Отторжение

Разумеется, от непрухи никто не застрахован. И всё может быть. В любом случае, повернись дело гаишников иначе, терять пришлось бы очень много. Я и в золотом сне не видел, что полюбовно разойтись нам поможет история с трупом Антона Аверина. Хоть так, да отблагодарил меня наркоман и шалопай, вырванный из лап бандитов три года назад. Ещё немного – и на нём начали бы ставить медицинские опыты, как в концлагере. А сам Антон и его папа решили это забыть и начать жизнь заново.

Не знаю, почему вид трупа так подействовал на тестя с зятем, но факт остаётся фактом. А вот другим агентствам в последнее время не повезло. Одна фирма, занимавшаяся, главным образом, охраной перевозимых на дальние расстояния грузов, лишилась лицензии именно по инициативе ГАИ. Придрались к тому, что пять из десяти сотрудников фирмы ранее не работали в правоохранительных органах, не служили в армии и не окончили курсы спецподготовки.

У нас с этим был полный порядок. Все сотрудники и действительную служили, и работали в милиции, в ОМОНе. Но проблему неучтённого оружия всегда можно поднять – было бы желание. И при этом, под видом частных контор, в городе расплодились узаконенные банды. Дипломы спецкурсов там покупались совершенно открыто. Но на это никто не обращал внимания. То ли на лапу имели с них, то ли боялись мести. Возможно, кнут и пряник использовались одновременно.

Я бы мог десяток-другой таких адресов назвать. Но об этом прекрасно знали и без меня. Выгодно это было и учебным центрам. Они разорились бы без заказов коммерческих структур, да и без криминальных вливаний тоже. Каждому боссу хотелось иметь в своём распоряжении не гангстеров, которых в любой момент могут замести на тридцать суток, а респектабельных охранников с законными «стволами».

Наконец, я дошёл до дома с аптекой и свернул во двор. Школьники, свалив цветные рюкзачки в кучу, носились в кустах, свистели, орали. Не обошлось и без старух. Ёжась от холода, они стояли у подъездов – там, где раньше были лавочки. Почему-то их разом убрали, а другие пока не привезли. У пенсионерок же без ежедневных сплетен начинались такие ломки, что любой наркоман позавидует. Причём московские бабушки были в этом отношении куда агрессивнее питерских. Мимо них, как сквозь строй, проходил каждый, кто хотел попасть в дом. И, разумеется, слышал про себя очень много всякого-разного.

Впрочем, в этом дворе было чисто, уютно. Я вспомнил, что до тёти ещё нужно заехать на Звенигородку. Там Сашок Николаев поджидал меня с первым своим докладом. Интересно, как ему живётся – среди детворы? Не мешает ли орущая по ночам Октябрина? Да и с Оксаной можно заводить шуры-муры – никто не помешает.

Я оглянулся и увидел молодую мать с прогулочной пёстрой коляской. Там сидел младенец, похожий на моего внука Даньку. Женщина была молодая, но уже смертельно усталая. Она основательно отоварилась в окрестных магазинах, и никак не могла освободить руку, чтобы нажать кнопки кода.

– Разрешите, я вам помогу! – Пришлось прибегнуть к испытанному средству.

Эта дамочка в кожаной куртке и креповой чёрной юбке застеснялась, но с удовольствием приняла моё предложение. Кстати, код-то я и не знал. Севыч начисто про него забыл, а я не напомнил. Ребёнок в коляске мусолил синюю пустышку, сосредоточенно изучая облака в высоком небе. Я вдруг понял, почему вокруг так тихо – улетели стрижи.

Я перетащил коляску через порог, вызвал лифт. Молодая мамаша – скуластая, голубоглазая, крашеная хной – открыто, по-дружески мне улыбнулась.

– Вам на какой этаж? – спросила она с интересом.

– Мне в семьдесят вторую квартиру.

– Ой, это рядом с нами! – обрадовалась женщина. – Так что вместе выйдем.

