Установленный срок

– Я планировал заняться очень важным делом, – сказал он, демонстрируя нежелание участвовать в разговоре. – У меня на лугу пятьдесят жеребят, и мне важно, чтобы они получали теплый ужин.

– Как будто у вас недостаточно людей, чтобы позаботиться о пропитании вашего поголовья, не утруждая при этом вас. Я приехал из Гладстонополиса, потому что должен был увидеть вас, а теперь меня отправляют обратно, чтобы вы могли заняться приготовлением горячего пюре! Проходите в дом.

Я вошел под веранду, а он последовал за мной.

– У вас, несомненно, самый хорошо обустроенный дом в империи, – сказал я, устраиваясь в двухместном кресле и прикуривая сигару на внутренней веранде.

– Да, да, – ответил он, – здесь очень уютно.

Он был явно настроен на меланхоличный лад и догадывался, с какой целью я приехал.

– Думаю, ни одна девушка в Старом Свете не обеспечена лучше, чем Ева.

Я произнес это, желая утешить его и в то же время подготовить к тому, что должно было быть сказано дальше.

– Ева – хорошая девушка, милая девушка. Но я совсем не уверен в этом молодом человеке, Абрахаме Грундле. Жаль, президент, что ваш сын не родился на пару лет раньше.

В этот момент мой мальчик был на полголовы выше молодого Грундла и гораздо более совершенным образцом британульца.

– Но сейчас, полагаю, уже слишком поздно говорить об этом. Мне кажется, что Джек даже не помышляет о том, чтобы взглянуть на Еву.

Такой взгляд на дело показался мне странным и свидетельствовал о том, что Красвеллер постепенно становится достойным колледжа. Если он не замечал, что Джек безумно влюблен в Еву, значит, он вообще ничего не понимал. Но в данный момент я приехал в Литтл-Крайстчерч не для того, чтобы поговорить с ним о любовных делах двух детей. Меня занимало нечто бесконечно более важное.

– Красвеллер, – сказал я, – мы с тобой всегда были единодушны относительно этого великого вопроса об установленном сроке". Он посмотрел мне в лицо умоляющими, полными страха глазами, но ничего не сказал. – Ваш срок скоро наступит, и я думаю, что нам, как дорогим любящим друзьям, следует приучиться пристально обсуждать этот предмет по мере его приближения. Я не думаю, что нам стоит бояться этого.

– Для вас это все очень даже замечательно, – ответил он. – Я старше вас по возрасту.

– На десять лет, я полагаю.

– Думаю, около девяти.

Это могло быть следствием его ошибки в оценке моего реального возраста; и хотя я удивился ошибке, в данном случае я не обратил на нее внимания.

– Вы не возражаете против закона в его нынешнем виде? – сказал я.

– Можно было бы установить семьдесят лет.

– Все это уже обсуждалось, и вы дали свое согласие. Окиньте взглядом всех мужчин, которых вы можете вспомнить, и скажите мне, на скольких из них жизнь не легла бременем в семьдесят лет?

– Люди очень разные, – сказал он. – Насколько я могу судить о своих способностях, я никогда не был в состоянии управлять своим бизнесом лучше, чем сейчас. Впрочем, этого не скажешь о молодом парне Грундле, который так стремится занять мое место.

– Мой дорогой Красвеллер, – возразил я, – и речи не могло быть о том, чтобы устроить закон так, чтобы варьировать срок в соответствии с особенностями того или иного человека.

– Но в условиях столь ужасающей суровости вы должны были приспособиться к способностям и обязанностям именно пожилого человека.

Меня ужасало, что он, будучи первым, кто примет из рук своей страны великую честь, предназначенную для него, – что он допустил, чтобы его разум восставал против этой чести! Если он, некогда столь горячо поддерживавший Установленный срок, теперь повернул вспять и выступил против него, то как можно ожидать, что другие, которые должны были последовать за ним, поддадутся соответствующему умонастроению? И тогда я открыто высказал ему свои мысли.

– Вы боитесь ухода? – сказал я, – боитесь того, что должно произойти; боитесь встретиться как друг с тем, с чем вы вскоре должны столкнуться как друг или как враг?

Я сделал паузу, но он сидел и смотрел на меня, не отвечая.

