Установленный срок

Между мной и Красвеллером состоялось множество интереснейших бесед на эту важнейшую тему, переполнявшую наши сердца. Он, несомненно, симпатизировал мне и с удовольствием рассказывал обо всех тех благах, которые принесет миру человечество, ничего не знающее о немощи старости. Он видел красоту этой теории так же хорошо, как и я сам, и часто говорил о недостатках той притворной доброты, которая страшится начать новую жизнь по отношению к чувствам мужчин и женщин старого мира. "Может ли кто-нибудь любить другого лучше, чем я тебя?" – энергично сказал бы я ему; "И все же разве я стал бы хоть на минуту сомневаться в том, что отдам тебя в колледж, когда придет день? Я бы проводил тебя туда с тем совершенным благоговением, которого не может быть у молодых по отношению к старикам, когда они становятся немощными и беспомощными". Теперь я сомневаюсь, что ему были приятны эти намеки на его собственное заточение. Он уходил от рассмотрения своего частного случая и делал широкие обобщения относительно некоего будущего времени. И когда пришло время голосования, он, конечно, проголосовал за семьдесят пять. Но я не обиделся на его выбор. Габриэль Красвеллер был моим самым близким другом, и, когда его девочка подросла, я с сожалением отметил, что мой единственный сын еще недостаточно взрослый, чтобы стать ее мужем.

Ева Красвеллер была, по-моему, самым совершенным образцом юной женской красоты, который я когда-либо видел. Я еще не встречал тех английских красавиц, о которых так много говорится в их собственных романах, но которыми молодые люди из Нью-Йорка и Сан-Франциско, приезжающие в Гладстонополис, похоже, не очень-то восторгаются. Ева была совершенной в плане симметрии, черт лица, цвета кожи и простоты манер. Она одинаково хорошо владела многими языками, но это умение стало настолько обычным в Бреитаннуле, что о нем мало кто задумывался. Не знаю, чем она больше восхищала наш слух – старомодным фортепиано и почти устаревшей скрипкой, современным музометром или более совершенным мелодическим инструментом. Было удивительно слышать, как она высказывалась на собрании по поводу возведения зданий колледжа, когда ей было всего шестнадцать лет. Но, думаю, больше всего она тронула меня пудингом, который она приготовила своими прекрасными руками к нашему обеду в одно из воскресений в Литтл-Крайстчерч. А однажды, когда я случайно увидел, как она за дверью принимает поцелуй от своего поклонника, мне стало жаль, что человек вообще стареет. Впрочем, возможно, в глазах кое-кого ее самое важное очарование заключалось в богатстве, которым обладал ее отец. Поголовье его овец значительно увеличилось, долины были заполнены его стадами, и он всегда мог продать лосося по полкроны за фунт, а фазанов – по семь с шестнадцатью пенсами за пару. Красвеллер преуспевал во всем, и все должно было перейти к Еве, как только его приведут в колледж. Мать Евы уже умерла, а второго ребенка не появилось. Красвеллер также вложил свои деньги в торговлю шерстью и стал компаньоном в доме Грундла и Граббе. Он был старше на десять лет каждого из своих партнеров, но старший сын Грундла Абрахам был постарше Евы, когда Красвеллер ссудил фирме свои деньги. Вскоре стало известно, кто станет самым счастливым человеком в империи. Это был юный Абрахам, которого Ева поцеловала за дверью в то воскресенье, когда мы ели пудинг с розовой начинкой. Потом она вошла в комнату и, устремив глаза к небу, чуть ли не с нимбом вокруг головы, пока звучал ее голос, прикоснулась к музометру и исполнила нам Сотый псалом.

Она была прекрасной девушкой во всех отношениях, и до момента зарождения системы Установленного срока она была вполне бодра. Но в то памятное время, когда мы ужинали, мне впервые пришло в голову, что мой друг Красвеллер приближается к своему Установленному сроку, и мне пришло в голову задать себе вопрос о том, каковы могут быть намерения дочери. В голову лезли мысли исключительно о состоянии ее душевных переживаний. В последнее время он ничего не говорил об этом, да и она тоже. В то воскресное утро, когда они с дочерью были в церкви, – а Красвеллер придерживался старой привычки читать молитвы в особых местах в особый день, – я обсудил этот вопрос с молодым Грундлом. До сих пор в колледже никого не было. Трое или четверо умерли естественной смертью, но Красвеллер должен был стать первым. Мы договорились, что до последних недели-двух его будут посещать близкие люди, и я особо упомянул о законе, согласно которому он должен отказаться от всякого управления своей собственностью сразу после поступления в колледж.