Пока мы ждали кабину, я нанюхался тухлятины из мусоропровода. От почтовых ящиков разило мочой. На плохо побелённом потолке и на стенах были нарисованы страшные рожи, написаны похабные слова. Короче, как везде в нашем Отечестве. Впрочем, я когда-то тоже вёл себя на лестницах не лучшим образом, поэтому не могу судить других. Ладно, хоть с возрастом образумился…

На пятом этаже лифт встал. Мы выкатили коляску, выволокли пакеты. У двери семьдесят первой квартиры рыжая попутчица достала брелок с ключами.

– Что, Прохор Прохорович работает уже? – с любопытством спросила она. – А Вира говорила, что инвалидность ему собираются дать…

– Работает, вроде. Я не в курсе.

Интересно, зачем Севычу потребовалось моё участие в делах ФСК? И кто такой этот Прохор Гай? Что-то брезжит, но не оформляется в целый образ. Редкое имя, да и отчество тоже. Вроде, слышал о нём ещё давно, когда тренировал каратистов в подвале на Лиговке. И приятель мой Славка Плескунов, упоминал про Гая. Кстати, и Сашка Минц-Николаев был с ним знаком.

Севыч говорил, что Гай с Плескуновым вызывают у него восхищение. Из таких-то семей – и в люди выбиться! Кто их только надоумил в Университет поступать? Да ещё на юридический факультет? И ведь добились всего, сами себя сделали. Это не Минц, которому всё в рот клали. У Плескунова отец был алкашом, а Гай своего вообще никогда не видел. И плевать, что оба говорят с диалектом. Им ведь не нанимали репетитора по риторике…

– Спасибо вам большое за помощь! – Соседка завезла коляску к себе в прихожую. Её флегматичный ребёнок так ни разу и не гукнул. – Передавайте им привет, Вире с Прохором…

– Как зовут бутуза вашего? – успел я крикнуть в щёлку.

– Андрей! – ответила женщина. И мне сразу стало тепло на сердце.

– Тёзки, значит, – сказал я.

Не знаю, услышала ли дамочка мои слова. Я как раз позвонил в дверь, и она открылась.

Я снял шляпу, шагнул через порог. Почему-то в квартире темно – видимо, задёрнуты шторы. На пороге стоял Грачёв, широко раскрыв объятия. Конечно, он по-тихому, через глазок, осмотрел площадку и уже знал, кто приехал.

А дверь у Гая неплохая, бронированная на уровне лёгкого танка. Но спереди стоит другая – деревянная, обитая кожей. И это правильно – нечего привлекать внимание к своему жилищу. Гай ведь работник спецслужб. Он знает, как надо маскироваться.

Севыч моментально затащил меня в переднюю, защёлкал замками. Из-за темноты показалось, что мы очутились в огромном сейфе. Мы поздоровались, по привычке насовав друг другу в бока. Севыч был одет по-простому – в чёрной рубашке и «варёных» джинсах. Молодой вдовец недавно вернулся с малой родины, из Сочи, и выглядел на все сто.

– Я решил наконец-то вас с Прошкой Гаем познакомить, – заявил он, принимая у меня шляпу и плащ. – Ты, наверное, помнишь. Они со Славкой Плескуновым жили в общаге, на Васильевском…

– Всё помню, можешь не объяснять. – Я взял с подзеркальника свой кейс. – Куда теперь идти? И почему такая темень, позволь спросить? Кстати, где сам хозяин? Он не может сам встретить гостя?

– А чем я тебе плох? – шутливо обиделся Севыч. – Действительно, он больной сегодня. Прохор был ранен в голову малокалиберной пулей. Её так и не извлекли. Решили, что лучше оставить, как есть. Вроде бы, на рентгене перемещения не заметно.

– Так он работает?

Я не совсем понимал, в чём дело. Между прочим, отметил, что в двери комнат вставлены отличные витражи.

– Две недели назад вышел на службу. Не захотел дома сидеть. Когда Прошу узнаешь, поймёшь. Он только мёртвый не будет вкалывать. Суть проблемы он объяснит сам. Там секретных моментов навалом. Я боюсь ляпнуть лишнее.

