Крушение Турмфальке

1

Была пасха 1907 года. Семья Бауров, как все добропорядочные швабские бюргеры, гуляла по Мюнхену. Хозяин семейства опорожнил уже далеко не одну кружку старого доброго «Хофброя» и теперь вполне счастливый вместе с супругой сидел за столиком летнего кафе, подрёмывал, периодически пытался читать утреннюю газету и рассеянно наблюдал за своими детьми, плескавшимися у фонтанчика Фишбрунен. Дочка и младший сын брызгались друг в друга, визжали, но периодически с опаской поглядывали на всё замечавшую матушку.

Старший десятилетний сын Ганс сидел на корточках и внимательно всматривался в прозрачную голубизну весеннего мюнхенского неба. Над городом появилась сначала маленькая чёрная точка. Затем она быстро выросла до размеров крупной птицы. Но у птицы почему-то было четыре крыла, а спереди вместо клюва что-то быстро вертелось. Птица летела выше самого большого и высокого в Мюнхене собора Святого Петра и издавала лёгкий треск. Толпа зевак немедленно заполнила площади и улицы города. Фрау Баур испуганно глядела на летящую невидаль, одной рукой прижимала к себе испуганную дочь Марию, другой крестилась.

Пожилой, дородного вида, с густыми прокуренными усами полицейский вахмистр, придерживая левой рукой гремящую о брусчатку саблю, правой объяснял любопытной толпе фигуры пилотажа этого летающего предмета по имени аэроплан. Ганс протиснулся сквозь толпу вплотную к полицейскому, внимательно выслушал его пояснения и громко спросил:

– Простите, господин вахмистр! Если я вас правильно понял, этим аэропланом управляет человек? Значит, и я смогу им управлять?

Полицейский выпучил на Ганса большие добрые глаза, приподнял двумя пальцами подбородок мальчика и сказал:

– Да, мой юный господин, и ты сможешь управлять такой механической птицей. Но для этого нужно долго, много и хорошо учиться, любить своих родителей, своего кайзера, свою замечательную родину.

– Спасибо, господин вахмистр. Я обязательно выучусь. А своих родителей, сестру, брата и кайзера я и так люблю.

Ганс сдержал своё обещание. Он учился упорно, охотно и с интересом, однако в выпускном классе школы окончательно понял, что быстро стать военным лётчиком, а других тогда в Германии не готовили, ему не удастся. Вначале необходимо было окончить военное училище, а затем лётную школу. Но шансов поступить в военное училище практически не было. Кадровыми офицерами становились отпрыски дворянских офицерских семей.

Учитель математики Петер Кнопски, искренне любивший Ганса, посоветовал поступить добровольцем в армию, а затем пытаться пробиться в военное училище. Совет, конечно, был зыбкий, но мечту поддержать мог.

Семья Бауров жила весьма скромно. На оклад отца, почтового служащего, и периодические заработки матери за швейные дела семья могла достаточно сносно питаться, скромно одеваться и снимать недорогую, но уютную квартирку в Мюнхене. Поэтому на семейном совете решили: юноша после окончания школы пойдёт помощником продавца в скобяную лавку, хозяином которой был старый друг отца. А там, как бог даст.

Работа в лавке Гансу поначалу нравилась. Собственно, это была вовсе и не лавка, а магазин скобяных товаров, где также продавались велосипеды, пишущие и швейные машинки, кофемолки и другая механическая техника. Ганс, работая в лавке, познавал технические премудрости современных бытовых механизмов, их узлов, деталей, принципов работы. Любую свободную минуту он отдавал чтению, чем вызывал раздражение продавцов лавки. Им было невдомёк, как обеденный перерыв с неизменным большим бокалом холодного и живительного пива и доброй порцией тающих во рту баварских сосисок, густо намазанных кисло-сладкой горчицей, можно променять на чашечку кофе с булочкой и неотрывное чтение каких-то пугающих своими названиями книг.

2

В конце августа 1914 года Ганс Баур окончательно решил записаться добровольцем в армию и отправиться на фронт защищать интересы кайзера и Германии, а заодно и продвигаться к своей заветной мечте – стать пилотом. Отец был категорически против бесшабашных планов сына. Мать молчала и внутренне поддерживала мечты сына. Она была уверена в нём. Ганс унаследовал её твердый и упрямый характер.

