Вот так мы теперь живем

Давал его Огастес Мельмотт, эсквайр, отец девицы, которую сэр Феликс Карбери хотел заполучить в жены, муж дамы, о которой говорили, что она по рождению богемская еврейка. Джентльмен этот два года назад приехал в Лондон из Парижа и поначалу звался мсье Мельмотт. Однако он заявил, что родился в Англии и что он теперь англичанин. Иностранное рождение жены он признавал, да и не мог не признать, потому что она почти не говорила по-английски. Сам Мельмотт изъяснялся на «родном» языке бегло, но с акцентом, выдающим по крайней мере долгую жизнь на чужбине. Мисс Мельмотт (еще недавно известная как мадемуазель Мари) говорила по-английски хорошо, но как иностранка. Она точно родилась не в Англии; некоторые утверждали, что в Нью-Йорке, хотя мадам Мельмотт объявила, что великое событие произошло в Париже, а уж она-то должна была знать.

По крайней мере, все сходились на том, что разбогател мистер Мельмотт во Франции. Он, безусловно, ворочал большими делами в других странах, о чем передавали слухи явно преувеличенные. Якобы он построил железную дорогу через всю Россию, снабжал армию южан во время Войны Севера и Юга, поставлял оружие Австрии и как-то раз скупил все железо в Англии. Он мог покупкой и продажей акций вознести или погубить любую компанию, мог по своему усмотрению поднять или уронить котировку национальной монеты. Все это рассказывали о нем с одобрением, но говорили также, что в Париже он считался мошенником, каких не видывал мир, и ему пришлось оттуда бежать, что он пытался обосноваться в Вене, но был выслан полицией, и лишь британская свобода позволила ему безнаказанно наслаждаться плодами своей предприимчивости. Теперь мистер Мельмотт держал дом на Гровенор-сквер и контору на Эбчерч-лейн, и весь свет знал, что на бал его жены приедут принц, кабинетный министр и самые сливки герцогинь. И всего этого он достиг менее чем за год.

В семье был только один ребенок, наследница всего состояния. Сам Мельмотт был крупный, с пышными бакенбардами, большими бровями и густыми жесткими волосами. Выражение власти, создаваемое формой подбородка и рта, было настолько сильное, что спасало это лицо от вульгарности, однако весь облик оставлял неприятное впечатление и, я бы сказал, не внушал доверия. Мистер Мельмотт выглядел хамом и нуворишем. Жена его была толстая и светловолосая, не как обычные еврейки, но с еврейским носом и еврейским разрезом глаз. Мало что в мадам Мельмотт располагало к ней, если не считать готовности тратить деньги на все, что присоветуют ей новые знакомые. Порой создавалось впечатление, что муж нарочно поручил ей осыпать подарками всех, кто согласится их принять. Свет принял этого человека как Огастеса Мельмотта, эсквайра. Так свет обращался к нему в чрезвычайно многочисленных письмах, под таким именем он состоял в совете директоров тридцати с лишним принадлежащих ему фирм. Однако его жена оставалась мадам Мельмотт. Дочери позволили занять место в обществе под английским именем. Теперь она во всех случаях была мисс Мельмотт.

Феликс Карбери описал Мари Мельмотт своей матери вполне точно. Она не отличалась красотой, умом и святостью, как не была уродливой, глупой или особенно грешной. Миниатюрная, едва старше двадцати лет и, в отличие от матери и отца, без тени еврейского во внешности, она была как будто запугана величием своего положения. У таких, как Мельмотты, все происходит быстро, и весь свет знал, что у мисс Мельмотт уже был жених и дело шло к свадьбе, но потом разладилось. Никто не винил в этом девицу, никто не видел причин ей сочувствовать. Не то чтобы она обманула жениха или он – ее. Браки между лицами королевской крови заключаются вопреки отсутствию или даже невозможности личной приязни, исключительно в государственных интересах; здесь ту же роль играли деньги. Такие браки одобряются или не одобряются исходя из финансовых договоренностей. Молодой лорд Ниддердейл, старший сын маркиза Олд-Рики, предложил взять девицу за полмиллиона и со временем сделать ее маркизой. Мельмотт, по слухам, согласился на такую сумму, но в форме неприкосновенного капитала. Ниддердейл хотел беспрепятственно распоряжаться деньгами и на другие условия не соглашался. Мельмотт всей душой стремился заполучить маркиза – и маркизу, поскольку договоренность с герцогиней тогда еще достигнута не была, но в конце концов вышел из себя и спросил у адвоката жениха, можно ли доверить такому человеку такую сумму. «Вы собираетесь доверить ему единственную дочь», – напомнил адвокат. Мельмотт несколько мгновений яростно смотрел из-под кустистых бровей, затем бросил, что ответ не имеет отношения к делу, и стремительно вышел из комнаты. Свадьба расстроилась. Вряд ли лорд Ниддердейл сказал Мари Мельмотт хоть одно нежное слово, и неизвестно, ждала ли этого бедная девушка. Без сомнения, ей объяснили, какая участь ей уготована.