Мне, конечно, было интересно. Чего от частной фирмы хочет сотрудник ФСК? И кто будет платить за работу? Мы ведь субсидий от государства не получаем. Живём только на то, что добываем сами. И потом, знает ли начальство Гая о его предполагаемых контактах со мной? Не закончится ли всё это ещё одним скандалом? А выпутаться будет сложно, раз замешана «контора». Да что там – невозможно.

Не будь Гай однокашником Грачёва, я отказался бы. Частника, пусть даже знаменитого в определённых кругах, могли втянуть в какое-то сомнительное, а то и грязное дело. А после подставить под следствие, даже под уничтожение. Севыч, правда, имеет потрясающее чутьё на провокации такого рода. Он не подвергнет меня опасности – иначе для чего столько раз спасал от гибели?…

– Запрягли сразу. Знают, что он безотказный. Но Гай – специалист именно в этой области…

Севыч, против обыкновения, говорил неуверенно. Похоже, он тоже сомневался, правильно пи поступает. Но обратного хода дать уже не мог.

– Кто хозяин по званию?

– Подполковник. Раньше Прохор выполнял правительственные задания за границей. Ещё при КГБ и Советской власти.

– Так веди меня к нему. Что мы шепчется за дверью?

Мне очень хотелось посмотреть на эту загадочную личность.

– Снимай обувь, – велел Грачёв. – У Прохора всё по-японски. Особенно не удивляйся, если увидишь всякие странные вещи. Как у тебя в фирме, порядок? – неожиданно спросил Севыч.

– Да, не сглазить бы! – Я постучал по вешалке. – А ты как? Вижу – посвежел, загорел…

– Да никак. – Севыч явно не хотел вдаваться в подробности. Но потом добавил: – Детей тёща к себе, на Комендантский, забрала. Живу один на проспекте Славы.

– Но всё-таки видишься с пацанами?

– Чёрта с два! Галина Яковлевна пугает мальчишек всякими карами, если они будут, хоть по телефону, со мной разговаривать.

– Они же все – твои сыновья по закону! Не только Мишка, но и старшие. И бабка никакого права не имеет…

– Да, понимаешь, сидеть у меня с ними некому. Я бы давно тёще рога обломал. А куда хлопцев дену? Ну, допустим, старшие привыкли одни дома куковать. А Мишке ведь седьмой месяц. Ему особый уход нужен. Дарья работает, мачеха – тоже. Она, конечно, ради Мишки бросила бы свою киностудию. Там всё равно ни черта не платят. Так я боюсь, что тёща какую-нибудь гадость ей запуляет. Мама Лара – тонкий, деликатный человек. Она не может выносить такие истерики. Один раз тёща уже спрятала Мишку на даче своей подруги, в Невской Дубровке. Конечно, мне всё это размотать – пара пустяков. Но времени пока нет. Да и за сына боюсь – как бы бабка чего с ним не сделала. Я должен подготовиться, как следует, чтобы всё без пыли провернуть. Так что я хочу свести вас с Прохором, вернуться, и уже взяться за тёщу всерьёз.

– Понятно, почему ты лошадей гонишь, – заметил я. – Ну, ладно, давай, знакомь.

– Я очень рад, что Прохор снова в строю, – улыбнулся Севыч. – Такое тяжёлое ранение было! Надежд на реабилитацию – никаких. Ему ведь выстрелили в основание черепа. И пуля каким-то чудом, обогнув жизненно важные центры мозга, застряла около виска…

Мне, конечно, стало обидно за друга. Он ведь Лильку с панели подобрал, усыновил её старших детей. Они Севыча просто обожают. Бабка же с тёткой прямо так и говорят: «Этот изверг убил вашу мать!» А кто там свечку держал? Вскрытие ничего криминального не показало. Остановка сердца – и всё. Разругались? Да, возможно. Они в последнее время вообще плохо жили. Но это, пардон, не убийство. Да ещё Лилькиного отца, Николая Наумовича, после всего паралич разбил. Теперь он не директор молокозавода, а просто лежачий инвалид. Где бы мужу себя посвятить, Севкина тёща внукам своим жизнь калечит.

