Яромир — сын Тайги. Рассказы молчаливого ветра

ГЛАВА 1. ЗВЕРЬ ВО ЧРЕВЕ

Кологод сменился. Словно колесо тяжелой телеги, перевалило время через зиму и весну, и понеслось вскачь к лету. Яромиру шел шестой год, когда отец впервые взял его в лес — не на опушку за хворостом, а в самую глухомань, куда даже старики-охотники боялись соваться по одному.

Лес встретил их шумом. Шум этот был иным, чем в деревне. Там кричали петухи да бабы переругивались у колодца, здесь же каждый шорох был полон тайного смысла.

— Слышишь? — спросил Мирослав, положив широкую ладонь на загривок сына.

Яромир кивнул. Он слышал не ушами, а как-то всем нутром. Слышал, как пьет соки из земли старая береза, как точит древесину жук-короед, и как где-то далеко, в овраге, ворчит, устраиваясь на дневной сон, старый вепрь-секач.

— Это всё — живые души, — продолжал волхв. — У каждого пня, у каждой травинки есть свой хозяин. Ты, Ярушка, носишь знак Хозяина Лесного. Тебе тут всё родное.

Они вышли к ручью, такому прозрачному, что видно было, как на дне шевелит усами сом.

— Гляди, — Мирослав указал на омуток, где вода была чернее ночи. — Там живет водяной дедка. Без спросу не лезь, рыбу не баламуть зря. Придешь с требой: хлебушка кинешь, щепоть соли — он и не тронет. А коли жадничать начнешь, в омут утянет.

Яромир, насупив светлые брови, долго всматривался в темную воду. И показалось ему, что в глубине блеснули два желтых огонька, хитрые, кошачьи. Мальчик не испугался. Он запустил руку в холщовую сумку, вытащил краюху, которую дала мать, и, покрошив ее на воду, серьезно прошептал:

— На, дедушка. Поешь.

Волхв одобрительно хмыкнул. Они двинулись дальше, в буреломы, где меж вывороченных корней можно было спрятать целую деревню. Именно здесь, на песчаном взлобке, окруженном тройным кольцом вековых елей, находилось место силы — капище, о котором молчали даже под пытками.

Здесь было тихо, словно в могиле. Только шмели гудели, опыляя дикий шиповник.

Но мальчик вдруг остановился как вкопанный. Шерсть на его телогрейке встала дыбом.

— Тятя… — голос его дрогнул впервые за день. — Там… гость.

Из-за раздвоенного молнией дуба, из того самого проема, где древесина обуглилась до черноты, вышла медведица. Не простая бурая медведица, а старая, седая, с проплешинами на боках, но огромная, как гора. Её маленькие глазки, заплывшие жиром, были красны от гноя, но смотрели цепко.

Яромир застыл. Не от ужаса, а от странного, тягучего узнавания. Будто он видел эту медведицу тысячу раз во сне.

— Не шевелись, — одними губами произнес Мирослав, нащупывая на поясе нож. Но он знал: против Велесовой зверины его заговоренная сталь — что прутик против дубины. — Это Она… Хозяйка.

Медведица, грузно переваливаясь, подошла вплотную к мальчику. От нее пахло псиной, прелым мхом и старой кровью. Она шумно втянула воздух огромным носом, обнюхивая лохматую макушку Яромира. Мальчик, подчиняясь неведомому зову, закрыл глаза.

И вдруг мир перевернулся.

Он больше не стоял ногами на земле. Он бежал. На четырех лапах. Мощных, когтистых. Земля пружинила под его брюхом, запахи стали ярче, звуки острее. Он чуял страх отца — едкий, кислый. Чуял тепло этого маленького двуногого детеныша.

«Твой дух — в моей шкуре. Твоя кровь — моя кровь. Проснешься, когда придет срок».

Голос был не женским и не мужским. Он был древним, как камни.

— Ярушка! Яромир! Очнись!

