Время, прости!

…Словом, некоторые граждане сейчас не боялись оставлять ключи под ковриком. Ведь существовала еще так называемая соседская солидарность. Люди знали друг друга в лицо, знали распорядок дня соседей. Незнакомый человек, топчущийся у чужих дверей, вызывал подозрение и желание разобраться. Да и участковый милиционер, изучивший свой район и его обитателей как свои пять пальцев, регулярно обходил дворы, добавляя ощущение защищенности.

Разумеется, эта идиллия была хрупкой и царила не везде. Относительно безопасно оставить ключ под ковриком можно было в тихих спальных районах, в небольших городках с крепким сообществом соседей. А вот в центрах больших городов, у вокзалов, в общежитиях – риск был уже иным. Квартирные кражи там и в советское время случались. Но шанс быть обокраденным казался людям настолько малым, что удобство перевешивало. Зачем таскать ключ, если можно просто сунуть руку под коврик?

Да и сами воры в советское время не суетились, не лезли к простому служащему или пенсионерке. Они могли неделями, как тот самый Жорж Милославский, что высматривал зубного врача в фильме «Иван Васильевич меняет профессию», изучать жертву, ее привычки, обстановку. И двери чаще не ломали топором, а вскрывали изящно – отмычкой.

Но и в советское время богатые люди боялись ограблений, существовали и те, кому было что терять, – вроде Шефа из «Бриллиантовой руки», квартиру которого защищала бронированная дверь со множеством хитроумных замков.

Все рухнет в девяностые. Хлынет волна преступности, исчезнут дворники-стражи, участковые потеряют связь с населением, дружинники канут в Лету. Люди станут чужими, и деревянные двери массово сменятся на железные. Никто уже не рискнет оставить ключ под ковриком.

А сейчас, в семидесятые, одинаковые ключи у жильцов – еще один символ эпохи. Стоит вспомнить момент в фильме «Ирония судьбы, или С легким паром!» (1976 года), где герой своим ключом спокойно открывает дверь в чужую квартиру.

…Я выскочила на улицу, намереваясь бежать к первому подъезду (там жила Бабаня), но на дорожке возле дома наперерез мне бросилась тень. Овчарка! Да еще необычно крупная даже для своей породы. Издав грозный рык, она заставила меня остановиться и замереть.

– Молодец, Герда. Хорошо охраняешь, – услышала я знакомый голос. Это была Нина. Она подошла к овчарке, которая села напротив меня, преграждая дорогу, и одобрительно погладила собаку по холке. Я даже пошевелиться не могла: при малейшем моем движении Герда дергалась вперед и начинала тихо, но весьма недобро рычать.

– Серьезная собачка, – осторожно сказала я. – А где Мирон?

Мироном звали прежнего питомца Нины, пушистую маленькую дворнягу, больше напоминающую барашка – и видом, и своим забавным поведением.

– Мирона я в деревню родне отдала: толку от него никакого, – усмехнулась Нина. – Одна суета… Не собака, а недоразумение какое-то.

Свет от фонаря падал на Нину сверху вниз, меняя ее до неузнаваемости. Прическа у нее была новой, другой, «дамской» – свои волосы она теперь убирала в пышную высокую «халу». У Нины была странная фигура – красивые длинные стройные ноги и короткое широкое туловище без талии, мощные плечи. Кажется, я только сейчас заметила эти особенности ее фигуры, потому что Нина надела мини: из-под короткого плаща у нее выглядывала такая же короткая юбка.

Нина являлась когда-то моей одноклассницей и лучшей подругой долгие годы. Соответственно, она была сейчас и бывшей одноклассницей Лены-прошлой. Правда, я с помощью интриг и шантажа рассорила Лену с Ниной, осознанно разрушила их дружбу.

Потому что из опыта своей прошлой жизни я знала, что такая подруга, как Нина, – хуже заклятого врага.

– Ленка рассказывала, что вы с Артуром поженились? – вежливо спросила Нина и, не дожидаясь ответа, холодно продолжила: – Поздравляю.

Я кивнула, а Герда опять зарычала.

– Возьми собаку на поводок, – осторожно произнесла я.

– Зачем? – усмехнулась Нина. – Герда – умнейшая, она без команды ничего плохого не сделает. С ней я ничего теперь не боюсь, никакие угрозы мне не страшны.

Она явно намекала на наши прошлые с ней трения. Стоп… Неужели они с Леной-прошлой опять начали общаться? Все эти перемены мне очень не нравились.

– Мне надо пройти, – кротко произнесла я.

– Кто ж тебе не дает? – простодушно удивилась Нина. – Герда, за мной… – Она направилась во двор, овчарка послушно последовала за ней.