И ладно бы только Лилькина родня наезжала! А то ведь и Сашок Николаев – туда же. Из-за него весь сыр-бор разгорелся. Где бы тихо сидеть, он прёт, как танк. Хочет довести дело до суда и сурового приговора. Я, конечно, всё сделаю, чтобы Грачёва вывести из-под удара. Ни у Лилькиных родных, ни у Сашка нет никаких доказательств. И без постоянных «пятиминуток ненависти» проблема сошла бы на нет.

Но сейчас пока не время об этом думать. Надо скорее идти к Гаю в комнату, а то уже совсем неприлично.

– У Прошки бывают такие дни, когда он чувствует себя нормально только в полной темноте. В этот раз Гай уже неделю как из дома не выходит. Своей группой руководит отсюда. Жену с детьми на сегодня отослал к родственникам, чтобы не мелькали рядом. Он очень просил привести тебя. Прости, но я много рассказывал…

– Прощаю! Значит, такие серьёзные последствия ранения? Светлые промежутки чередуются с приступами? Развивается светобоязнь? Как это по-научному? Менингеальный синдром, кажется.

– Да, так и есть. Гая не хотели к работе допускать, но он же упрямый невероятно. Отрицает сам факт своей несостоятельности. А приступ случился из-за Нонки, младшей дочки. Она забралась в пустой холодильник, закрылась там и едва не задохнулась. Год и три месяца ребёнку – что с него возьмёшь? Ладно, разревелась со страху, и Вира услыхала…

– Не заболела после холодильника-то?

– Да нет, отпоили липовым цветом. Сейчас скачет, как кузнечик. А Прохор никак в себя прийти не может. Он ведь с ребёнком сидел и не уследил. Его срочно вызвали тогда к телефону. Как раз по поводу дела, которое и тебя касается. Пошли!

Вслед за Всеволодом я вошёл в комнату, которая напоминала багровеющую пещерку.

– Можно к вам? Извините, давно с другом не виделись, заговорились.

– Проходите! – послышался из пещерки низкий, поставленный голос.

Да, правильно, ведь Прохор Гай пел в университетской самодеятельности.

– Прибавить света? Как бы вы с непривычки мимо кресла не сели…

– Вот сюда пожалуйте! – Севыч, взяв меня за локти, усадил на что-то низкое и жёсткое. – Прохор, дай света побольше. Для знакомства хотя бы.

– Минуту. – В пещерке кто-то зашевелился.

Судя по всему, Прохор Гай сидел на чём-то низком или прямо на полу. Красный стал ярче, и я оценил размеры комнаты. Здесь было от силы четырнадцать квадратов. Ночник на тумбочке рдел, как раскалённый уголь. Покрывало на низкой тахте тоже было чёрно-красным, в диковинных цветах.

Хозяин оказался невысоким раскосым брюнетом с холёными усами. Их концы печально опускались почти до подбородка. Выглядел Гай лет на десять моложе своего истинного возраста. В волосах и усах ни единой сединки, кожа гладкая, руки маленькие, почти женские. Прохор – наполовину японец, а они выглядят очень молодо. Кроме того, темнота и красная подсветка скрывают дефекты – если они есть.

Прохор Прохорович являл собой смесь вопиющих противоречий. Миниатюрная фигурка – и рокочущий бас. Подполковничьи погоны, славное боевое прошлое – и циновки на полу, гитара на стене. Дорогой, престижный телевизор «Мицубиси» с автоповоротом – и жалкий, сплетённый из тряпок коврик под ним. Особенно заинтересовал меня самурайский меч на стене, под которым стоял радиотелефон «Нокиа». В квартире Гая разные эпохи и стили свободно соседствовали друг с другом. И, конечно, везде расставлены сухие икебаны.

– Скажите, Прохор, этот меч из «новых»?