Ганс ранним утром, ничего не говоря родителям, взяв документы и немного денег, поездом отправился на юг Баварии, в Кемптен, где были расквартированы части Баварской гренадерской дивизии.

В пункте рекрутского набора его принял немолодой высокий и сухощавый фельдфебель. Он внимательно просмотрел все документы, представленные юношей, в том числе и почётные дипломы за победы на конкурсах по физико-математическим дисциплинам в средней школе. Потом всё сложил в синюю коленкоровую папку, завязал её и отодвинул на край стола.

– Молодой человек. Скажите мне честно, Вы действительно желаете попасть на фронт? С такими знаниями по математике, физике и химии Вам бы следовало делать кадровую военную карьеру.

– Конечно, господин фельдфебель, я искренне желаю служить своей родине. Но я мечтаю стать военным лётчиком. Я понимаю, что единственный путь к этой цели – честная и дисциплинированная солдатская служба, а потом, возможно, и учёба на лётчика.

– Вот что я Вам скажу, мой дорогой юноша. – Фельдфебель встал из-за стола, заложил руки за спину и стал медленно прохаживаться по комнате. – Вот что я Вам скажу. Записать Вас добровольцем я не могу. Вам ещё нет восемнадцати. Ваш рост и вес также не способствуют выполнению воинского долга. Забирайте свои документы, возвращайтесь домой, работайте, изучайте воинские уставы, занимайтесь спортом, хорошо питайтесь. Через год постарайтесь подать рапорт в одну из авиационных частей, дислоцирующихся в Баварии. Больше, к сожалению, ничем помочь не могу.

Ганс был ошеломлён и раздавлен. Вечером мать тихо прошла к нему в комнату, села на кровать и заговорила ласковым шёпотом:

– Дорогой мой. Ничего страшного не случилось. Поверь материнскому чутью: у тебя всё будет отлично. Ты станешь не просто лётчиком. Ты станешь знаменитым лётчиком Германии.

Ганс продолжал работать в опостылевшей ему лавке. Но жизнь свою изменил. Два раза в неделю посещал муниципальный гимнастический зал, накачивал мышцы, прыжками на батуте укреплял вестибулярный аппарат.

Через год его было не узнать. Ростом, правда, выше не стал. Но это был лобастый крепыш с накаченными мышцами и уверенным взглядом. В сентябре 1915 года Ганс написал письмо самому кайзеру с просьбой помочь поступить на службу в запасной авиационный дивизион в Шляйссхаме.

Вскоре пришёл отрицательный ответ, но не из кайзеровской канцелярии, а из всё того же Шляйссхама. Вечером Ганс написал новое письмо кайзеру с просьбой направить его служить в морскую авиацию. В письме он, не стесняясь, расписал все свои знания и умения, нагло подчеркнув, что такими парнями, как он, Его Величество разбрасываться не должен.

Ответ пришёл на удивление быстро. В письме из Шляйссхама содержалось приглашение Гансу Бауру поступить на службу во вновь сформированную запасную авиационную эскадрилью.

В конце ноября он добровольно поступил на военную службу и дал присягу кайзеру. Изнурительный курс молодого бойца дался ему гораздо легче, чем другим новобранцам, он стойко переносил физические нагрузки. А дисциплина и собранность были не только национальной чертой, но и основой семейного уклада Бауров. Через два месяца его зачислили в авиационную эскадрилью. Капитан, командир эскадрильи, просмотрев документы Ганса, с удовольствием заключил:

– Нам, Баур, с вами повезло. Таких грамотных солдат, как вы, мало. Поэтому назначаю вас штабным писарем эскадрильи. Поздравляю.

Ганс от досады чуть не потерял сознание. Но взял себя в руки, поблагодарил командира и отправился исполнять свои штабные обязанности.

3

Должность штабного писаря, спокойный и уравновешенный характер, обширные познания в самых разных областях сделали своё дело: вскоре Баур стал одним из уважаемых солдат эскадрильи. А командир не мог нарадоваться порядку в делопроизводстве штаба, наведённому Бауром.

Однако Ганс продолжал далеко находиться от самолётов. Он часто плакал, наблюдая из укромных мест воздушные манёвры крылатых машин над авиабазой Шляйссхама. Молодые пилоты его учебной эскадрильи, здоровые, радостные, с иголочки одетые, казались ему, простому рядовому солдату, недосягаемыми орлами.