– Бояться ухода – разве это не самое большое зло в нашей жизни, даже если это необходимо? Разве Бог мог привести нас в этот мир, задумав, что мы покинем его так, что сам акт этого будет рассматриваться нами как проклятие, настолько ужасное, что перечеркнет все блага нашего существования? Может ли быть, чтобы Тот, Кто нас создал, предполагал, что мы будем так относиться к своему уходу из мира? Служители церкви пытаются примирить нас с этим, и в своем тщетном рвении они стараются добиться этого, представляя нашему воображению адский огонь, в который должны попасть девяносто девять человек, а одному будет позволено спастись на небесах, которые едва ли становятся для нас более привлекательными! Разве так можно успокоить человека при мысли о том, что он покинет этот мир? Но для нашего человеческого достоинства необходимо, чтобы мы нашли способ сделать это. Лежать и дрожать на кровати в ожидании черного ангела смерти – это не то, что нужно моему мужскому достоинству, которое не боится ничего, не боится и не будет бояться ничего, кроме своих собственных грехов. Как лучше всего подготовиться к тому дню, которого, как мы знаем, не избежать? Вот вопрос, который я постоянно задаю себе, который задавали себе вы и я, и на который, как мне казалось, мы уже нашли ответ. Давайте превратим неизбежное событие в то, что само по себе будет служить для нас наградой. Давайте научим мир смотреть в будущее с надеждой, а не с замиранием сердца. Я надеялся затронуть некоторых не красноречием своих слов, а энергией своих мыслей; и вы, о мой друг, всегда были тем, кого я имел величайшую радость видеть рядом с собой в качестве соратника моих чаяний.

– Но я на девять лет старше вас.

Я снова пропустил мимо ушей один год, прибавившийся к моему возрасту. В такой пустяковой ошибке не было ничего страшного.

– Но вы все равно согласны со мной в том, что касается основных истин нашего учения.

– Скорее, да, – сказал Красвеллер.

– Скорее, да! – повторил я. – Это все, что можно сказать о философии, которой мы посвятили себя и в которой нет ничего ошибочного?

– Она не заставит никого отказаться от мысли, что лучше жить, чем умереть, пока он в состоянии выполнять все житейские обязанности. Было бы очень хорошо, если бы вы устроили так, чтобы человека отправляли с почетом, как только он становится абсолютно немощным.

– Некоторые люди становятся немощными в сорок лет.

– Вот и отправляй их в колледж, – сказал Красвеллер.

– Да, но они не признаются в том, что немощны. Если человек в этом возрасте хилый, он думает, что с годами вновь обретет силу молодости. На самом деле должен существовать некий установленный срок. Мы обсуждали это пятьдесят раз и всегда приходили к одному и тому же выводу.

Он сидел неподвижно, молчаливый, несчастный и растерянный. Я видел, что у него на уме нечто такое, чему он вряд ли осмелится подобрать слова. Желая подбодрить его, я продолжил.

– В конце концов, у вас есть еще целых двенадцать месяцев, прежде чем этот день наступит.

– Два года, – упрямо повторил он.

– Именно так; два года до вашего ухода, но двенадцать месяцев до отбытия в колледж.

– Два года до колледжа, – уточнил Красвеллер.

Признаться, я был поражен. В империи не существовало ничего более известного, чем возраст двух-трех первых жителей, которые будут помещены в колледж. Я бы взялся утверждать, что ни один мужчина и ни одна женщина в Британнуле не сомневались в точном возрасте мистера Красвеллера. Он был зафиксирован в документах и на плитах, принадлежащих колледжу. Не было никаких сомнений, что не позднее чем через двенадцать месяцев после нынешней даты он должен был стать здесь первым обитателем. И вот теперь я с изумлением услышал, как он заявляет, что будет жить еще год, чего нельзя было допустить.

– Этот наглец Грундл был у меня, – продолжал он, – и хотел убедить меня, что он сможет избавиться от меня в течение одного года. Во всяком случае, у меня есть еще два года жизни вне стен колледжа, и я не намерен терять ни дня ради Грундла или кого бы то ни было еще.

