петух его и склевал.

  Все молчали.

– Ай да Пушкин, – затявкала злая петрушкина собачка Муха из спектакля "Балаган".

– Не тронь поэта! Это петрушкина шизофрения, – сказала Русалка.

На что собачонка злобно ответила:

– А ты хоть бы в общество титишник надела!

После этого сразу никто не посмел взглянуть на сто раз всеми виденные голые грудки Русалки. Только пару минут спустя, кое-кто таки глянул украдкой на них, но сразу увёл глаза от всем ясной мысли: Русалка в бюстгальтере – это гадко. Всё-таки природа, пусть будет самой собою.

– Почему, собственно, прелести жизни обязательно губительны? – чмокнул Русалку Моцарт.

– Есть прелести, а есть радости, – натявкала опять собачка Муха.

– Думаю, так, – поскрёб шапку Петрушка. – Прелести губят, а радости спасают.

– А как их различать? – озадачился по своей привычке Фауст.

Подала голос Зарема:

– Эх, богослов, это твоя сказка. Только сам ты не Шемаханке поддался, а кому похуже. Выводов так и не сделал?

– Братцы мне не в радость эти разговоры. Вся эта нудная внутренняя метаморфоза…

– А я любуюсь толстухами, выбирающими выпечку!

– У кого будни, а у кого – блудни. Вот и вся разница.

В этот момент пришла Арина Родионовна. Она, игнорируя вечеринку, молча подошла к задремавшей кукле-Пушкину и подоткнула ему под спину вышитую подушечку. Потом окинула всех строгим взглядом и вздохнула:

– Мелете, мелете, что молоть? Всё же ясно, как в сказке. Каждый сам себе всё выбирает. Только сначала знай, что за всё, что выбрал себе, сам и отвечаешь. И нечего на прочих пенять.

В этот момент Сальери починил шарманку. Она фальшиво заныла и заквакала что-то приятное.

И Пушкин засмеялся.

Гаремная

– А ну-ка, пусть этот сарацин расскажет что-нибудь, – взмолились куклы.

Это относилось к маленькому Арапчонку с опахалом, который шалил в шкафу целыми днями, и всем надоел.

– У него, небось, в голове вообще ничего нет, не то что сказки, – ворчал Медведь в ошейнике.

– Что зря говоришь? Пусть он и скажет, – велел Цыган, связанный с Медведем цепью.

Арапчонок покорился не сразу. Он сделал пару виражей, прикинувшись глухим, кого-то толкнул, что-то дёрнул и успокоился, только когда стукнулся головой об полку.

– Ну же, есть у тебя сказка или нет? – спросили его.

Арапчонок молча тёр голову.

– Спроси лучше, осталось ли чего после такого удара, – тихо бурчал Медведь.

– Слушайте. Кое-что есть, – как ни в чём не бывало пропищал Арапчонок.

Ночь поставила свой шатёр над половиной мира и украсила звёздными коврами арки на террасах гарема Султан-шаха. Девять его жён сидели кружком и ждали десятую. Наконец она явилась.

– Ну, – спросили женщины, – стала ли ты ему женой?

– Да, – ответила Десятая, – Султан-шах вскрыл замок.

– Что он сказал тебе?

– Что мои глаза украла бы для себя газель, а внутри губ у меня приятно, как внутри глубинной раковины моря.

– А сказал ли он тебе, что фонтан похитил бы прохладу из твоего рта?

– Да.

– А говорил ли Султан-шах, что груди твои – как две грозди винограда?

– Да, говорил.

– Не забыл ли он сказать, что пупок твой полон щербета?

– Сказал.

– Заметил ли он родинку у тебя под коленом?

– Заметил.

– Что он подарил тебе?

– Вот!

Десятая жена показала золотой венец в бирюзе и изумрудах.

– Слава Аллаху, – сказали женщины.

После чего они поели халвы, намазали головы хной и легли спать.

Однажды десять жен Султан-шаха сели в кружок лакомиться ломтями дыни и перечислять подаренные мужем драгоценности, дивные ткани, парчовые туфли, ковры, вазы, попугаев, заводные игрушки, шкатулки и многое другое. Султан-шах был богат и щедр, да продлит Аллах его счастливые годы.