С другими женихами не получилось по сходным причинам. Каждый смотрел на девицу как на обузу, которую придется взять – за очень большую цену. Однако дела Мельмоттов шли в гору, принцев и герцогинь удавалось залучить другими способами – дорого, но не разорительно дорого, необходимость срочно выдать Мари отпала, и Мельмотт уже не сулил за ней таких сумм. Девица тоже стала обнаруживать свое мнение. Говорили, что она наотрез отказала лорду Грасслоку, чей отец разорился вчистую, а сам он был нищий, уродливый, с ужасным характером и без всякого умения нравиться женщинам. С тех пор как лорд Ниддердейл, хохотнув, сказал, что, так и быть, возьмет ее в жены, она набралась опыта и теперь украдкой подумывала о собственном счастье и собственном выборе. Люди поговаривали, что, если сэр Феликс умно поведет дело, невеста может достаться ему.

Многие сомневались, что Мари и впрямь дочь дамы с еврейской внешностью. Пытались выяснить, когда Мельмотт женился, но безуспешно. Общее мнение гласило, что первые деньги Мельмотт получил за женой, причем не очень давно. Другие утверждали, что Мари вовсе ему не дочь. В целом загадка приятно будоражила, и деньги были самые что ни на есть настоящие. Что они тратятся ежедневно, все видели своими глазами. Был дом. Была мебель. Были кареты, лошади, пудреные ливрейные лакеи и ненапудренные слуги в черном. Были драгоценности, подарки и все те приятные вещи, которые можно купить за деньги. Было два званых обеда каждый день – один в два пополудни, называвшийся ланчем, и второй в восемь. Торговцы узнали довольно, чтобы отбросить всякие опасения, и в Сити Мельмотта оценивали очень высоко, даже если репутация его не стоила ломаного гроша.

К десяти часам большой дом на южной стороне Гровенор-сквер сиял огнями. Широкую веранду превратили в подогреваемый зимний сад и наполнили сказочно дорогими тропическими растениями. От двери соорудили крытый переход к мостовой и, боюсь, подкупили полисменов, чтобы те отправляли прохожих в обход. Дом был украшен так, что, войдя, вы не понимали, где очутились. Вестибюль стал раем, лестница – волшебной страной, коридоры – папоротниковыми гротами. Внутренние стены снесли и соорудили арки. Дорожки за домом огородили, накрыли крышей и застелили коврами. Бал проходил на первом и втором этажах, а сам дом казался бесконечным. «Это, верно, обошлось в шестьдесят тысяч фунтов», – заметила маркиза Олд-Рики своей старой приятельнице графине Мид-Лотиан. Маркиза приехала, несмотря на историю с неудачным сватовством сына, когда услышала, что будет герцогиня Стивенэйдж. «Никогда еще деньги не швыряли на ветер так скверно», – сказала графиня. «Говорят, они так же скверно приобретены», – ответила маркиза. Затем обе старые аристократки, одна за другой, наговорили льстивых слов богемской еврейке, которая встречала гостей в волшебной стране, полуживая от усталости и в полуобмороке от величия происходящего.