Было отрадно видеть, что он все еще признает закон, хотя так подло стремится уклониться от него. В империи среди пожилых мужчин и женщин шептались о желании заручиться помощью Великобритании в отмене закона. Например, Питер Грундл, старший партнер Красвеллера, говорил, что Англия не позволит убить человека, попавшего на заклание. В этих словах было много того, что меня возмутило. Слово "заклание" само по себе было особенно неприятно для моего слуха, для меня, взявшего на себя обязательство совершить первую церемонию как акт милосердия. И какое отношение Англия имела к нашим законам? Это все равно, как если бы Россия выступила против Соединенных Штатов и объявила, что их конгресс должен быть низложен. Что мог бы сделать мощный голос Великобритании против малейшей искры закона, принятого нашей Ассамблеей? Разве что Великобритания соблаговолила бы воспользоваться своей огромной властью и таким образом подавить свободный глас тех, кого она уже признала независимыми. Как я уже писал, именно это она и сделала, и об этом еще расскажет история. Но особенно грустно было думать о том, что должен найтись такой подлый британнулец, такой трус, такой предатель, как он, которые предложит этот способ добавить несколько лет к своей жалкой жизни.

Но Красвеллер, как видно, не собирался пользоваться плодами этих перешептываний. Он был намерен придумать какую-то небылицу, с помощью которой он мог бы получить еще один год жизни, а его будущий зять намеревался помешать ему. Прокручивая все это в голове, я с трудом понимал, кто из этих двоих более гнусен; но думаю, что мои симпатии были скорее на стороне малодушия старика, чем алчности молодого. В конце концов, я с самого начала знал, что страх смерти – это человеческая слабость. Искоренить этот страх в человеческом сердце и сформировать совершенную мужественность, которая будет освобождена от столь мерзкого рабства, было одной из главных целей моего плана. Я не имел права сердиться на Красвеллера, потому что Красвеллер, когда его постигла эта участь, оказался не сильнее, чем весь мир в целом. Я бесконечно сожалел, что так вышло. Он был тем самым человеком, тем самым другом, на которого я с уверенностью полагался! Но его слабость была лишь доказательством того, что и я сам ошибался. Во всей Ассамблее, принявшей закон, состоявшей в основном из молодых людей, был ли хоть один человек, на которого я мог бы положиться, чтобы исполнить предназначение закона, когда придет его время? Разве я не должен был так устроить дела, чтобы первым был я сам, – отложить использование колледжа до того времени, когда я сам мог бы быть сдан под опеку? Эта мысль не раз приходила мне в голову на протяжении всех событий; но тогда же я подумал и о том, что за мной, возможно, никто не последует, если я уйду при таких обстоятельствах!

Но в глубине души я мог простить Красвеллера. К Грундлу я не испытывал ничего, кроме личной неприязни. Ему не терпелось поторопить процесс передачи в колледж своего тестя, чтобы все владения Литтл-Крайстчерча перешли в его руки на год раньше! Без сомнения, он знал точный возраст этого человека так же хорошо, как и я, но не ему было торопиться с этим. И тут я не мог не подумать, что даже в этот момент всеобщего несчастья Джек с готовностью помог бы старому Красвеллеру в его маленьком мошенничестве, чтобы Ева его вознаградила. Я уверен, что он пошел бы на подлог против собственного отца, лжесвидетельствовал бы перед самой правдой, чтобы получить от Евы ту маленькую привилегию, которой некогда пользовался Грундл.

Я молча сидел на веранде дома Красвеллера, пока все это проносилось у меня в голове. Но прежде чем заговорить снова, я смог ясно увидеть, чего требует от меня долг. Ева и Литтл-Крайстчерч с чувствами и интересами Джека, со всеми чаяниями моей жены должны быть отброшены в сторону, а вся моя энергия должна быть посвящена буквальному исполнению закона. Это было великое всемирное движение, и если оно потерпит неудачу сейчас, в самом начале, когда все уже было готово к осуществлению задуманного, то когда еще появится надежда? Это было необходимо для законодательного утверждения в любой стране, которая могла бы его принять. Ни один деспот не смог бы его осуществить, даже если бы его власть была надежно установлена. Вся страна восстала бы против него, если бы ей сообщили о предполагаемом намерении. Кроме того, его не смог бы провести в жизнь ни один конгресс, большинство членов которого не были бы моложе сорока лет. Я достаточно наблюдал за человеческой природой, чтобы понять ее слабость в этом отношении. В Британнуле все обстоятельства сложились так, что это стало возможным, но в будущем все эти обстоятельства могут уже никогда не сложиться. И мне казалось, что теперь все зависит от того, насколько мне удастся вселить мужество в сердце бедного робкого существа, сидящего передо мной. Я знал, что если Британнула будет взывать к Англии, то Англия, с тем стремлением к вмешательству, которое всегда было ей свойственно, непременно вмешается. Но если империя допустит, чтобы закон начал действовать в тишине, то, возможно, Установленный срок можно будет считать делом решенным. Как много тогда зависело от слов, которые я должен был произнести!