Но нечаянно женщины задались одним вопросом, который на долгие дни обеспокоил их: может ли каждой из них принадлежать то, чего нет у другой? И что бы это могло быть?

Вопрос не нашёл ответа в тот день.

Женщины доели дыню, намазали головы хной и легли спать.

На другой день к ним, как всегда неожиданно, прилетел Дэв, и они задали свой вопрос ему. Дэв ответил как обычно – сразу и непонятно.

– Всё, – сказал он так и улетел.

Женщины хорошо знали, что дэвы слов на ветер не бросают. Они молча наелись лукума, намазали головы хной и легли спать.

Наутро следующего дня жены Султан-шаха попытались обсудить ответ Дэва.

– Как может одному принадлежать всё? – спросила Третья жена.

– А разве нашему супругу, да будет он славен и здоров, не принадлежат горы, моря, пустыни, города, верблюды… – до вечера они перечисляли богатства своего мужа.

Было уже очень поздно, когда уставшие красавицы поели немного сладкого плова, навели брови, намазали головы хной и легли спать. Другой день принёс неприятные открытия: пожалуй, Султан-шаху не принадлежит небо, а также Луна и солнце. А Четвёртая жена выкрикнула сущую глупость:

– Говорят, у индийского царя – сто жен!

Женщины почему-то разгневались и промолчали до вечера.

Перед сном они велели принести сдобы с орехами, мёда, намазали головы хной и легли спать.

А когда наутро евнух принёс им розовой воды для умывания, жёны накинулись на него и чуть не оторвали ему косичку на темени.

– Может, ответ – звёзды? – спросила Восьмая жена о наиболее мелких предметах на небе, чтобы как-то продолжить желанное дознание.

– Звёзды тоже, пожалуй, не принадлежат Султан-шаху, владеющему половиной мира, – ответила на это Девятая.

– И потом, если ты считаешь звёзды своими, то каждая из нас может так думать про себя, – сказала Первая, сама старшая жена.

Никто из женщин не хотел беспокоить Султан-шаха этим вопросом, хотя их внутренности жгло, как от самого сильного перца. Вторая предложила отведать кокосового вина, чтобы не так пекло, но это не помогло.

Тогда они съели немного инжира и фиников, запили их молоком, намазали головы хной и легли спать.

В один из дней, когда десять жён купались в мраморном бассейне с лилиями, опять прилетел Дэв. В руках у него была Волшебная Книга.

Женщины поспешно покинули воду, обернули свои влажные тела в тончайшие ткани и легли на ковер слушать Дэва. Первая жена завернулась в лиловый цвет, Вторая – в зелёный, Третья – в малиновый, Четвёртая – в жёлтый, Пятая – в синий, Шестая – в розовый, Седьмая – в лазоревый, Восьмая – в сиреневый, Девятая – в оранжевый, а Десятая – в алый. Прекрасные одалиски, как клумба редких цветов, окружили старого, морщинистого серокожего седого Дэва. Страницы Волшебной Книги, как им и положено, чуть светились голубым.

– О пери, – обратился к женщинам Дэв, – я нашёл ответ на ваш вопрос.

Жены помоложе повскакивали с мест, с них соскользнули ткани, обнажая белые, розовые, золотистые и шоколадные тела. Жены постарше воздели руки, обнажая только грудь.

– Ответ находится в этой Книге, где записано ВСЁ, – и далее Дэв прочитал страницу древнего манихейского текста.

"Земля Света – самосущая, вечная, чудотворная; высота её непостижна, глубина её неподвластна взгляду. Никакому врагу, никакому злоумышленнику по этой земле не пройти. Её божественная поверхность – из алмазного вещества, которое никогда не разрушится. Всё прекрасное порождено землёю: холмы, нарядные, красивые, сплошь покрытые цветами обильными; деревья, плоды которых не падают, не гниют и не знают червоточины; ключи, вечно точащие божественную влагу, исполняющую всё царство света; луга и рощи, бесчисленные дома и дворцы, троны и ложа, которые существуют бесконечно, от века и до века…"

Дэв закрыл глаза.