Три салона на первом этаже были приготовлены для танцев, и здесь находилась Мари. Впрочем, заботу о танцах взяла на себя герцогиня. Она поручила своему племяннику Майлзу Грендоллу (тому самому, что теперь посещал Сити) дать указания оркестру и вообще не стоять без дела. Грендоллы – а точнее, семейство лорда Альфреда – вообще за последнее время очень сблизились с Мельмоттами к взаимной пользе и удовольствию. У лорда Альфреда, как все знали, не было за душой ни шиллинга, зато были брат-герцог и сестра-герцогиня. Последние тридцать лет они только и делали, что тревожились из-за бедного Альфреда, который неудачно женился на девице без единого шиллинга за душой, издержал свое небольшое имение, родил трех сыновей и трех дочерей и уже очень давно жил на неохотные даяния благородных родственников. Мельмотт мог содержать все семейство, ничуть не тяготясь расходами, – так отчего ему этого не делать? Поначалу была мысль, что Майлз посватается к наследнице, но от этой затеи отказались. У Майлза нет ни титула, ни собственного положения – уж пусть лучше благодатные воды орошают все семейство Грендоллов понемногу. И Майлз отправился в Сити.

Бал открылся кадрилью, которую лорд Бантингфорд, старший сын герцогини, танцевал с Мари. Были заключены различные соглашения, и это входило в их число. Мы можем даже сказать, что это было частью сделки. Лорд Бантингфорд робко возражал. Он был серьезный молодой человек, гордый своим сословием, довольно стеснительный и не любящий танцевать. Однако он сдался на убеждения матери.

– Разумеется, они вульгарны, – сказала герцогиня. – До такой степени, что это уже даже не гадко, а просто нелепо. Да, он не совсем честен. Не думаю, что такие деньги можно заработать честно. И разумеется, у него свой интерес. Легко говорить, что это некрасиво, но как нам быть с детьми Альфреда? Майлз будет получать пятьсот фунтов в год. И к тому же он постоянно в доме. Строго между нами, они выкупили все векселя Альфреда и обещали, что не дадут им хода, пока твой дядя сам не захочет их оплатить.

– Долго им придется ждать, – заметил лорд Бантингфорд.

– Разумеется, они что-то хотят получить взамен, так что будь добр, потанцуй один раз с дочкой.

Лорд Бантингфорд выразил легкое неодобрение – и поступил, как просила мать.

Все шло лучше некуда. В комнатах первого этажа поставили три или четыре карточных стола; за одним из них сидели лорд Альфред Грендолл и мистер Мельмотт с еще двумя или тремя игроками, меняясь после каждого роббера. Вист был единственным умением лорда Альфреда и почти единственным его занятием. Он играл в клубе каждый день с трех пополудни до двух пополуночи, за исключением двух часов на обед. Такого расписания он держался десять месяцев в году, а остальные два проводил на водах, где собирались игроки в вист. Он никогда не играл по ставкам выше клубных. Он уходил в игру с головой и наверняка был сильнее своих обычных соперников. Однако фортуна так ополчилась на лорда Альфреда, что он не мог добыть денег даже вистом. Мельмотт стремился попасть в клуб лорда Альфреда – «Перипатетики». Любо-дорого было смотреть, как беззаботно он проигрывает и с какой дружеской фамильярностью называет его милость Альфредом. У лорда Альфреда сохранились остатки чувств, и ему очень хотелось прибить Мельмотта. Хотя тот был и крупнее, и моложе, удерживала лорда Альфреда вовсе не трусость. Несмотря на свою пустую и бездеятельную жизнь, он не растерял молодой удали. Порой он думал, что прибьет Мельмотта, и будь что будет. Но нельзя же забывать о бедных мальчиках и о векселях у Мельмотта в сейфе! И к тому же Мельмотт так часто проигрывал и расплачивался с таким добродушием! «Идем пропустим по бокалу шампанского, Альфред», – сказал Мельмотт, и они вместе встали из-за стола. Лорд Альфред любил шампанское и пошел за хозяином, однако про себя почти решил когда-нибудь его прибить.