–Полагаю, он так и поступит, – сказал Грундл, выразив тоном своего голоса немалый интерес.

– О, разумеется, – сказал я, – он должен сделать это в соответствии с законом. Но он может составить свое завещание ровно в тот момент, после которого он будет помещен на кладбище.

Значит, у него впереди было около двенадцати месяцев. Полагаю, в общине не было ни одного мужчины или женщины, которые не знали бы точного дня рождения Красвеллера. Мы уже ввели в практику нанесение на спины младенцев татуировки с указанием дня их рождения; нам удалось провести эту операцию и над многими детьми, появившимися на свет до принятия великого закона. Были и такие, кто не желал подчиниться ни от своего имени, ни от имени своих детей, и мы предвидели некоторую путаницу в этом вопросе. Разумеется, был заведен реестр, и вскоре нашлись те, кто отказались назвать свой точный возраст; но я уже давно был начеку, и у меня была своя книжечка, в которой были записаны "сроки" всех тех, кто прибыл с нами в Британнулу; и с тех пор как я впервые задумался об Установленном сроке, я был очень аккуратен и старался точно отмечать даты рождений каждого из нас, как только они отмечались. Читатель поймет, как важно со временем стало вести точные записи, и я уже тогда опасался, что после того, как меня самого передадут на попечение, может возникнуть недостаток достоверности. Но мой друг Красвеллер был первым в списке, и в империи не было никаких сомнений в том, в какой именно день он родился. Вся Британнула знала, что он будет первым, и что он должен быть помещен в колледж 13 июня 1980 года. В разговоре с моим другом я часто упоминал этот день, – счастливый день, как я называл его до того, как познакомился с его истинными чувствами, – и он никогда не осмеливался отрицать, что в этот день ему исполнится шестьдесят семь лет.

Выше я постарался обрисовать его дочь Еву, а теперь должен сказать пару слов о личных качествах ее отца. Он тоже был удивительно красивым мужчиной, и, хотя его волосы были совершенно седыми, на его лице было намного меньше проявлений возраста, чем у любого старика, которого я знал раньше. Он был высок, крепок и широк, и в нем не было даже намека на сутулость. Он всегда говорил четко и внятно, и был известен своим сильным голосом, благодаря которому он иногда выступал на некоторых наших десятичных отчетах. Мы установили десятичную ставку налога, чтобы собранная таким образом сумма могла быть использована для оформления колледжа. Население Гладстонополиса настолько преуспевало, что нам было одинаково легко получить десять пенни, как и один. На этих выступлениях любимым участником был Габриэль Красвеллер, и некоторые корифеи, готовые ради своего сиюминутного удовольствия расшатать всю звездную систему, начали шептаться, что Красвеллер не должен быть помещен туда из-за красоты его голоса. Кроме того, трудности несколько усугублялись тщательностью и аккуратностью, с которой он занимался своими делами. Он как никогда тщательно следил за своими стадами, а во время стрижки весь день проводил в шерсточесальне, чтобы проследить за упаковкой шерсти и маркировкой тюков.

– Жаль, – сказал мне однажды один британнулец, который был моложе меня, – что старого Красвеллера нужно запереть, а дело передать в руки молодого Грундла. Молодой Грундл, несмотря на все свое самомнение, и вполовину не разберется в овцах; а Красвеллер гораздо лучше подходит для своей работы, чем для того, чтобы жить без дела в колледже, пока вы не покончите с ним.

В этих словах было много такого, что меня очень разозлило. По мнению этого человека, вся система должна была подстраиваться под особенности индивидуальной фигуры. Человек, который так говорил, вряд ли имел представление об общей красоте Установленного срока. А о порядке внесения денег он отозвался в самых неуважительных выражениях. Я счел необходимым подчеркнуть достоинство церемонии и придать ей как можно меньше сходства с исполнением приговора. И это помещение Красвеллера в колледж должно было стать первым и, согласно моим собственным намерениям, сопровождаться особым изяществом и благоговением.

– Не понимаю, что вы называете "запиранием", – в сердцах сказал я. – Если бы мистера Красвеллера собирались тащить в тюрьму для преступников, вы не смогли бы использовать более отвратительные выражения; а что касается того, как покончить с ним, то вы, я думаю, не знаете о методе, предложенном для того, чтобы добавить чести и славы в последние минуты жизни тех дорогих друзей, чьим счастливым жребием будет уйти от мирских бед среди любви и почитания своих сограждан.