– Значит, то, что принадлежит всем – Земля Света? И у каждого она есть своя? А где же она? Как достичь её? – спросили жёны одновременно.

– Она – внутри каждого человека и поэтому принадлежит всем. Это и есть Истинный дом человека.

– И нищих тоже?

– Любого и всех под этим Солнцем.

– А почему же мы не знаем её? – спросила Шестая жена.

– А разве вы её искали? Вы заняты другими делами, – спокойно зевнул Дэв, захлопывая Книгу. После чего он улетел, оставив обычный дымок.

Женщины гарема больше не вернулись к этому вопросу никогда. А в тот вечер они были почему-то веселы, много смеялись, играли в мячик и шашки, пели…

Султан-шах позвал к себе в покои Пятую жену, а остальные, навеселившись, вкусили шоколада, фруктового льда, намазали головы хной и легли спать.

– Хорошо сказки сказывать, – рыкнул Медведь, – а вот взять прямо сейчас да и пойти на Землю Света, – так не понятно, где она, даже если внутри. И вообще, касается ли этот факт медведей на цепи?..

– А сказали же: всем она принадлежит и каждому. Притом и вся её безмерность,– сверкнул серьгой Цыган. Он всегда был ближе всех к Медведю.

– Бразерс, – поднялся из угла мягкий голос, и на свет, поближе ко всем, вышел обычно немногословный Гамлет. Ему хватало слов по роли на сцене. – Речь в этой сказке о Радости. Она принадлежит всем и каждому, действительно без ограничений. Истинную радость приятия не замутят ни враги, ни скоропортящиеся продукты, и каждый в ней – царь себе. Повода для грусти в ней нет, точно. И в монаршей власти каждой души, в её свободной воле – быть там, в Радости, или не быть! Она – основа мира, холст, на котором каждый создаёт свой шедевр.

– Хорошо тебе рассуждать, – проворчал Медведь, – ты вон, принц, свободен дальше некуда.

– А что тебе мешает? Какие цепи? – спросил Гамлет.

Медведь чувством понял, что речь не о дешёвой цепочке на его лапе. Он скосил глаз на Цыгана, на руке которого была та же галантерейная мелочь.

– Не знаю… Что нам мешает свои благородные желания исполнять на всю свободу… Страхи? Грехи, что ли? – Медведь сопел.

– Не выдумывай, какие у тебя грехи? – погладил его Гамлет. – Никаких грехов для Бога не существует, потому что Он и есть РАДОСТЬ. А из чего она состоит? Из радостей других. И не некоторых, а всех. А когда все радуются? Когда исполняются их желания. Вот Господь и занят исполнениями, хочет, чтобы все дети его радовались. И всё!

– Значит, всё, чего я пожелаю, сбудется? – Медведь сглотнул глупый комок в горле и обнял Цыгана и Гамлета.

Снежная Королева живёт под Питером

Если обычную воду из-под крана заморозить как следует, она освобождается от вредных примесей и становится чистой. Вот и вся сказка о Снежной Королеве.

Однажды мастер кукол куда-то поехал. Куда – куклы не знали. Он положил в небольшой кожаный чемодан чистую рубашку, носки, записную книжку и двух кукол: плясунью Сиситу и мага Румбóльто.

В поездке куклы несколько раз представали перед публикой. Сисита плясала, а Румбольто превращал её в разные предметы и обратно.

Внутри чемодана было темно. Куклам-артистам не привыкать к этому. И всё же маленькая дырочка в коже чемодана позволяла пользоваться ею как окошком. То куклы видели, как Мастер пьёт чай в поезде, то перед ними мелькали обсыпанные снегом кусты. Ведь была зима.

Очень обидно, что чаще, чем кукол, Мастер вынимал свою записную книжку и что-то писал в ней. Куклы предположили, что Мастер сочиняет новую сказку и, как только блокнот оказался опять в чемодане, деревянные артисты решили его полистать.