Позже Мари Мельмотт вальсировала с Феликсом Карбери, а Генриетта Карбери разговаривала с неким мистером Полом Монтегю. Леди Карбери тоже была здесь. Она не питала особого расположения к балам и таким людям, как Мельмотты, да и Генриетта тоже. Однако Феликс сказал, что, учитывая его виды на девицу, им лучше будет принять приглашение, которое он для них добудет. Они согласились, а затем, к недовольству леди Карбери, Пол Монтегю тоже получил карточку. Леди Карбери две минуты была очень любезна с мадам Мельмотт, затем села в кресло и приготовилась страдать до конца бала. Она, впрочем, умела исполнять свой долг без единой жалобы.

– Это первый мой большой бал в Лондоне, – сказала Генриетта Карбери Полу Монтегю.

– И как он вам нравится?

– Нисколько не нравится. Да и как иначе? Я тут никого не знаю. Мне непонятно, как выходит, что все между собой знакомы. Или они просто танцуют, не будучи знакомыми?

– Именно так. Думаю, они привыкли, что всех запросто представляют направо и налево, и не испытывают с этим ни малейшего затруднения. Если вы хотите танцевать, то отчего не танцуете со мной?

– Я танцевала с вами – дважды.

– Разве законы воспрещают танцевать трижды?

– Но я не особо хочу танцевать, – ответила Генриетта. – Пожалуй, я пойду утешу бедную маменьку, ей тут не с кем поговорить.

В эту самую минуту леди Карбери не скучала, поскольку на выручку ей пришел нежданный друг.

Сэр Феликс и Мари Мельмотт кружились и кружились в медленном вальсе, сполна наслаждаясь музыкой и движением. Следует заметить, что при всех своих недостатках сэр Феликс Карбери не страдал вялостью. Он танцевал, охотился и ездил верхом с энергией, доставлявшей ему радость, – не по расчету, не осознанно, а просто по телесному складу. А Мари Мельмотт была беспредельно счастлива. Она всей душой любила танцевать – если могла следовать в этом своим желаниям. О некоторых молодых людях ее особо предупреждали, что с ними она танцевать не должна. Ее чуть не отдали лорду Ниддердейлу, и она подчинилась бы отцовской воле. И все же Мари Мельмотт не испытывала ни малейшего удовольствия от его общества, и если не была несчастна, то потому лишь, что еще не осознала себя личностью, имеющей право на собственное мнение. Ей, безусловно, не нравилось танцевать с лордом Ниддердейлом. Лорда Грасслока она положительно ненавидела, хотя поначалу едва ли смела об этом сказать. Еще один-два молодых человека проявляли неприятную назойливость, но от них судьба ее благополучно избавила. Сейчас не было никого, чье предложение, если оно будет сделано, отец велел бы ей принять. И Мари нравилось танцевать с сэром Феликсом Карбери.

Дело было не только в его наружности, но и в умении изображать чувства, прямо противоположные истинным. Он умел казаться влюбленным, пока не приходило время по-настоящему открыть сердце. Тогда, ничего не зная о подлинной любви, он терпел крах. Однако ухаживать он мог очень искусно и уже продвинулся довольно далеко, а Мари Мельмотт до сих пор его не раскусила. Ей он казался божеством. Если бы ей разрешили принять ухаживания сэра Феликса Карбери и выйти за него замуж, она воображала бы себя счастливицей.

– Как хорошо вы танцуете, – сказал сэр Феликс, как только отдышался.

– Правда? – Она говорила с легким иностранным акцентом, довольно милым. – Мне никто этого не говорил. Но со мной никто обо мне не говорит.

– Я хотел бы рассказать вам о вас все, от начала и до конца.

– Но вы меня совсем не знаете.

– Я бы узнал. И я могу сделать некоторые догадки. Я расскажу, что вам понравилось бы больше всего на свете.

– Что же?

– Человек, которому вы нравитесь больше всего на свете.

– Ах, да, но как знать, кто это?

– Чтобы узнать, надо верить, мисс Мельмотт.

– Так ничего не узнаешь. Если девушка скажет, что я ей нравлюсь больше всего на свете, я не узнаю, правду ли она говорит, пока не проверю.

– А если это скажет джентльмен?

– Я не поверю ему и на грош и даже проверять не стану. Но мне хотелось бы иметь другом девушку, которую я буду любить… о, в десять раз больше, чем себя.