Я сам держал коллекцию холодного оружия, и потому в нём посильно разбираюсь.

– Да, он сделан при военных правителях из дома Токугава. Один из самых последних экземпляров – 1868 года. Видите, ручка по длине почти не уступает лезвию? А оно, в свою очередь, как бы запелёнато в несколько более мягких слоёв металла. Заточен на специальных точильных камнях. Отшлифован по трёхсантиметровым квадратикам…

Гай говорил вдохновенно, с жаром. Было видно, что страшно гордится этим мечом. Разумеется, не без оснований. Такое сокровище ещё нужно раздобыть.

– Давайте, знакомьтесь. И сразу пейте на брудершафт. Как говорится, без японских церемоний, – начал распоряжаться Грачёв.

Он представил нас друг другу, заставил хлебнуть и чашечек настоящего сакэ. Совсем немного – за знакомство.

– Всё, теперь к делу, – решил хозяин. – Всеволод, никуда не уходи. Ты тоже должен быть в курсе.

Мы с Севычем вытянули ноги на середину комнаты. В этих креслах могли свободно сидеть только японцы. Трудно было представить, что рядом, на Комсомольском проспекте, шумит яркий сентябрьский день. Наверное, инфракрасный свет являлся частью имиджа Прохора Гая. И спортивный его костюм тоже был выдержан в этих цветах. На чёрной футболке краснел дорожный знак – «кирпич». Гай сидел, поджав под себя маленькие ноги в пёстрых носках.

– Проблема у меня возникла, ребята. Не то чтобы неразрешимая, но весьма серьёзная. Всего сказать вам не могу – гостайна. – Гай говорил полушутя, но я чувствовал в его голосе тревогу. – Мне нужен человек. Девушка лет двадцати, причём определённой внешности. Лично у меня на примете пока никого нет. Андрей, может, у тебя найдётся?

Прохор неожиданно улыбнулся – крепкими, чуть выступающими вперёд зубами.

Я в это время разглядывал ещё один раритет – семиступенчатую подставку. На ней, в безукоризненном порядке, располагались статуэтки – императора, императрицы, придворных дам, музыкантов и слуг. Там были расписные куколки с круглыми лицами, золочёные самурайчики и прочая восхитительная мелочь.

Под каждым изображением было написано имя, переведённое на русский – «Весенний дождь», «Сад цветов», «Мгновение».

– Может, и есть, – лениво ответил я. – А ты созерцанием занимаешься? Никогда такого не видел. Даже сам размяк. – Я указал Гаю на подставку.

– Балуюсь, когда время есть. Эти куклы – копии музейных. Многие я сам сделал – по памяти. Так вот, – продолжал Гай, – весь мой план горит из-за этой девочки. Своими силами нам кандидатуру не подобрать. Я, пока болел, медитировал. Любовался луной, снегом, цветами, достигая наивысшей гармонии. Теперь вот попробовал составить столь же идеальный план работы. Наметил варианты, а главную деталь никак не могу отыскать. А она, деталь, держит все звенья цепочки. Не понял? Сейчас поймёшь…

Прохор погладил пальцами свои холёные усы. Его глаза, похожие на ягоды чёрной рябины, очень шли к смуглой коже.

– Сразу предупреждаю – можешь отказаться. Уговаривать и давить на тебя я не вправе. Просто прошу о любезности. Всеволод сказал, что ты помогаешь друзьям…

– И друзьям своих друзей, – добавил Грачёв. – В пределах возможного, конечно.

– Кофе хотите? – предложил хозяин.

– Нет потом. Давай сначала поговорим о деле. – Я, не привычный к созерцанию, не мыслящий тысячелетиями, уже начал нервничать. – Дел у меня, понимаешь, вагон. И к тёте надо съездить, и ещё много куда…

– Тем лучше. – Гай внимательно посмотрел на меня. – Если беспокоишься насчёт оплаты, то здесь всё улажено. Я имею нескольких спонсоров. Курить хочешь?