Головы у обоих были деревянными с раскрашенными личиками. Маг Румбольто красовался в тёмно-бордовой мантии с золотыми звёздами, чёрном бархатном колпаке и золотых туфлях. Его кудрявая седая борода свисала поверх пышного воротника из алого газа. Сисита блистала золотым корсетом из парчи с двумя клюквенными бусинами на каждой грудке. В пляске она размахивала красной капроновой юбкой, показывая сиреневые чулки и стуча золотыми туфельками.

Мастер действительно сочинял сказку.

Жили-были мальчик и девочка. Девочка по имени Герда, а мальчик по фамилии Каев. Они с раннего детства жили в одном дворе, закончили одну школу. Потом Каев ушёл в армию, а Герда его ждала, учась на компьютерных курсах и подрабатывая в редакции одного журнала курьером.

Когда Каев вернулся, они поженились, сняли комнату и стали жить вместе.

Как-то Герда принесла в редакцию несколько рисунков Каева. Их напечатали в журнале, разместили в Интернете, затем последовала небольшая выставка его графики, заказ на оформление книги, ещё одна выставка, с которой раскупили почти все его работы. Его приглашали на приёмы и презентации, в модных журналах помещали интервью и статьи о нём. Телевидение, встречи, новоявленные поклонники, заказчики, – словом, в короткий срок богемная жизнь слопала Каева, как жаба комара.

Вскоре по "Европам" он ездил один, а Герда всё работала в редакции, по вечерам пила чай с хозяйкой квартиры, интеллигентной старушкой, разводившей цветы сверх всякой меры.

– Богема его съела, – вздыхала Герда.

– Жизнь, а не богема, – прихлёбывала чай старушка.

– Он всегда знал, что он гений. И я знала, – удерживала слёзы Герда.

– Поставил себя выше жизни – получит от неё по носу, – колола сахарок старушка.

Каев возвращался из "Европ" нехотя, тихо раздражаясь дома всему. Ткнувшись поочередно в четыре угла комнаты, сразу же уезжал в свою мастерскую. Он действительно много работал: надо было выполнять контракты, но Герда чувствовала сердцем, что любовь его к ней – увы – остыла. Они виделись всё реже и короче. Вскоре пришло время, когда можно стало сказать, что их отношения совсем прекратились.

Герда по-прежнему жила у старушки, но из редакции ушла, сначала в цветочный магазин, а потом в Ботанический сад, где под руководством специалистов, целыми днями возилась с растениями, участвуя в каких-то выставках и проектах.

Её любовь затаилась после ожога разлуки, превратившись в тихую ноту боли, которая звучала без пауз, днём и ночью. Иногда в саду она намеренно не надевала перчаток, пересаживая цветы: погружала пальцы в прохладную мокрую землю, и боль утихала.

В выходной день Герда собирала вещи Каева в кучу посреди комнаты и ложилась на них. Это был не сон и не бодрствование, не пляски мыслей, не наждак желаний, не смерть и не жизнь. Это было нигде. После этого можно было пить чай с соседкой, стирать, даже читать.

Но однажды, противная, как температура в сорок градусов, к Герде явилась компания: негодование, отчаяние и жалость к себе. Троица орала свои песни: за что? всегда был рядом, а теперь нет!? И прочее, в том же духе, переворачивающее внутренности. "Дружки" знали, что делали, потому что через несколько дней этого ора в голове, Герда схватила трубку, набрала телефон мастерской и, конечно же, услышала женский голос, который любезно удалился звать Каева. И это не был голос уборщицы.

Благоразумная Герда, очаровательная, спокойная Герда, похожая на ангела Герда никогда и не предполагала, что её может сдавить стокилограммовым осьминогом ревность.

Валил снег, болела голова, пропал аппетит, и Герда опять пробыла нигде целый месяц, только теперь эта боль напоминала зубную. А в новогодний вечер она сказала хозяйке, что приглашена в гости, надела изящные замшевые туфли, пальто, шарф, и вышла на расцвеченную огнем набережную. Она пошла по ней, намереваясь в конце свернуть на центральную площадь к большой ёлке, но по дороге, видимо, замёрзла на ходу. Потеряв сознание, Герда оказалась в реке.