Я зашла в первый подъезд, поднялась на нужный этаж, открыла дверь своим ключом. Думала в этот момент только об одном – как не допустить Павла в свою комнату, где у меня среди книг прятался планшет, устройство из двадцать первого века.

Но оказалось, что Павел уже ушел.

Бабаня сообщила, что Павел только вещи ей помог донести. А в мою комнату она не стала его пускать.

– Ишь какой шустрый паренек, рвется куда не надо… – неодобрительно заметила Бабаня. – Стану я без тебя посторонних к твоим вещам подпускать…

– Спасибо! – обрадовалась я. – И в дальнейшем тоже никого ко мне в комнату не пускай.

– А то я не знаю, – усмехнулась она. – А глазищи у этого Павла так и зыркают… К тебе, поди, подход ищет. Ты Артура береги, он у тебя золото, а не муж. Жалеет тебя!

Бабаня всегда так говорила о семейной жизни: «Главное, чтоб муж жалел». В этом слове для нее заключалось все – и помощь, и поддержка, и забота.

Бабаня была родом из деревни. А в русских деревнях в давние времена глагол «жалеть» являлся синонимом слова «любить». Сейчас мы воспринимаем жалость как сострадание. Но раньше это было очень емкое слово, вмещавшее множество смыслов.

Я попрощалась с Бабаней, обещав, что приду еще завтра, подошью ей новое платье.

А когда я вышла из подъезда, то наткнулась на старика Усольцева. Он стоял на дорожке возле дома, опершись на трость, и с опаской наблюдал издалека за Ниной во дворе – она кидала Герде ветку, овчарка грозно лаяла, бежала за веткой и послушно приносила ее Нине.

Старик Усольцев выглядел напряженным, его взгляд был прикован к овчарке, а дрожащие пальцы судорожно сжимали ручку трости.

– Дим Димыч, что случилось? – испугалась я. – Вам нехорошо?

– Нет, Аленушка, ничего. Просто… собака. Овчарка. Немецкая овчарка.

– Вы боитесь собак? – спросила я.

– Как сказать… Не всех. Вот овчарок я опасаюсь, – неохотно признался старик.

– Да, серьезная порода… – согласилась я, наблюдая за Ниной и Гердой, мечущейся по двору.

– Мне овчарки прошлое напоминают. Я ведь в концлагере успел побывать. Военнопленным был. Этот лай… – Он опять вздрогнул, когда Герда в очередной раз грозно залаяла. – Этот лай у меня стоял тогда в ушах день и ночь. Он и во снах меня до сих пор преследует. Он до самого конца – у многих, кто в плену побывал.

– Овчарки охраняли концлагерь? – догадалась я.

– Ну да… – горько усмехнулся Усольцев. – Фашисты их сделали жестокими охранниками. Не всех, конечно, только агрессивных. – Он помолчал. – Эти псы были надсмотрщиками, они вынюхивали, искали сбежавших заключенных по лесам. Если за тобой пускали такую свору, то спасения не было.

– Какой ужас. Я даже представить это не могу, – вздрогнула я.

Усольцев продолжил, глядя в сторону, в пустоту:

– Самый страшный конец, самая жуткая казнь – это когда живого человека собаки рвут на части. Эти огромные звери, их лай, рык… Это не забывается. Никогда.

Я невольно вспомнила фильм «Чистое небо» (1961 года), где герой, вернувшийся из фашистского плена, признавался, как в концлагере «собаками рвали на мне мясо». Я осторожно прикоснулась к плечу Усольцева:

– Но ведь это не собаки виноваты в том, что было? Вот, например, взять эту Герду сейчас. Она же просто слушается хозяйку, Нину. Как Мухтар в фильме, помните? Или Джульбарс. Или тот пес из фильма, где про четырех танкистов и собаку. Собака может быть и помощником. Самоотверженным другом и героем!

– Знаю, Аленушка, знаю, – вздохнул старик Усольцев. – Умом-то я все понимаю. Порода это замечательная. Универсальная. Сильная, преданная. Фашисты – они не только людей уничтожали, они и репутацию этим старательным животным подпортили. Навсегда – для тех, кого они преследовали. Вот почему, ты думаешь, я хромаю? Ноги мне они тогда сильно погрызли.

Я помолчала, потом произнесла, стараясь, чтобы голос у меня не дрожал:

– Собака – она просто исполнитель. Куда ее направят, туда она и пойдет. Что прикажут, то и сделает. Зло не в ней, зло – в тех, кто направлял ее, кто ей приказывал. Фашисты во всем виноваты, вы сами сказали…

В этот момент из темноты вдруг выступил человек в милицейской форме и совершенно бесстрашно направился к Нине. Это был наш участковый – Станислав Федорович Никитин.