– Я тоже.

– Разве у вас нет лучшего друга?

– Я про девушку, которую мог бы любить… о, в десять раз больше, чем себя.

– Теперь вы надо мной смеетесь, сэр Феликс, – сказала мисс Мельмотт.

– Интересно, что-нибудь из этого выйдет? – проговорил Пол Монтегю, обращаясь к мисс Карбери.

Они вернулись в гостиную и наблюдали заигрывания баронета.

– Вы про Феликса и мисс Мельмотт? Мне гадко о таком думать, мистер Монтегю.

– Для него это было бы большой удачей.

– Жениться на дочери вульгарных людей только потому, что она богата? Он не может любить ее по-настоящему – из-за денег.

– Но деньги ему так нужны! На мой взгляд, у Феликса нет иного способа занять место в жизни, кроме как жениться на деньгах!

– Какие ужасные слова вы говорите.

– Но разве это не правда? Он себя разорил.

– Ох, мистер Монтегю.

– И разорит вас и вашу мать.

– Я о себе не думаю.

– Зато думают другие. – Произнося эти слова, он не смотрел на собеседницу, но говорил сквозь зубы, как будто злится и на нее, и на себя.

– Я не ждала, что вы будете так жестоко говорить о Феликсе.

– Я не говорю о нем жестоко, мисс Карбери. Я не сказал, что он сам виноват. Он из тех, кто рожден тратить, а поскольку у этой девицы много денег, пожалуй, для него будет благом на ней жениться. Будь у Феликса двадцать тысяч годовых, все бы считали его лучшим малым на свете.

Впрочем, тут мистер Пол Монтегю показал, что плохо разбирается в людях. Будь сэр Феликс богат или беден, общество, при всей своей испорченности, никогда не назвало бы его славным малым.

Леди Карбери уже полчаса сидела в одиночестве под мраморным бюстом, когда с радостью увидела идущего к ней мистера Фердинанда Альфа.

– Вы здесь? – спросила она.

– Почему нет? Мельмотт и я – оба искатели счастья.

– Я бы думала, что для вас здесь мало занятного.

– Здесь есть вы, а кроме того, герцогини с дочерями без счета. Ждут принца Георга!

– Правда?

– И здесь уже Легг Уилсон из министерства по делам Индии. Я говорил с ним в какой-то усыпанной самоцветами куще по пути сюда, меньше пяти минут назад. Бал вполне удался. Вы не думаете, что все это очень мило, леди Карбери?

– Я не знаю, шутите вы или говорите всерьез.

– Я никогда не шучу. Я говорю, что тут очень мило. Эти люди тратят тысячи тысяч, чтобы угодить вам, мне и другим, а взамен хотят лишь немного одобрения.

– Намерены ли вы их одобрить?

– Я их одобряю.

– Ах, но одобрение «Вечерней кафедры»! Намерены ли вы одобрить их печатно?

– Не в наших правилах публиковать список гостей и расписывать дамские наряды. Возможно, для нашего гостеприимного хозяина лучше, чтобы газеты обходили его молчанием.

– И вы будете очень суровы ко мне, мистер Альф? – спросила дама после недолгого молчания.

– Мы ни к кому не бываем суровы, леди Карбери. А вот и принц. Они все-таки его заманили. И что они будут с ним делать? О, заставят танцевать с наследницей. Бедная наследница!

– Бедный принц! – воскликнула леди Карбери.

– Ничего подобного. Она довольно милая девушка, и его ничто не стеснит. Но как ей, бедняжке, говорить с особой королевской крови?