Что касается самого способа перехода, то на президентской площади состоялось множество обсуждений, и в конце концов было решено, что следует вскрыть определенные вены, а уходящего под воздействием морфия нежно погрузить в теплую ванну. Я, как президент империи, согласился использовать ланцет в первых двух-трех случаях, намереваясь таким образом увеличить степень оказываемых почестей. В этих обстоятельствах я почувствовал горький укол, когда он заговорил о том, что я "покончил" с ним.

– Но вы, – сказал я, – совсем не поняли смысла церемонии. Несколько недоброжелательных слов, подобных тем, что вы только что произнесли, принесут нам больше вреда в умах многих, чем все эти ваши голосования принесут пользы.

В ответ на это он лишь повторил свое замечание о том, что Красвеллер представляет собой крайне неудачный образчик для старта.

– Десять лет он еще может провести в трудах, – сказал мой собеседник, – и все же вы намерены избавиться от него без малейшего сожаления.

Избавиться от него! Что за выражение – и это из уст человека, который был убежденным сторонником Установленного срока! Меня возмутила мысль о том, что люди настолько неразумны, что делают выводы обо всей системе на основании одного-единственного случая. Возможно, Красвеллер и в самом деле обладает крепким здоровьем в установленный срок. Но этот срок был выбран с учетом интересов всего общества; и пусть ему придется уйти за год или два до полного изнеможения, все равно он сделает это, имея вокруг себя все, что сделает его счастливым, и уйдет, так и не познав мучительной головной боли. Рассматривая весь этот вопрос глазами разума, я не мог не сказать себе, что лучшего примера триумфального начала нашей системы нельзя было и найти. Но все же в нем было и нечто печальное. Если бы наш первенец был вынужден оставить свое дело из-за старости, если бы он стал придирчивым к деталям, скупым, экстравагантным или даже недальновидным в своих рассуждениях, общественное настроение, в котором вряд ли есть что-то невежественное, поднялось бы в пользу установленного срока. "Как верно рассуждает президент", – сказали бы люди. – "Посмотрите на Красвеллера; он бы разрушил Маленький Крайстчерч, если бы оставался здесь дольше". Но все, к чему он прикладывал руку, похоже, процветало; и в конце концов мне пришло в голову, что он принуждал себя проявлять излишнюю энергичность, желая навлечь позор на закон об Установленном сроке. Впрочем, если такое желание и было, то я считаю его безусловно подлым.

На следующий день после обеда, на котором был съеден пудинг Евы, Абрахам Грундл пришел ко мне в Исполнительный комитет и сказал, что ему нужно обсудить со мной несколько важных вопросов. Абрахам был симпатичным молодым человеком, с черными волосами, живыми глазами и необыкновенно красивыми усами; он был человеком, склонным к деловой активности, в руках которого фирма "Грундл, Граббе и Красвеллер" могла бы процветать; но мне самому он никогда особенно не нравился. Мне казалось, что ему немного не хватает того почтения, которое он должен оказывать старшим, и, кроме того, он слишком любит деньги. Выяснилось, что, хотя он, несомненно, был привязан к Еве Красвеллер, он не меньше думал о Литтл-Крайстчерч; и хотя он мог поцеловать Еву в дверях, как это принято у молодых людей, он все же больше интересовался шерстью, чем ее губами.

– Я хочу сказать вам пару слов, господин президент, – начал он, – по поводу одного вопроса, который очень мучает мою совесть.

– Вашу совесть? – спросил я.

– Да, господин президент. Полагаю, вы знаете, что я помолвлен с мисс Красвеллер?

Здесь уместно пояснить, что мой собственный старший сын, этот чудесный мальчик, который всегда радовал глаз матери, был всего на два года моложе Евы, и что моя жена, миссис Невербенд, с недавних пор вбила себе в голову, что он уже достаточно взрослый, чтобы жениться на этой девушке. Напрасно я говорил ей, что все уже было улажено, когда Джек еще учился в лицее. Он был полковником куррикулума, как теперь называют старосту; но Ева тогда не интересовалась полковниками куррикулумов, а больше думала об усиках молодого Грундла. Моя жена заявила, что все изменилось, что Джек на самом деле гораздо более мужественный парень, чем Абрахам с его лоснящейся бородкой, и что если бы можно было заглянуть в девичье сердце, то мы бы обнаружили, что и Ева так думает. В ответ на это я посоветовал ей попридержать язык и не забывать, что в Британнуле обещание неизменно скрепляется узами брака.

– Полагаю, в Британнуле, как и в других краях, молодая женщина может изменить свое решение, – сказала моя жена.