– Красвеллер, – сказал я, – мой друг, мой брат!

– Вряд ли я теперь в этом уверен. Человек не должен так стремиться убить своего брата.

– Если бы я мог занять ваше место, Бог мне судья, я бы сделал это с такой же готовностью, как юноша бросается в объятия своей возлюбленной. И если уж речь идет о самом себе, то почему не о моем брате?

– Вы не ведаете, – сказал он. – Вы, по правде говоря, не испытывали себя на прочность.

– Если бы вы могли испытать меня!

– И не все мы сделаны из такого материала, как вы. Вы рассуждали об этом до тех пор, пока не прониклись любовью к колледжу и уходу. Но это не естественное состояние человека. Оглянитесь в прошлое на многие века, и вы поймете, что жизнь всегда была дорога лучшим из людей. И вы также поймете, что те, кто доводил себя до самоубийства, наталкивались на презрение своих собратьев.

Я не стал рассказывать ему о Катоне и Бруте, чувствуя, что на примере из римской истории не смогу пробудить в нем душевное благородство. Он сказал бы мне, что в те времена, насколько известно, римляне знали,

"О, почему нам запретил Творец Самоубийство?"2

Мне следовало достучаться до него иными методами, если это вообще было возможно.

– Кто, как не вы, – сказал я, – может понять, что человек из-за страха смерти опустился ниже уровня животных?

– Если так, то он вырождается, – сказал Красвеллер. – Таково его состояние.

– Но должен ли он оставаться таким? Разве не в наших с вами силах поднять его на более высокий уровень?

– Не в моих… точно не в моих. Я признаю, что я не более чем человек. Литтл-Крайстчерч так мил мне, и улыбки Евы, и ее счастье; и мычание моих стад и блеяние моих овец так благостны для моего слуха, и так отрадно для моих глаз видеть, как добросовестно я превратил эту пустыню в рай, так что, признаюсь, я хотел бы остаться здесь еще на некоторое время.

– Но закон, друг мой, закон, который вы сами так активно создавали.

– Закон дает мне еще два года, – сказал он; на его лице снова появилось выражение упрямства, которое я заметил ранее.

Это была ложь; абсолютная, несомненная, очевидная ложь. И все же это была ложь, которая, будучи просто сказанной, могла быть использована по назначению. Если бы в столице стало известно, что Красвеллер желает получить годовую отсрочку с помощью столь непристойной лжи, отсрочка была бы ему предоставлена. И тогда Установленному сроку придет конец.

– Я скажу вам, в чем дело, – сказал он, стремясь преподнести мне свои мысли в другом свете. – Грундл хочет избавиться от меня.

– Боюсь, что на стороне Грюндла стоит истина, – сказал я, решив показать ему, что я, так или иначе, не соглашусь содействовать лжи.

– Грундл хочет избавиться от меня, – повторил он тем же тоном. – Но он никогда не почувствует, что со мной так уж легко справиться. Ева и так уже недолюбливает его. Ева считает, что этот замысел с колледжем отвратителен. Она говорит, что ни один добрый христианин до такого не додумался бы.

– Ребенок… милый ребенок… но все-таки лишь ребенок; и воспитана своей матерью в старых предрассудках.