Мирослав тряс сына за плечи. Мальчик лежал на земле, раскинув руки. Медведицы и след простыл, только на песке отпечатались громадные следы, уходящие прямо в чащу.

Яромир открыл глаза. Зрачки его, отражая небо, на мгновение стали не круглыми, а вытянутыми вверх.

— Я видел… — прошептал он, с трудом ворочая языком. — Я был ею. Лес принял меня.

Волхв помолчал, собирая травы, выпавшие из котомки.

— Принял, — сказал он тихо. — Только гляди, сын, чтобы не поглотил. Человеком быть трудно, а зверем… зверем легко. Но назад дороги может не быть.

Домой они возвращались молча. Над тайгой сгущались сумерки, а где-то далеко на востоке, в ковыльных степях, ветер уже раздувал горны, в которых ковались кривые сабли для новой дани. Но это было еще далеко. Пока же в чаще, провожая путников, ухал филин, и на рогатине Яромира, как оберег, болтался клочок седой медвежьей шерсти, подаренный самой Хозяйкой Урманов.

ГЛАВА 2. ХРОМОЙ ДА СМЫШЛЕНЫЙ

В том же году, когда Яромир впервые услышал зов зверя, старшему его брату, Белояру, минуло тринадцать зим. Был он неказист: левая нога сохла с младенчества, стопа вывернута внутрь, словно птичья лапка. Ходил Белояр с клюкой, но не жаловался, ибо рано понял — сила его не в мышцах, а в голове.

Пока другие дети гоняли по околице с деревянными мечами, Белояр сидел в избе у печи, где обитал дедко-домовой, и слушал сказы старух. Память имел цепкую, как репей: запоминал всё с первого раза — шепотки от сглаза, названия трав, голоса птиц и даже узоры на прялках. Отец Мирослав, заметив это, стал брать его на капище не как дитятю, а как ученика.

— Нога твоя сухая, да ум не сохнет, — говорил волхв, перебирая берестяные грамоты с резами-письменами. — Перун дарует победу руками, а Велес — мудростью. Ты Велесов внук.

Белояр в ответ усмехался уголком рта:

— Что проку от мудрости, батюшка, коли я и соху в поле не удержу?

— Ой ли? — хитро щурился Мирослав. — А кто вчерась старого Ворона заговорил?

Случай тот в деревне долго вспоминали. Мельник Ворон, мужик злой и прижимистый, поймал Белояра на своем дворе. Показалось ему, что хромой мальчишка хотел украсть горсть зерна (хотя тот просто рассматривал жернова). Схватил Ворон палку да замахнулся. Но Белояр не побежал, не заплакал. Он глянул на мельника ясными, будто льдинки, глазами и молвил тихо, размеренно:

— Ударишь — твоя тень от тебя отвернется. Станешь ты бояться собственного порога. Хлеб твой горчить будет, а мука — в камень обращаться.

И такая сила была в словах этих, что мельник замер, палку выронил, а после до вечера сидел у реки, не в силах войти в дом. С тех пор деревенские поглядывали на Белояра с опаской, иные даже кланялись в пояс. Знали: этот немощный отрок умеет плести слова, как нить, и завязывать их в тугие наузы судьбы.

Обучал Мирослав сына и науке тайной. Показывал, как воск топленый в воду лить, чтобы прочесть грядущее. Учил различать следы нечисти: где леший круги на траве оставил, а где кикимора пряжу спутала. Но главное — открывал ему шепоты — древние заговоры, что передавались от пращуров без книг, из уст в уста.

— Запомни, Белояр: слово, сказанное в срок и в лад, крепче булата. Можно сломать хребет, но не слово. Оно, как стрела, летит в Навь и там разит врага.

— А можно словом и воскресить? — однажды спросил мальчик, глядя на отблески лучины в слюдяном окошке.

Волхв помрачнел.