Человек, за которого я чуть было не вышла замуж. Я любила его… Или мне казалось, что любила? Ведь выбрала-то я Артура в конце концов…

Нина была вынуждена резко схватить Герду за ошейник: та уже готовилась броситься на участкового.

Никитин негромко отчитал Нину: нечего шуметь вечером во дворе – и вообще, для выгула собак есть специальная площадка в соседнем дворе. Никитин велел Нине выводить Герду в ошейнике и наморднике, ведь это служебная собака, надо правильно с ней обращаться – для того чтобы никто из других жильцов не пострадал.

Нина ушла хмурясь – я увидела ее лицо в свете фонаря, когда она оглянулась, уводя Герду. Нина была явно недовольна тем, что ее отчитали.

А старик Усольцев мгновенно взбодрился и принялся бодро бегать вдоль дома туда-сюда, туда-сюда, стуча своей тростью. Это был его вечерний моцион: врач ему посоветовал гулять утром и вечером.

Никитин заметил меня, стоящую у подъезда. Несколько мгновений как будто раздумывал, затем зашагал ко мне, придерживая локтем папку. Я вздохнула: что ж, рано или поздно нам пришлось бы столкнуться лицом к лицу.

– Алена, здравствуй, – вежливо произнес он.

– Привет, Стас, – тихо ответила я.

Никитин дернулся:

– Алена… Ну зачем ты так, по имени… Хотя чего это я, ну глупо же, если она вдруг начнет меня называть Станиславом Федоровичем, – тут же возразил он сам себе. Иногда, в минуту сильного волнения, участковый начинал говорить о присутствующих в третьем лице.

Почему у нас с ним ничего не получилось? Он старше меня почти вдвое (мне девятнадцать, ему тридцать восемь). А еще я внезапно стала известной личностью – поступила в литературный институт, мою повесть опубликовали в журнале «Юность». Повестью заинтересовались киношники, известный режиссер собирался ее в ближайшее время экранизировать – уже шла работа, один раз мне удалось даже побывать на съемочной площадке…

Никитин решил, что он, обычный участковый, «гроза алкоголиков и тунеядцев», как он сам себя называл, – не пара мне, и мы расстались. Наверное, оно и к лучшему: довольно скоро я поняла, что люблю Артура. Я его всегда любила, еще с прошлой жизни, просто на меня повлияли гормональные встряски, вызванные путешествием во времени. Это непросто – в конце жизни обрести молодость и вновь преодолевать все ее искушения.

Да, только не думайте, что ту повесть написала я… Это сделала за меня программа. Искусственный интеллект, нейросеть.

Она создала текст о первой любви, скомпилировав популярные сюжеты из литературы и кино семидесятых, – что-то в духе «Вам и не снилось» или «В моей смерти прошу винить Клаву К.» и других похожих историй. Первая любовь, первая печаль…

Нейросеть была предустановлена в планшете, который Николай дал мне с собой в прошлое. И в дальнейшем она должна была сочинять за меня тексты: ей не нужны были ни интернет, ни серверы, ни связь, она являлась полностью автономной.

…Свет от фонаря падал Никитину на лицо. Может, дело было в искусственном освещении, а может, в чем-то еще – но Никитин вдруг показался мне тоже каким-то другим. Уж слишком постаревшим. А ведь недавно наши старушки на лавочке сравнивали его с одним прибалтийским актером, красавцем-блондином.

– Как ты? – спросила я.

Никитин пожал плечами:

– Все так же. А ты выглядишь счастливой. Давно была свадьба?

– Два дня назад.

– Поздравляю. – Он прерывисто вздохнул. – Искренне поздравляю. Ты заслуживаешь счастья.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила я.

– Как странно она на меня смотрит… Я плохо выгляжу, да? Усталым? Постаревшим? – спросил Никитин и, не дожидаясь ответа, произнес убежденно: – Так и есть. Время… оно ведь не ко всем одинаково благосклонно относится, кого-то и не щадит. Я много думал, знаешь ли.

– О чем? – спросила я.

– О нас. У тебя есть будущее. А у меня его нет. Нас разделяет пропасть. Целая жизнь между нами. – И Никитин вдруг без всякого перехода добавил: – Я тебя люблю.

– А я – любила тебя, – вырвалось у меня.

– Знаю, – кивнул Никитин. – Но ты была бы несчастной рядом со мной. Береги себя, пожалуйста.

– Ты тоже береги себя, – ответила я.

– Покажи кольцо, – вдруг попросил он.