Каев и в самом деле очень много работал и почти забыл о Герде, а когда он познакомился с какой-то женщиной, которая привлекла его, Герда окончательно стала воспоминанием детства. Таких женщин, которых он выбирал, оказалось несколько. С ними всё было одинаково, под копирку. Тех дам, что "охотились" на него, он не воспринимал, даже если они хорошо маскировались: Каев интуитивно их распознавал и не приближал к себе. С теми, что "под копирку", он тоже виделся всё реже. Больше всего ему нравилось ощущение свободы.

Жажда свободы, была, пожалуй, единственной причиной его разрыва с Гердой и дальнейшего одиночества. Он чувствовал, что Герда страдает, но не обижается. А боль – пройдёт.

В речке оказалось тепло, легко и приятно. Ещё было не всё ясно видно, – только весёлые огоньки в тумане, – пахло сдобными пирогами, где-то слышался праздник – смех и музыка.

Герда почувствовала, что опрокидывается на спину, как-то мягко и сладко, как в наполненную золотым светом лодку, и плывёт.

– А это не гроб? – спросила она с улыбкой, и лодка ей ответила:

– Полежи здесь свободно, почувствуй себя женщиной, наконец.

Герда увидела на себе тонкое, словно парящее платье из сияющей перламутром сеточки, усыпанное живыми белыми розочками. Вдруг платье растаяло, и Герда ощутила себя обнаженной, голой, лежащей на мягких белых розочках. Она потянулась, тело словно разломило в неге, как раскрывающийся цветок.

– Мы плывем к нему? – спросила она добрую лодку, но вдруг всё исчезло, и Герда оказалась на зелёной лужайке. Она села, оглядываясь. В это время чьи-то ароматные ладони закрыли её глаза. Это была старушка – хозяйка квартиры. Она улыбалась и придерживала рукой разрисованное цветами платье "помпадур" – старое, но очень красивое.

Герда, оказавшаяся теперь в длинной белой рубашке, встала и пошла за старушкой в её садик. "И здесь цветы, как на работе и дома", – подумала Герда, усаживаясь в беседке к столику с чаем.

– Попробуй вишни, – сказала старушка, не снимая за столом своей шляпки, похожей на плетёную сковородку.

– Я хочу пить, – сказала Герда, словно кто-то выдавил из неё эти слова, а потом повторяла их, как кукушка в часах.

– Пей! – сказала хозяйка и расколола сахарок. С этим звуком всё опять переменилось. Герда лежала в своей кровати дома, а соседка поила её липовым чаем.

Выяснилось, что Герду сразу же выловили из речки и отвезли в реанимацию. Несколько дней назад её вернули домой долечивать воспаление лёгких. Герда изредка приходила в сознание; добрая старушка ухаживала за ней, как родная мать. Жизнь казалась Герде не совсем необходимой, а всё самое интересное – во сне – длилось дольше и было очень реальным.

– Он умер? – спрашивала Герда ласточек над рекой.

– Его нет на небе, – чирикали они.

– Наши корни в земле, – говорили цветы, – но там его нет.

– Куда он денется? Вернётся! Мы его подождём здесь, да? – ворковала старушка-садовница и взбивала для Герды красные шёлковые перинки, набитые синими фиалками.

Со временем Герда, видимо, так надоела всем окружающим существам своими расспросами "о нём", что был устроен мягкий цветочный суд.

– Чувствуешь ли ты к нему страсть? – жарко спросила огненная лилия.

Герда представила себе "страсть" и сказала:

– Нет.

– Он – твой рыцарь, и уехал в далёкие края. Ты сможешь ждать его на балконе много лет? – коварно обвился вокруг ноги розовый вьюнок.

– Нет, не смогу, – с ужасом призналась себе Герда.

– Представь себе нежнейшую семейную идиллию с тремя хорошенькими детками, собачкой, качельками… – напевал подснежник.

– Нет, наверное, – с удивлением обнаружила Герда.

– Может быть, как-то очень красиво умереть вместе? – всхлипнул гиацинт.