Однажды Ганс попросил своего командира разрешить ему в свободное от службы время находиться рядом с машинами.

– Господин капитан! Я твёрдо решил стать лётчиком. Прошу вас, дозвольте мне хотя бы мыть самолёты и помогать механикам.

Капитан усмехнулся, но разрешил. Он позвонил старшему механику и велел ему допускать рядового Баура к несложным работам по обслуживанию самолётов в вечернее время. Это была уже серьёзная победа! В короткие сроки он изучил устройство имевшихся на авиабазе самолётов. К удивлению механиков, он мог самостоятельно разобрать и собрать двигатель машины. Легко находил и устранял неполадки в моторах.

К середине 1916 года потери германской авиации, особенно в личном составе, достигли таких масштабов, что командование было вынуждено смириться с направлением добровольцев, прошедших ускоренную подготовку, на лётные должности. В штабы авиационных частей стали поступать соответствующие директивы. Одна из них попала в руки штабного писаря Ганса Баура. Он немедленно написал рапорт о направлении его в лётную школу. Капитан вызвал его к себе в кабинет и заговорил отеческим тоном:

– Дорогой Ганс. Ты ещё слишком молод, мал ростом. Скорее всего, тебя отправят обратно. Но ты мне нравишься, и чем чёрт не шутит. Вот тебе сопроводительные документы, – капитан протянул запечатанный пакет из плотной бумаги, – немедленно отправляйся в приёмную комиссию авиационной школы в Фервирсе. Дай бог тебе удачи.

Из ста сорока человек, прибывших для сдачи экзаменов, оставили лишь тридцать пять. Баур оказался среди счастливчиков. Учёба в авиационной школе давалась ему легко. Он быстро стал лучшим курсантом и первым сдал теоретические экзамены с самым высшим баллом. Обычно курсанта допускали до самостоятельного полёта после выполнения им не менее тридцати полётов с инструктором на самолёте-спарке. Однажды инструктор сказал Бауру:

– Ганс, если чувствуешь себя уверенно и не боишься, твой девятнадцатый полёт может быть самостоятельным. Решай.

– Спасибо, господин лейтенант. Я готов, – Ганс был вне себя от счастья.

Это был старый, испытанный и надёжный «Альбатрос» с двигателем мощностью в 100 лошадиных сил, развивавшим скорость до 110 километров в час. Ганс уверенно забрался в кабину, запустил двигатель, и самолёт после короткой разбежки быстро набрал высоту 800 метров.

Счастье переполняло душу! Он никогда так высоко не поднимался. Инструкторы разрешали подъем только до 200 метров. Сделав большой круг над аэродромом, он сбросил обороты, повернул штурвал влево и сдвинул влево рычаг управления рулями высоты, разогнал машину до 800 оборотов и направил её плавно вниз.

Когда Баур подрулил к месту стоянки, инструктор сказал:

– Позволь, Баур, пожать твою руку. Ты замечательный пилот.

После выпускных экзаменов Бауру в порядке исключения было присвоено звание фельдфебеля, и он получил направление в авиационную часть на должность лётчика-корректировщика артиллерийского огня.

Через шесть недель ежедневных боевых вылетов самолёт Баура превратился в решето, а двигатель не подлежал восстановлению. Бауру вручили очень ценившуюся в войсках баварскую медаль «За храбрость» и отправили на десять суток в отпуск.

Он выклянчил у земляка-каптенармуса новую форму, ушил её, прикрепил фельдфебельские погоны. Форменную куртку украсил медалью «За храбрость», ниже медали повесил посеребрённые значки об окончании лётной школы и лётчика-корректировщика.

Ему выдали отпускные, которые включали перерасчёт за новое звание, фронтовые и полётные. Сумма оказалась весьма приличной. Таких денег он раньше и в руках не держал. Абсолютно счастливый он отправился домой.

4

Далее – из записей дневника Ганса Баура.

Мюнхен встретил меня в апреле 1917 года цветущими садами и запахами крепкого кофе. Я приехал в отпуск и чувствовал себя превосходно. Я добился своей цели и стал военным лётчиком. Ещё чуть-чуть, и меня произведут в офицеры. Если фортуна улыбнётся и я останусь жив, жизнь непременно сложится для меня счастливо.