— Воскрешать — только Макоши дано. Но можно призвать тень предка из Нави, чтобы стояла с нами плечом к плечу. Только плата велика. У каждого слова свой вес, внучок. Иные — легче пуха, а иные — как жернова на шее. Сперва научись молчать, потом уж говорить.

Белояр усвоил урок. Молчал он часто и подолгу, даже когда местные задиры бросали вслед насмешки про «хромого колдуна». Но когда выпадал час нужды, из уст его лились речи, от которых даже старейшины замирали, чуя дыхание Пращуров.

Брат Яромир, напротив, слов тратил мало. Зато если уж говорил, то коротко и тяжело, словно камень в воду ронял:

— Не тронь. Мой брат.

И этого хватало, чтобы обидчики растворялись в проулках.

ГЛАВА 3. ЗАРЯНА И ВОДЯНАЯ МАТИЦА

А младшая в семье, Заряна, родилась в срок, да не простой. В ночь осеннего равноденствия, когда Макошь срезает нити судьбы серпом, над деревней пролился звездный дождь. Мать, Милава, разрешилась легко, даже не вскрикнула — только выдохнула облегченно, когда повитуха подняла девочку к свету лучины.

Малышка была тиха, глаз не открывала, зато пальчики её непрестанно шевелились, словно перебирали незримую кудель. И сморщенные ладошки были влажны, будто только что вынуты из воды.

— Берегиня, — определила бабка Веселина, обмывая дитя родниковой водой. — Глянь-ко, как к воде-то тянется. Этой на роду написано с русалками хороводы водить.

Так и повелось. Чуть Заряна встала на ножки, первой её дорожкой стала тропка к ручью. Мать не страшилась: вода в их краю была чистая, незамутненная, ибо уважали селяне водяного дедку и не грязнили ключей. Девочка часами сидела у омутка, опустив пальцы в струи, и что-то лепетала на своем, птичьем языке. Рыбы подплывали к её рукам, щекотали губами ладони.

Белояр, которому к тому времени минуло пятнадцать, часто наблюдал за сестрой со стороны. Он чуял: не просто дитя балуется. Вокруг Заряны воздух колебался, словно над горячим камнем. Иногда струи воды сами взмывали вверх, свиваясь в зыбкие фигуры — то ли зверей, то ли птиц.

Однажды, в канун Купалы (Заряне тогда как раз семь годков минуло), он увидел такое, от чего даже у него, ученика волхва, похолодело в груди.

Было уже за полночь. Луна выкатилась на небо огромным желтым оком. Белояр не спал: он читал заговор над оружием Яромира, готовя того к первому охотничьему посвящению. Вдруг тишину прорезал смех — тонкий, серебристый, нечеловеческий.

Выглянув в оконце, он заметил, как от калитки к ручью скользнула белая фигурка. Заряна. Он схватил клюку и поковылял следом, держась в тени плетней.

У омута девочка распустила льняные волосы и вошла в воду по пояс. Ночь была прохладной, но она не дрожала. Она пела. Песня была без слов — горловой, утробный звук, который скорее пристал бы старой русалке, чем малому дитяти. Вода вскипела вокруг девочки, закружилась воронкой, и из глубины поднялась тень.

То была женщина, сотканная из лунного света и тумана. Длинные струящиеся волосы, увитые ряской, руки, плавно плывущие в воздухе. Лица Белояр не разобрал — оно всё время менялось, то становясь юным и прекрасным, то оборачиваясь жуткой старухой с провалами вместо глаз.

— Водяная Матица, — прошептал Белояр, прижимая к груди обережный узел.

Дева-вода склонилась над Заряной и коснулась её лба прозрачной рукой. Девочка замерла, глаза её закатились. А потом заговорила — но не своим голосом, а густым, текучим:

— Кровь земная в жилах твоих, отроковица. Сестра ты мне. Придет час — встанут реки на защиту рода твоего. Но помни: вода мягка, а камень точит. Будь и ты как вода — не напролом, а в обход.