– Я об этом мало что знаю. Я никогда не встречал порядочной женщины, которая не была бы верующей христианкой. Ева, во всяком случае, хорошая девочка, раз пытается спасти своего отца; и вот что я вам скажу – еще не поздно. На мой взгляд, Джек Невербенд в десять раз лучше, чем Абрахам Грундл. Конечно, обещание было дано, но обещания – это как корки пирога. Разве вы не полагаете, что Джек Невербенд уже достаточно взрослый, чтобы взять в жены девушку, и что ему нужно лишь сказать, чтобы он решился на это? Литтл-Крайстчерч подошел бы ему гораздо лучше, чем Грундлу. Если он не думает о девушке, то уж об овцах-то точно должен подумать.

Не думал о девушке! Именно сейчас Джек утром, днем и вечером твердил матери о Еве и грозил молодому Грундлу всевозможными школярскими наказаниями, если тот будет упорствовать в своем стремлении. Только вчера он грубо оскорбил Абрахама и, как у меня были основания подозревать, не раз ездил в Крайстчерч по каким-то тайным делам, о которых, по его словам, необходимо было держать в неведении старика Красвеллера. И тут такое заявление, что Джек не слишком высокого мнения о Еве и ему следует больше внимания уделять заботе об овцах! Он пожертвовал бы всеми овцами в округе ради получаса, проведенного с Евой наедине в лесу. Но он боялся Красвеллера, который, как он знал, одобрил помолвку с Абрахамом Грундлом.

– Я не думаю, что нам нужно втягивать в этот спор Джека и его влюбленность, – сказал я.

– Лишь бы не оказалось слишком поздно. Как вы думаете, можно ли привлечь внимание Джека к этому?

К черту Джека! К черту Еву! К черту мать Джека, если я позволю подкупить себя таким образом, чтобы отказаться от величайшего предназначения всей моей жизни! Очевидно, именно это и было целью Красвеллера. Он пытался соблазнить меня своими отарами и стадами. Искушение, знай он об этом, заключалось бы в Еве, – в Еве и настоящей, искренней, честной любви моего галантного мальчика. Я также осознавал, что дома не осмелюсь рассказать жене о том, что мне было сделано предложение, от которого я отказался. Моя жена не сможет понять, – Красвеллер не сможет понять, – насколько сильной может быть страсть, основанная на убеждении всей жизни. И порядочность, простая порядочность, запрещала это. Торговаться с человеком, уже обреченным на уход из жизни, – чтобы его лишили славного, почти бессмертного состояния за взятку мне и моей семье! Я называл этого человека своим другом и братом, но как же плохо он знал меня! Если бы я мог спасти весь Гладстонополис от неминуемого пожара, уступив хоть дюйм в своих убеждениях, я бы не сделал этого в моем тогдашнем состоянии духа; и все же этот человек – мой друг и брат – полагал, что меня можно заставить изменить свою цель с помощью прелестных склонов и тучных стад Литтл-Крайстчерча!

– Красвеллер, – сказал я, – давайте разделять эти две вещи; или, вернее, обсуждая судьбоносный вопрос об Установленном сроке, давайте забудем о любви юноши и девушки.

– Но овцы, и волы, и пастбища! Я по-прежнему могу составить свое завещание.

– Овцы, волы и пастбища тоже должны быть забыты. Они не имеют никакого отношения к решению этого вопроса. Мой мальчик дорог мне, и Ева тоже дорога, но ради спасения их юных жизней я не могу согласиться на фальшь в этом деле.

– Фальшь! В этом нет никакой фальши.

– Тогда не надо торговаться насчет Евы и не надо обсуждать стада и отары в этой связи. Красвеллер, вам сейчас шестьдесят шесть, а в следующем году будет шестьдесят семь. И тогда наступит срок вашего помещения в колледж, а в последующем году – через два года, заметьте, – наступит установленный срок вашего ухода.

– Нет.

– Разве это не истинная правда?

– Нет; вы отбросили все это на год назад. Я ведь не старше вас более чем на девять лет. Я помню все так же хорошо, как если бы это было вчера, когда мы впервые договорились уехать из Новой Зеландии. Когда вас придется сдать в колледж?

– В 1989 году, – осторожно ответил я. – Мой установленный срок – 1990 год.

– Именно так, а мой на девять лет раньше. Он всегда был на девять лет раньше.