Первым делом я отправился на Нойхаузерштрассе, чтобы в его торговых лабиринтах выбрать подарки для родителей и брата с сестрой. Отцу я купил хорошую трубку из австрийской вишни. Матери – большую коробку её любимых швейцарских шоколадных конфет с марципаном. Сестре Марии выбрал тончайшие кожаные перчатки, а брату Францу – отличный охотничий нож.

Дома был настоящий праздник. Я отдал матери пачку денег, от вида которых у неё высоко поднялись брови, и попросил её приготовить хороший ужин с рейнским вином. Она всё устроила замечательно. Все были очень довольны подарками и ужином.

Отец и брат внимательно рассматривали мою форму, медаль и значки. Отец, раскуривая новую трубку, заговорил:

– Да, дорогой Ганс, признаю, что был не прав, когда отговаривал тебя от идеи стать пилотом. Вижу, что у тебя всё нормально. В наше время стать фельдфебелем и быть награждённым баварской медалью в двадцать лет было немыслимо. Да и оклад, я гляжу, у вас, лётчиков, значительно отличается от пехоты. Это радует.

Брат утащил меня в свою комнату и долго расспрашивал о войне, об армии, об учёбе в авиашколе, о полётах. Ему вскоре предстояло надеть солдатскую форму, и поэтому его интересовало всё об армейской жизни.

После возвращения из отпуска мне поручили испытать только что прибывший бронированный самолёт AEG, которого боялись все лётчики. Машина была тяжёлой, имела двигатель в 220 лошадиных сил, развивала скорость почти 140 километров в час и могла достигать высоты более 1100 метров. Я с удовольствием совершил полёт на этом самолёте, испытал его манёвренность и доложил командованию о том, что машина вполне приемлема для осуществления разведывательных полётов. Мой авторитет вырос ещё больше.

5

Летнее наступление 1917 года началось канонадой тысяч германских тяжёлых орудий. Земля ходила ходуном за многие километры от фронта. В тыл непрерывным потоком потянулись санитарные машины и повозки, колонны пленных французов и англичан. В сторону фронта серыми колыхающимися волнами двигались пехотные дивизии, ползли транспорты с боеприпасами. Поднимая пыль, скакали полки конницы.

Вечером начался дождь. Командир собрал лётчиков в своём кабинете, зачитал приказ о наступлении и выдал всем предписания на следующий день. Он предупредил:

– Господа! Дельце предстоит жаркое. Летать будем много. Необходимо соблюдать все меры предосторожности. При полёте на малых высотах следует опасаться ударной волны от залпов орудий. Кроме того, противник имеет подавляющее превосходство в воздухе и очень плотную зенитно-артиллерийскую защиту. Никакой отсебятины не пороть. Строго выполнять полётное задание и возвращаться на базу. Да, кстати, Баур, поздравляем вас. Вам присвоен чин обер-фельдфебеля, – командир встал, пожал мне руку и вручил новенькие погоны.

Вечер мы продолжили в казино пехотного полка, расположенного неподалёку от нашей базы. Полк после двухмесячного нахождения на передовой и больших потерь был выведен на переформирование. Я случайно познакомился с унтер-офицерами полка – моими земляками, и они пригласили меня на кружечку пива. Я пришёл с друзьями-лётчиками.

От пехотинцев мы услышали, что германская армия держит фронт во Франции ценой колоссальных людских потерь. Боеприпасов пока достаточно, но в окопах всё больше мальчиков, вчерашних школьников. Французы и англичане превосходят нас в количестве артиллерии и пехоты. Житья нет от бомбардировщиков (это мы и так знали). Страшнее всего газовые атаки. Десятки тысяч отравленных – это уже не жильцы, у них сгорели лёгкие, и они умирают в страшных муках.

Плохо с обмундированием и обувью, совсем плохо с питанием. Одолели вши. Но моральный дух немецкого солдата пока высок.

Эта встреча оставила тяжёлый душевный осадок. Оказывается, мы в авиации ничего не знаем о положении на фронте. Наши фронтовые условия совершенно иные. Пилоты отлично обмундированы и экипированы. В авиации не знают, что такое голод, грязь и вши. Господи, подумал я, как же я тебе благодарен за твою помощь в моём стремлении стать лётчиком. Иначе гнить бы мне в окопах.