Я обдумал все это, ведь склоны Литтл-Крайстчерча очень манят, и скоро все они будут принадлежать Еве. И тогда, раз уж мне предстояло провести для Красвеллера столь важную часть его финальной церемонии, было бы неплохо, чтобы нашу тесную близость еще больше скрепила семейная связь. Я подумал об этом, но тут мне пришло в голову, что помолвка девушки с молодым Грундлом – уже свершившийся факт, и я не должен давать разрешение на нарушение договора.

– О да, – сказал я молодому человеку, – мне известно, что между вами и отцом Евы существует соответствующая договоренность.

– И, уверяю вас, между мной и Евой тоже.

Наблюдая за поцелуем за дверью в предыдущий день, я не мог отрицать истинности этого утверждения.

– Это вполне понятно, – продолжал Абрахам, – и я всегда думал, что это должно было произойти сразу, чтобы Ева могла привыкнуть к новой жизни до того, как ее папа будет помещен под опеку.

На это я лишь склонил голову, как бы давая понять, что это вопрос, который меня лично не касается.

– Я считал само собой разумеющимся, что мой старый друг хотел бы видеть свою дочь устроенной, а Литтл-Крайстчерч – переданным в руки его дочери, прежде чем он распрощается со своими подлунными делами, – заметил я, когда он сделал паузу.

– В конторе мы все так и рассудили, – сказал он, – и я, и отец, и Граббе, и Постлекотт, наш главный клерк.

Постлекотт – следующий из трех, кто числится на учете, и он очень расстроен. Но в данный момент ему особенно хочется узнать, как Красвеллер это перенесет.

– Какое отношение все это имеет к замужеству Евы?

– Полагаю, я мог бы уже жениться на ней. Но он не составил никакого завещания.

– Какое это имеет значение? Еве ничто не угрожает.

– Но он может сбежать, мистер Невербенд, – прошептал Грундл, – и что тогда делать мне? Если он уедет в Окленд или в Сидней и оставит кого-нибудь управлять имуществом вместо себя, что вы сможете сделать? Вот что я хочу знать. Закон гласит, что он должен быть помещен под опеку в установленный день.

– В глазах закона он станет никем, – произнес я со всей авторитетностью президента.

– Но если он и его дочь прекрасно понимают друг друга; если будет составлен акт, по которому Литл Крайстчерч будет передан попечителям; если он продолжит жить, допустим, в Сиднее, получая все доходы и предоставив попечителям право собственности, – где тогда буду я?

– В таком случае, – сказал я, потратив две-три минуты на размышления, – в таком случае, я полагаю, собственность будет конфискована по закону и перейдет к законному наследнику. Если же его наследником станет ваша жена, то это будет то же самое, как если бы имущество принадлежало вам.

Юный Грундл покачал головой.

– Не представляю, на что вы еще рассчитываете. Во всяком случае, большего получить невозможно.

Признаюсь, в этот момент мне пришла в голову мысль о том, что у моего мальчика есть шанс добиться успеха с наследницей. Если верить словам моей жены, Джек ринулся бы навстречу девушке с такой же силой, как и она сама; и он поклялся своей матери, когда утром ему рассказали о поцелуе за дверью, что снесет голову этого грубияна с плеч прежде, чем пройдет несколько дней. Если смотреть на ситуацию исключительно со стороны Джека, то мне представлялось, что в таком случае Литл Крайстчерч будет в абсолютной сохранности, пусть даже Красвеллер будет передан под опеку… или сбежит в Сидней.

– Вы не можете быть уверены в конфискации имущества, – сказал Абрахам.

– Я сказал вам ровно столько, мистер Грундл, сколько вам подобает знать, – ответил я со всей строгостью. – Для выяснения непреложных положений закона вы должны заглянуть в свод законов, а не обращаться к президенту империи.