Видение длилось всего миг. Всплеск — и всё исчезло. Заряна, пошатываясь, выбралась на берег и тут же упала без сил. Белояр подхватил её, закутал в свой зипун и понес в избу. Укладывая сестру на полати, он заметил, что её волосы, высыхая, не пушатся, а ложатся гладкими волнами, и пахнут от них не тиной речной, а свежестью грозового ливня.

С того дня Заряна переменилась. Взгляд её стал отрешенным, а на вопросы она отвечала невпопад. Зато любая, даже гнойная рана, промытая водой из её рук, затягивалась за ночь. А ковшик, которого она касалась, оставался полным до краев, сколько ни пей.

Старшие братья поняли: растет в их роду не просто травница, а живой мост между Явью и Навью.

ГЛАВА 4. ЖЕЛЕЗНАЯ ДАНЬ

В лето от Сотворения мира 6749-е (1241 год от Рождества Христова) беда пришла к Шелониной веси.

День выдался душный, муторный. Яромир, которому уже двенадцать зим стукнуло, возился на заднем дворе — обтёсывал рогатину, подаренную отцом. Белояр сидел на крыльце и плёл науз из конского волоса — оберег на удачную охоту. Заряна толкла в ступе сушеную медуницу, напевая что-то себе под нос. Мать пекла хлеб в глинобитной печи, и запах свежего теста перебивал даже смоляной дух сосен.

Первым тревогу подал домовой.

Старичок-лизун, что жил за печью, вдруг завыл тонко, жалобно, и в печной трубе что-то заскреблось, словно сотня мышей разом. Мирослав, сидевший на лавке у входа, поднял голову и уронил берестяной свиток.

— Едут.

Сначала никто ничего не слышал. Но вот земля задрожала, и донесся низкий, вибрирующий топот множества копыт. Не такой, как у своих лошадей — мягкий, травяной. Чужой топот, жесткий, подкованный железом. Собаки в деревне зашлись истошным лаем, но быстро смолкли, поджав хвосты.

Из леса, по единственной дороге, выкатился конный отряд. Два десятка всадников на низкорослых, мохнатых лошадях. Кривые сабли, тугие луки в налучниках, лица — плоские, словно блины, с узкими щелями глаз. Над головами колыхалось знамя с волчьей головой. Орда.

Впереди ехал сотник — грузный, в промасленном халате поверх доспехов, с золотой серьгой в ухе. По левую руку от него держался толмач — русский перебежчик, из полона, с бегающим взглядом и жидкой бороденкой.

Селяне попрятались кто куда. Мирослав же, накинув на плечи белый плащ волхва, вышел за ворота. Лицо его было бледным, но спокойным. Он встал на пути отряда, опершись на посох, увенчанный резной головой медведя.

— Стойте, гости незваные. Зачем пожаловали?

Толмач, ухмыляясь, перевел вопрос сотнику. Тот что-то пролаял гортанным голосом.

— Великий хан Батый, покоритель мира, требует дани, — зачастил толмач, вытирая потный лоб. — С каждой дымы — по две шкурки соболя, по кадке меда, по мере зерна. И еще… — он запнулся, — …людьми. Девок молодых, пять душ, для ханских нужд.

Мирослав не шелохнулся.

— Мы люди леса. Сами едим сосновую кору. Мехов таких не имеем, меда берем только для требы. А девок своих не отдадим. Идите прочь с миром.

Сотник, выслушав перевод, побагровел. Он ткнул плетью в сторону капища, видневшегося за деревьями.

— А это что? Идолам кланяетесь? Поганые язычники! Аллаху не молитесь, дани не платите, землю вашу пора железом крестить!

Дальнейшее заняло считанные мгновения. Сотник махнул рукой. Два нукера спешились и бросились к волхву. Мирослав вскинул посох, выкрикнув заговор — но слова разбились о чужую, непонятную магию, вплетенную в амулеты на груди степняков. Посох выбили из рук. Старика повалили на землю, прижали лицом в дорожную пыль.

