Яромир — сын Тайги. Рассказы молчаливого ветра

ГЛАВА 5. ТРОПА МЁРТВЫХ

Шли они три дня и три ночи без отдыха, без еды, без огня. Лес смыкался за спинами, словно вода над утопленником, — плотно, без следа. Белояр вел, опираясь на отцовский посох, что забрал Яромир с капища. Хромая нога ныла нестерпимо, но он не позволял себе даже застонать. Заряна семенила следом, цепляясь за его пояс, а замыкал шествие Яромир — огромный, молчаливый, с рогатиной наперевес. Он не оглядывался. Там, позади, остался только пепел.

На четвертый день вышли к Чёрному Зубу — скальному выступу, что торчал из тела земли, словно клык зарытого в почву великана. Место это пользовалось дурной славой даже среди звероловов. Говорили, будто здесь истончается грань меж Явью и Навью, и души предков бродят меж деревьев, не в силах найти дорогу к Ирию.

— Здесь заночуем, — прохрипел Белояр, опускаясь на валун. — Дальше — Сердце Урманов. Но туда без дара не входят.

Яромир ничего не ответил. Он скинул с плеча тощую косулю, убитую по дороге голыми руками (стрел и лука у них не было), и принялся свежевать тушу ножом. Заряна, пошатываясь от голода, собирала сушняк. В ней, некогда смешливой девочке, теперь жила суровая маленькая старуха. Взгляд её стал глубже, и вода в ручье, где она умывалась, больше не смеялась — она текла медленно и густо, словно слёзы.

С наступлением тьмы у подножия Зуба зажгли малый костер. Ели молча, сырое мясо, обугленное снаружи и кровавое внутри. Белояр, насытившись, вынул из котомки берестяной туесок с отцовским добром: несколько резных дощечек, горсть соли, восковую свечу и клубок красной шерсти. Он долго смотрел на огонь, а потом заговорил — не с братом и сестрой, а словно в пустоту:

— Деда-лесной, хозяин троп, пропусти внуков своих. Мы не со злом пришли — с горем. Дозволь укрыться в твоих палатах, отведи глаза чужакам. Прими требицу малую.

Он бросил в костер щепоть соли. Пламя взвилось столбом и погасло, оставив только рдеющие угли. И тогда из чащи донесся звук — низкое, утробное гудение, словно сама земля застонала. Дети замерли. Ветви ближайшей ели дрогнули, раздвинулись, и из мрака выступила фигура.

Не человек. И не зверь. Ростом с доброго медведя, но сложением — как покореженный временем старик. Тело покрыто мхом и лишайником, пальцы — корявые сучья, глаза — два болотных огонька, горящих зелёным пламенем. Леший. Хозяин здешних мест.

— Чую кровь Велесову, — проскрипел он, и голос его походил на скрежет трущихся друг о друга стволов. — Чую дар Макошин. Чую мудрость древнюю. Зачем пожаловали, малые?

Яромир инстинктивно встал, заслоняя сестру. Белояр, напротив, поклонился низко, коснувшись рукой земли.

— Батюшка Леший, дом наш сожжен, род вырезан. Мы — последние от корня Мирославова. Просим крова в твоих владениях. Дозволь нам скит поставить в Сердце Урманов. Мы отплатим службой верной.

Леший долго молчал, перебирая пальцами-сучьями. Потом нагнулся, сорвал с земли гриб-дождевик, дунул на него — и тот рассыпался облаком спор, закружившихся в воздухе светящейся пыльцой. Споры осели на лицах детей, и те почуяли странное тепло, разливающееся по телу — усталость отступала, раны затягивались.

— Быть по сему. Но помните: лес — не убежище, лес — испытание. Того, кто силён духом, он напитает; того, кто слаб — поглотит. Ступайте. Скит ваш будет там, где растут три сестры-сосны. Только прежде, чем строить, средний из вас пусть поклонится Хозяину Хозяев. Он ждет.