Абрахам Грундл удалился. Я напустил на себя сердитый вид, словно обиделся на него за то, что он потревожил меня по какому-то вопросу, имея в виду одного человека. Но на самом деле он навел меня на очень серьезные и основательные мысли. Неужели Красвеллер, мой закадычный друг – человек, которому я доверил самые сокровенные тайны своей души в этом важном деле, – неужели он не захочет отдать себя под опеку, когда настанет день? Возможно ли, чтобы он желал покинуть свою страну и отказаться от ее законов в тот самый момент, когда наступило время, когда эти законы будут действовать на него во благо этой страны? Я не мог подумать, что он настолько тщеславен, настолько жаден, настолько эгоистичен и настолько непатриотичен. Но это было еще не все. Если он попытается покинуть страну, сможем ли мы предотвратить его бегство? А если он все-таки отправится в путь, что нам делать в дальнейшем? Правительство Нового Южного Уэльса было настроено враждебно по отношению к нам из-за самого факта установленного срока и, конечно, не выдаст его, подчиняясь какому-нибудь закону об экстрадиции. Он мог бы оставить свое имущество доверенным лицам, которые бы управляли им от его имени; хотя, если бы речь шла о Британнуле, он был бы вне досягаемости закона и даже считался бы не имеющим права на жизнь. А если он, первый из "Срочников", сбежит, то это станет обычным делом. Таким образом, мы избавимся от наших стариков, и наша цель будет достигнута. Но, заглядывая вперед, я с первого взгляда понимал, что если один или два состоятельных члена нашего общества смогут таким образом сбежать, то провести закон в жизнь в отношении тех, кто не имеет таких средств, будет практически невозможно. Но больше всего меня раздражало, что именно Габриэль Красвеллер желает сбежать, что он стремится перечеркнуть всю систему, чтобы сохранить жалкие крохи своей жизни. Если бы он так поступил, от кого можно было бы ожидать, что он удержится от такого шага? Если он окажется неверным, когда наступит момент истины, кто окажется верным? И он, первый, самый первый в нашем списке! Юный Грундл покинул меня, и, сидя и размышляя об этом, я на мгновение испытал искушение отказаться от "Установленного срока". Но пока я пребывал в молчаливом раздумье, ко мне пришли более здравые мысли. Если я осмелился считать себя передовым представителем духа своей эпохи, то неужели я должен был отступить из-за человеческой слабости одного бедного существа, которое не собрало достаточно сил в своем сердце, чтобы взглянуть смерти в лицо и посмеяться над ней. Это была трудность – трудность более чем серьезная. Возможно, это была та самая сокрушительная трудность, которая положила бы конец системе в том, что касалось моего существования. Но я вспомнил, сколько первых реформаторов погибло в своих начинаниях, и как редко удавалось первенцам преодолеть стены предрассудков и ворваться в цитадель разума. Но они не сдавались, когда все шло против них; и хотя им не удавалось довести свои идеи до человеческого восприятия, они все же упорствовали, и их усилия не пропали даром для мира.

– Так будет и со мною, – произнес я. – Пусть я так и не доживу до того, чтобы ввести человека в это святилище, пусть глупые предрассудки людей обрекут меня влачить жалкое существование среди горестей и немощей старости; пусть мне никогда не дано будет ощутить невыразимые утешения триумфального ухода из жизни, – все равно мое имя будет передано в грядущие века, и обо мне будут говорить как о первом, кто попытался спасти седые волосы от того, чтобы их с печалью отправляли в могилу.

В данный момент я пишу на борту канонерской лодки "Джон Брайт", потому что рабы тирании современного монарха похитили меня во плоти и везут в Англию, чтобы, как они говорят, вся эта чепуха об установленном сроке сгинула в Британии. Они думают, – бедные невежественные вояки, – что подобная идея может погибнуть из-за того, что она принадлежит одному человеку. Но нет! Идея будет жить, и в грядущих веках люди будут процветать, и крепнуть, и благоденствовать, не оскверненные скупостью и малодушием второго детства, потому что Джон Невербенд когда-то был Президентом Британнулы.

Сидя и размышляя над тем, что мне сообщил Абрахам Грундл, я рассудил, что неплохо было бы повидаться с Красвеллером и поговорить с ним на эту тему. Иногда случалось, что я своей энергией подбадривал его слабеющую храбрость. Это предположение, что он может сбежать с приближением дня своего Установленного срока, – или, скорее, что могут сбежать другие, – было предметом нескольких бесед между ним и мной.

– Что будет, – сказал он, – если они покинут нас?

Он подразумевал возможность ухода тех, кого собирались отдать под опеку.

– Мужчины никогда не будут столь слабовольными, – сказал я.

– Полагаю, вы заберете все их имущество?

– Все до единой монеты.

– Но имущество – это вещь, которую можно передать в управление.

– Мы должны внимательно следить за их судьбой. Возможно, появится предписание, например, ne exeant regno1. Если мы окажемся в затруднительном положении, это будет последнее, что можно сделать. Но мне бы не хотелось быть вынужденным высказывать свой страх перед человеческой слабостью посредством подобных общепринятых мер. Это было бы равносильно обвинению в трусости всей империи.

Красвеллер лишь покачал головой. Но я понял, что он покачал ею от имени всего человечества, а не от своего собственного.