— Не надо! — истошно закричала Милава, выбегая из избы. — Не троньте его!

Её оттолкнули. Яромир, рыча, рванулся вперед с рогатиной, но Белояр, проявив недюжинную прыть, повис на брате, ухватив его за плечи.

— Стой! Всех положат! Успеешь еще! — прошипел он на ухо.

Яромир замер, дрожа всем телом. Сила уже клокотала в нем, готовая разорвать грудь, но голос разума старшего брата удержал его.

Сотник тем временем приказал казнить строптивого волхва. Не просто убить — показательно, в назидание. Два нукера притащили толстый аркан, перекинули через нижние сучья двух сосен, росших бок о бок, и накинули петлю на ноги Мирослава.

— За то, что чтишь бесов, поднимешься к своим богам! — осклабился толмач.

Вершины сосен, упругие, как луки, пригнули к земле с помощью лошадей. Закрепили. В петли вдели ноги волхва. И по команде сотника отпустили.

Раздался хруст, слившийся с пронзительным криком матери. Тело Мирослава, разорванное в паху, взлетело вверх и повисло между двух стволов, раскачиваясь, словно страшный плод. Кровь хлестала ручьями, пропитывая землю.

— Отец! — взвыл Яромир. Белояр сжал его изо всех сил, но тщетно: мальчик сбросил его, словно пушинку, и кинулся на убийц.

Милава, обезумев от горя, заслонила сына собой. Стрела, пущенная почти в упор, вошла ей точно в горло. Женщина упала на руки сына, захлебываясь кровью. Яромир остолбенел, глядя в её остекленевшие глаза.

— В дома! Берите всё, что блестит! Девок вязать! — распоряжался сотник, объезжая тело.

Начался грабеж. Кричали бабы, плакали дети. Вспыхнули скирды сена, выбрасывая в небо клубы черного дыма. Яромир стоял среди этого ада, прижимая к груди мертвую мать, и не мог пошевелиться. Он не плакал — слезы кончились. Только глаза налились кровью, и на плече, под рубахой, нестерпимо жгло родовое пятно.

Белояр, превозмогая боль в ноге, собрал Заряну и уцепившихся за них младших детей и силком потащил в подклеть амбара, где был вырыт тайный лаз в лес. Он понимал: если Яромир сейчас вступит в бой, он погибнет. А значит, род прервется. Нужно было бежать.

Последним, кого Белояр видел перед тем, как спуститься в лаз, был брат. Яромир опустил тело матери на землю, перекрестился старым обережным знаком и, подхватив окровавленный отцовский посох, двинулся к капищу.

Через час всё было кончено. Деревня горела. Ордынцы ушли, уводя с собой полон: десяток молодых девок, в том числе и Милаву-дочь кузнеца. На пепелище остались лишь трупы да старухи, которых не взяли из милости — умирать.

Яромира нашли на капище. Он стоял на коленях перед расколотым молнией дубом, возле требища. Рубаха на нем была разорвана, грудь исцарапана ногтями в кровь. Посох отца он воткнул в землю, и на нём, как лоскут знамени, развевался клок медвежьей шерсти, что когда-то подарила ему Хозяйка Урманов.

Белояр и Заряна, перепачканные сажей, выбрались из тайного лаза и приблизились к брату. Ночь опустилась на урочище, и лишь зарево над родным домом освещало лица детей.

— Они заплатят, — произнес Яромир, не оборачиваясь. Голос его был глухим, чужим. — За каждую слезу, за каждую каплю крови. Я призову на них Велеса, я спущу на них всю ярость этого леса. Я сам стану лесом.

Белояр молча вынул из-за пазухи кованый нож — тот самый, отцовский, что Мирослав подарил ему на совершеннолетие. Полоснул по левой ладони. Кровь закапала на камень требища.