Утром мы с моим наблюдателем поднялись в воздух и пошли к линии фронта. Стоял густой туман. Примерно через час туман стал рассеиваться, и можно было рассмотреть, как германские войска выдвигались вперёд и занимали исходные позиции для наступления. Более часа мы кружили над линией фронта и наблюдали прорыв наших пехотных и кавалерийских частей. Мы тоже повернули в тыл противника и почти сразу обнаружили длинные колонны войск, двигавшиеся к фронту. Мы решили их атаковать.

На моем самолёте было установлено два пулемёта, направленных в сторону хвоста и вниз. Кроме того, мы имели довольно странное, но весьма эффективное оружие – связанные на цепи по шесть штук гранаты. Лётчики их называли «сумасшедшими мышами». Мы снизились до 150 метров и пошли вдоль французских колонн, поливая их пулемётным огнем и забрасывая гранатами. Солдаты противника стали разбегаться, внизу возникла паника.

В пылу боя я не заметил, что противник тоже довольно интенсивно обстреливал нас. Крылья нашего самолёта быстро превратились в сито. Наконец, пулемётная очередь снизу прошила кожух мотора. Вначале из него повалил пар, затем струя горячего масла. Он заглох, и мы стали планировать в сторону нашей территории. Я молил Бога, чтобы мы как можно дальше дотянули от фронта.

Я нашёл довольно приличную площадку для приземления – это было поле, засеянное овсом. До земли оставалось несколько метров, и только в самый последний момент я увидел, что на поле стоят телеграфные столбы. Но изменить уже ничего было нельзя. Самолёт зацепился правым крылом за провод, развернулся на девяносто градусов и клюнул носом в землю. Выбравшись из кабины, я помог вылезти наблюдателю, у которого кровоточили правая щека и лоб, и перевязал его.

В нашу сторону по склону от перелеска бежали пять французских солдат и стреляли из винтовок. Но, к счастью, вскоре у нас за спинами возник десяток немецких пехотинцев и два санитара. Они открыли интенсивный огонь и быстро рассеяли лягушатников. Солдат послал к нам на выручку командир маршевого пехотного батальона, направлявшегося на фронт.

К вечеру на прибывшей из авиабазы машине мы, заляпанные грязью и испачканные кровью, добрались до своей эскадрильи. Там мы узнали, что из восемнадцати самолётов сегодня на базу не вернулись одиннадцать. Все экипажи, кроме нашего, погибли.

Вскоре я получил письмо из дома. Мать рассказывала, что Франца до срока призвали в сапёрные части и направили на Восточный фронт. Писем от него ещё не получали. В городе всё сильно подорожало, особенно продукты. Мария работает в швейном ателье и по вечерам учится на модельера. В Мюнхене участились антивоенные демонстрации, какие-то революционеры призывают народ к свержению кайзера и монархии.

К середине октября наша эскадрилья потеряла все самолёты. Более месяца мы томились в ожидании новой техники. В наше казино часто заглядывали француженки. Мы танцевали, пили пиво, флиртовали. У нас к французам не было никаких предубеждений. Нам казалось, что и у них к нам. Я подружился с одной из девушек. Маленькая ростом, очень хрупкая, она привлекла меня своими необычайно большими красивыми карими глазами, смуглой бархатистой кожей и богатой копной иссиня-чёрных вьющихся волос. Она всегда была со вкусом одета. Звали её Сара. Я узнал, что еврейские женщины – чрезвычайно страстные и преданные любовницы.

Наконец, начала поступать новая техника. Прибыли более совершенные самолёты CL3a, оснащённые мотором «Аргус» мощностью 185 лошадиных сил и развивавшие скорость 165 километров в час. Машина была исключительно манёвренной, хорошо вооружённой и впервые позволяла нам, лётчикам, вступать в воздушный бой с истребителями противниками.

В первый же вылет мне здорово повезло. Когда мы возвращались на базу, над самой линией фронта нас догнали два французских самолёта и взяли в коробочку. Французы смеялись и показывали мне руками следовать за ними. Мой напарник, не раздумывая, пулемётным огнем буквально распилил пополам один из самолётов. Затем я прыгнул в штопор, вышел из него, сел на хвост другому французу и расстрелял его из своего пулемёта. Это был мой первый открытый воздушный бой. После посадки сердце моё от счастья готово было выпрыгнуть из груди.