Все это было явной неправдой. Он знал, что это неправда. Ради одного несчастного года он умолял меня согласиться на подлую ложь и пытался придать своей мольбе убедительность с помощью взятки. Как я мог разговаривать с человеком, который так низко пал в своем мужском достоинстве? Закон был готов поддержать меня, и определение закона в данном случае было подкреплено множеством доказательств. Мне нужно было лишь обратиться к исполнительной власти, главой которой я сам и являлся, потребовать, чтобы были проведены поиски в соответствующих документах и чтобы тело Габриэля Красвеллера было передано на попечение в соответствии с законом, который был принят. Но не было никого другого, кому я мог бы поручить выполнение этого неблаговидного задания, как самому себе. В Гладстонополисе были олдермены, а в стране – магистраты, чьей обязанностью, без сомнения, было бы следить за исполнением закона. Я сам тщательно продумал меры на этот счет. Такие меры, несомненно, будут выполняться, когда действие Установленного срока станет привычным делом. Но я заранее предусмотрел, что бы первое помещение в колледж прошло с некоторым блеском добровольного великолепия. Было бы очень пагубно для дела увидеть, как моего закадычного друга Красвеллера констебли тащат в колледж по улицам Гладстонополиса, доказывая, что его принудили к смерти за двенадцать месяцев до назначенного срока. Красвеллер был популярным человеком в Британнуле, и окрестные жители не разбирались бы в этом факте так, как я, и не имели бы тех же причин для беспокойства по поводу точного соблюдения закона. И все же как много зависело от точности соблюдения закона! В первом случае особенно желательным было добровольное послушание, которого я ожидал от своего друга Красвеллера.

– Красвеллер, – сказал я, обращаясь к нему с большим почтением, – это не так.

– Это так, это так; я говорю, что это так.

– Это не так. Бумаги, которые были изданы и скреплены подписями, которые вы сами заверяли вместе с другими, – все они против вас.

– Это была ошибка. У меня есть письмо от моей старой тети в Хэмпшире, написанное моей матери, когда я родился, которое доказывает ошибку.

– Я хорошо помню это письмо, – сказал я, – ведь мы все просматривали подобные документы, выполняя важную задачу по урегулированию Срока. Вы родились в Новом Южном Уэльсе, а старушка из Англии написала письмо только в следующем году.

– Кто это сказал? Как вы это можете доказать? Она была вовсе не той дамой, которая позволила бы себе пропустить год, прежде чем поздравить сестру.

– У нас есть ваша собственная подпись, подтверждающая эту дату.

– Откуда мне было знать, когда я родилась? Все это не имеет никакого значения.

– И, к сожалению, – сказал я, чувствуя, что затягиваю дело, – существует церковная книга, в которой ваш отец указал дату со свойственной ему образцовой точностью.

Затем он на мгновение замолчал, словно не имея больше никаких аргументов.

– Красвеллер, – сказал я, – неужели ты не достаточно мужественен, чтобы сделать это прямо и по-мужски?

– Один год! – воскликнул он. – Я прошу всего один год. Я считаю, что, как первая жертва, я вправе рассчитывать на то, что мне дадут один год. Тогда Джек Невербенд получит Литтл-Крайстчерч, и овец, и скот, и Еву тоже в свою собственность на веки вечные, – во всяком случае, до тех пор, пока его тоже не поведут на казнь!

Жертва; и казнь! Что за язык, когда речь идет о великой системе! Для себя я твердо решил, что, хотя и буду с ним мягок, не уступлю ни дюйма. Закон, во всяком случае, был на моей стороне, и я пока не думал, что Красвеллер согласится с теми, кто призывал к вмешательству Англии. Закон был на моей стороне, как и все те, кто в Ассамблее голосовал за установленный срок. Тогда было много энтузиастов, и различные положения были приняты с большим перевесом. Было принято около дюжины различных положений, каждое из которых касалось различных сторон вопроса. Был определен не только срок, но и денежные средства для колледжа; был установлен порядок проживания в колледже; были одобрены развлечения стариков; и наконец, что не менее важно, был определен сам способ ухода. Теперь колледж представлял собой изящное здание, окруженное растущими кустарниками и широкими прогулочными дорожками для стариков, снабженное кухней, где можно было бы удовлетворить их вкус, и часовней для тех, кто хотел бы молиться в обществе; и все это стало бы посмешищем для Британнулы, если бы этот старик Красвеллер отказался войти в ворота колледжа.