– Не откажусь.

Я понимал, что Гая не переделать. Пока он не выполнит все ритуалы, не успокоится. Мы закурили, наслаждаясь букетом сигар «Кафе Крем», которые Севыч передал мне в коробке. Как и положено, минуту-две помолчали.

– Насчёт гонорара я определюсь, когда узнаю суть дела и оценю свои возможности. А пока незачем обсуждать этот вопрос. Может быть, я вообще откажусь.

В красном воздухе небольшой комнаты таяли кольца ароматного дыма. Прохор восседал на тахте – невозмутимый, как Будда. Севыч же смотрел то на меня, то на Гая блестящими, как чёрное стекло, глазами. Видимо, я ошибся. И чувствует себя мой друг далеко не так хорошо, как показалось сначала…

Ребята, да минует вас то, что выпало на мою долю. Вы даже не представляете, как мне тяжело. Не дай Бог, чтобы с вами когда-нибудь случилось такое. Ведь это далеко не одно и то же – убить в перестрелке преступника и расправиться с собственной женой. Она жила вместе со мной, спала в одной постели, обустраивала дом, растила детей. Часто встречала меня у порога, брала из рук кейс. Случалось, что и цветы…

Но я должен был убить её. Сложилась патовая ситуация. Я понимал, что рублю по живому, потому что семья – святое. Палач кромсает здоровые ткани, хирург – больные. И разве можно ставить их рядом, судить одним судом? Если твоя половина оказалась гангренозным, разлагающимся органом, что делать? Не отсечёшь – погубишь весь организм.

Чувство любви привязанности ко мне у Лилии не пропало. Его и не было никогда. Ею руководил один голый расчёт. Она привыкла из всего извлекать выгоду. Родители научили этому их с сестрой Георгиной. А вот совестью, видно, всю эту семью Господь обделил. Мой бывший тесть Николай Наумович, директор крупного молокозавода, и в советские времена не бедствовал. Кроме зажиточной квартиры, имел зимний загородный дом, две машины – «Волгу» и «шестёрку», двух собак дорогих пород. И дочек родил сразу двоих. Они были прекрасны, как цветы, и потому получили такие имена – Лилия и Георгина. Его жена, Галина Яковлевна, ни дня не работала, и институт окончила зря.

При всём этом финансовые дела на предприятии Николая Наумовича оставляли желать лучшего. В девяносто первом году уже показался кончик верёвочки. Лилин папа вполне мог предстать перед судом. По этой причине, как выяснилось, Лилия и возобновила знакомство со мной, перед этим попрощавшись как будто навсегда.

Тогда я не понял, зачем Лилии это потребовалось. Решил, что она хочет поддержать меня после гибели сводного брата Михаила, которого лично знала. Для этого и позвонила моей мачехе, напросилась в гости. А потом естественным образом оказалась в моей постели. Но главное было не это. Я пожалел её мальчишек, которые росли без отца. И, в сущности, без матери – ведь Лилия гуляла сутками. Гуляла не от нищеты, как изобразила, а просто от скуки. Ей всё время не хватало драйва.

Оказывается, на семейном совете Селедковы решили выгодно выдать Лилю замуж. То есть получить в родственники работника правоохранительных органов. Он, при случае, заменит папу. И, скорее всего, выручит его на следствии, поможет выпутаться. Но, пока это не потребовалось, пусть Николай Наумович остаётся для зятя бедным стареньким папой. Таким он и стал сейчас – после обширного инсульта.

Почему я мысленно всё время к этому возвращаюсь? В чём себя убеждаю? Я был контужен, приехал прямо из больницы. Тогда мы брали бандитский хурал, и я чудом уцелел после взрыва гранаты. В таком состоянии человек подвержен аффекту, особенно если узнаёт об измене жены. И не откуда-нибудь узнаёт, а прямо из её уст. Одно дело, когда тебе сообщает об этом сестра, или ты догадываешься сам. И совсем другое – когда сама благоверная с милой улыбочкой подтверждает все эти слова и догадки.