Этот удачный осенний день оказался для меня просто счастливым. Вечером командир нашего авиаотряда капитан Эрхард Мильх зачитал приказ о производстве меня в офицеры с присвоением чина лейтенант, а затем в числе других мне вручили Железный крест второго класса. На борту моей машины техники готическими буквами написали «Turmfalke»[1]. Счастье переполняло меня.

6

Восемнадцатый год пролетел, словно одно мгновение. Весной меня перевели в 204-й авиаотряд разведки, которым командовал капитан Эрхард Мильх. Он пользовался большим уважением высшего командования как исключительно грамотный офицер Генерального штаба и талантливый организатор. Кроме того, он был крайне тщеславным человеком и считал, что в его подразделении должны служить лучшие фронтовые лётчики. Это я уже потом понял, насколько Мильх был дальновидным и мудрым человеком. Собирая к себе в отряд самых толковых военных лётчиков, он сохранил, таким образом, костяк германской авиации.

В отряде было одиннадцать исправных самолётов. Из них девять лёгких, маневренных и скоростных бипланов «Альбатрос D-V» и два цельнометаллических моноплана новейшей конструкции «Юнкерс-CL-1», имевшими меньшую скорость. Мне доверили «Юнкерс», и я не пожалел. Кабина машины изнутри была обшита стальными листами, защищавшими лётчика и наблюдателя от пуль и осколков. До конца войны эта послушная и надёжная машина служила мне верой и правдой.

Лето выдалось по-настоящему жарким. Мы ежедневно совершали по пять-шесть разведывательных вылетов или корректировали огонь артиллерии. Французские, английские, американские и канадские истребители буквально как мухи облепляли нас в воздухе. Но мы дрались отчаянно.

Однажды в середине июля во время боевого вылета я был атакован пятнадцатью английскими истребителями «Бристоль Скаут». Такого боя нам, конечно, было не выдержать. Я предусмотрительно набрал высоту и плавно скрылся в облаках. Когда мы оттуда вынырнули, англичан уже не было, но внизу, под нами, километрах в двух впереди шла шестёрка французских истребителей «Спад 17». Они нас не увидели. Я показал своему наблюдателю, что мы атакуем, что я выбрал левую тройку французов, а он должен стрелять по правой. Напарник поднял руку в знак понимания, и мы бросились в атаку.

Этот бой мне показался вечностью, хотя длился всего чуть более трёх минут. Первой пулемётной очередью я поджёг третий с краю истребитель. Он, объятый пламенем, разваливаясь на куски, стал быстро падать. Не ожидавшие подвоха противники растерялись. Я тут же сбил второй истребитель, а мой напарник третий. В тот момент, когда французы опомнились и стали разворачиваться в нашу сторону, мы сбили еще два истребителя. Затем догнали последний. Сверху сели ему, как мы говорили, на горб и стали прижимать к земле, направляясь в сторону нашего аэродрома. Француз пытался маневрировать, бросая машину то влево, то вправо. Но мы упорно прижимали его всё ниже и ниже, подстёгивая пулемётным огнем вдоль самолёта. Наконец, он смирился и послушно под нашим конвоем пошёл к нам на аэродром.

Встречали нас все пилоты и техники, находившиеся на аэродроме. Среди них был и капитан Мильх. Вначале я кратко доложил ему результаты боевого задания и обстоятельства боя. Затем подвели французского лётчика. Это был моего роста молодой черноволосый капитан с двумя орденскими колодками на комбинезоне. Он с удивлением оглядел меня, протянул мне руку, крепко её пожал и сказал, обращаясь к Мильху, на хорошем немецком языке:

– Я искренне завидую вам, капитан, что у вас ещё есть такие асы, как этот молодой человек. В одном бою сбить пять самолётов противника и шестой взять в качестве приза – это многого стоит! Если он выживет, у него будет большое будущее.

Лицо Мильха растянулось в довольной улыбке, и он весело подмигнул мне. За этот бой я был награждён Железным крестом первого класса. Я был вне себя от счастья.