Мари и впрямь можно было посочувствовать. Принца ввели в зал, где она по-прежнему слушала Феликса Карбери, и сказали, что сейчас она будет танцевать с членом королевской фамилии. Представили их друг другу очень быстро и по-деловому. Майлз Грендолл вошел первым и отыскал жертву женского пола, герцогиня последовала за жертвой мужского пола. Мадам Мельмотт, которая от усталости чуть не падала с ног, семенила следом, но ее к делу не допустили. Оркестр заиграл галоп, но тут же умолк, к большому замешательству танцующих. Через две минуты Майлз Грендолл составил пары. Он танцевал с тетушкой, герцогиней, напротив Мари и принца, пока, в середине кадрили, не разыскали Легга Уилсона и не отправили ему на смену. Лорд Бантингфорд уехал, но остались две дочери герцогини; их быстро отыскали. Сэру Феликсу Карбери, который вышел и лицом, и родом, доверили вести одну, лорду Грасслоку – другую. Были еще четыре пары, все из титулованных гостей, поскольку с самого начала задумывалось, что этот танец осветит пресса – если не «Вечерняя кафедра», то какая-нибудь менее солидная ежедневная газета. В доме присутствовал платный репортер, готовый бежать в редакцию со списком, как только танец станет свершившимся фактом. Сам принц не совсем понимал, зачем он здесь, но те, кто направлял его жизнь, направили ее сейчас таким образом. Он, вероятно, не знал о выкупленных из залога бриллиантах и о значительном пожертвовании на больницу Святого Георгия, которое выудили у мистера Мельмотта в качестве довеска. Бедняжка Мари чувствовала, что испытание свыше ее сил, и, судя по виду, сбежала бы, если б могла. Однако все закончилось быстро и было не так уж мучительно. Принц говорил по слову-два между каждой фигурой танца и вроде бы не ждал ответа. Он был приучен обходиться короткими фразами, дабы облегчить бремя собственного величия тем, кого им сейчас одаривает. Как только кадриль закончилась, ему позволили сбежать, сократив церемонию до единственного бокала шампанского, выпитого в присутствии хозяйки. Немалые усилия были приложены к тому, чтобы скрыть от хозяина присутствие августейшего гостя, пока тот не уехал. Мельмотт пожелал бы самолично налить ему вина, усладить себя разговором с его высочеством и, вероятно, был бы назойлив и неприятен. Майлз Грендолл это понимал и очень ловко все устроил.

– Боже мой! Его высочество был и уехал! – воскликнул мистер Мельмотт.

– Вы с моим отцом так увлеклись вистом, что вас невозможно было оторвать, – ответил Майлз.

Мельмотт был не дурак и все понял – не только что принца нарочно избавили от встречи с ним, но и что так, возможно, и впрямь лучше. Нельзя получить все сразу. Майлз Грендолл был очень ему полезен, и он не собирался ссориться с Майлзом – по крайней мере, сейчас.

– Еще роббер, Альфред? – обратился он к отцу Майлза, когда другие гости начали разъезжаться.

Лорд Альфред выпил много шампанского. На миг он забыл про векселя в сейфе и про те блага, которыми пользуются его мальчики.

– Обращайтесь к людям как положено, черт побери, – сказал он и вышел из дома, не удостоив хозяина другим словом.

Перед сном мистер Мельмотт потребовал у смертельно усталой жены отчета о бале и особенно о поведении Мари.

– Мари вела себя хорошо, – сказала мадам Мельмотт, – но заметно предпочитала сэра Карбери другим молодым людям.

До сих пор Мельмотт очень мало слышал о «сэре Карбери», помимо того, что он баронет. Великий финансист внимательно следил за всем, во все вникал, но даже при своем остром уме еще не вполне разобрался в значении и последовательности британских титулов. Мельмотт знал, что нужно выдать дочь либо за носителя титула, либо за старшего сына. Сэр Феликс был всего лишь баронет, зато уже вступил в титул. Кроме того, Мельмотт уяснил, что сын сэра Феликса со временем тоже станет сэром Феликсом. Таким образом, он не был сейчас настроен давать дочери строгие указания, как ей держаться с молодым баронетом. Впрочем, он не подозревал, какие слова молодой баронет сказал его дочери на прощание.

– Вы знаете, кто любит вас больше всего на свете, – прошептал он.

– Никто меня так не любит… не надо, сэр Феликс.

– Я вас так люблю, – сказал он и на мгновение задержал ее руку в своей.

Он глянул ей в лицо, и ей подумалось, что это очень приятно. Он подготовил эти слова, как урок, затвердил, как урок, и сказал довольно хорошо. Так или иначе, бедная девушка легла спать в счастливом убеждении, что наконец-то услышала признание от человека, которого сможет полюбить.