Я вытянула руку из кармана плаща – кольцо блеснуло на моем пальце в свете фонаря.

– А фамилию ты тоже сменила? – уставившись на мою руку, севшим голосом спросил Никитин.

– Да, – сказала я. – Я теперь – Алена Дельмас.

Никитин усмехнулся. Наверное, он сейчас представил рядом с моим именем свою фамилию.

Господи, как же жалко его… И в то же время я радовалась, что мой старый паспорт, поддельный, – уничтожен. И к новому документу, удостоверяющему мою личность, уже никто не сможет придраться: он безупречен.

– Как же он был счастлив с ней, как же счастлив… Каждый день, утром, просыпается – и словно видит ее рядом. А ее – нет… – Никитин кинул на меня какой-то горячечный, почти безумный взгляд. Затем развернулся и ушел, скрывшись в темноте.

– Я уже хотел тебя искать, – сказал мне Артур, когда я вернулась в квартиру Дельмасов и зашла в нашу с ним комнату. Муж мой сидел за столом и что-то писал в большой тетради, издалека я увидела россыпь формул на страницах.

– Хотела остановить Павла, – объяснила я. – Он ведь собирался сунуть нос в мои книги.

– Я понял. Ты… успела? – осторожно спросил Артур.

– Он уже ушел, Бабаня была на страже, не пустила его ко мне в комнату.

– Слава нашей Бабане, – вполне серьезно произнес Артур, протягивая ко мне руки. Я подошла, села к нему на колени, положила голову на плечо. Он обнял меня, прижал к себе: – Ты мое солнышко…

– Ленка меня пугает, – призналась я, уткнувшись лицом в его шею. – Она снова общается с Ниной, представляешь? Я так старалась их рассорить, и все напрасно, получается!

– Лена как будто ревнует к тебе Николая.

– Да, ты тоже заметил? Он стал путать меня с ней… – пробормотала я.

– Ты хорошее слово нашла – «путать». Когда я вижу вас с Ленкой рядом, то тоже… – замялся Артур. – Нет, я не путаю вас, но замечаю, как вы с ней похожи.

– Мы же разные: я выше ее, тоньше, у меня светлые длинные волосы и голубые глаза, а у нее все наоборот – она приземиста, коренаста, у нее глаза карие, волосы темные и хоть и немного, но все-таки короче моих…

– У вас бывают одинаковые движения, – возразил Артур, прижимая меня к себе. – Иногда краем глаза ловлю сходство. Голоса вроде у вас с Ленкой тоже разные, а вот интонации – часто похожие, и то, как вы с ней произносите некоторые слова…

– И это ты заметил! Мне начать ревновать тебя к ней? – шутливо спросила я. – Ведь она – это я.

– Нет, вы с ней разные. Ты другой человек, – не согласился муж мой. – Но Николай как будто путается, и мне это не нравится. Я ведь в курсе, что в прошлой жизни, в юности, он был влюблен в тебя. В 2025 году, отправляя тебя в прошлое в капсуле времени, он так тебе и заявил тогда, да? Это мне надо ревновать тебя к брату.

– Может, надо рассказать им о себе – твоему брату и моему двойнику Лене? Сразу снимутся многие проблемы… – предложила я.

– Надо обдумать этот вопрос как следует, ни к чему торопиться, – ответил Артур. – Возможно, все обойдется – если мы с тобой переедем куда-то отсюда.

– Еще этот Павел меня напугал! – призналась я. – Заявил вдруг, что я – словно из будущего. Ты ему обо мне рассказывал, что ли?

– Нет, конечно! – возмутился Артур. – Мне кажется, он в тебя влюбился.

– Влюбился?! – Тут уж я возмутилась. – Да он меня в первый раз увидел…

– Нет. Вы с ним встречались, в конце весны, что ли…

– Мы? – изумилась я. И вдруг вспомнила, где и при каких обстоятельствах я видела Павла. Да в студенческом буфете, в одном из корпусов Бауманского училища! Я туда пробралась один раз, чтобы встретиться с Артуром. Я там сидела за столиком, слушала разговоры студентов вокруг и пила кофе.

– Девушка, а вы с какого факультета? – раздался рядом голос. К моему столику подсел молодой человек в пестрой рубашке и с гривой светлых волос до плеч.

– С факультета магических наук, – рассеянно бросила я.

– Какая прелесть! – возрадовался молодой человек. – А как вас зовут?

– Фрези Грант, – ответила я.

– Чудесное имя… – опять восхитился тот. – Ну а я – Томас Гарвей![2] Сама судьба свела нас сегодня…

– Ермолов, иди отсюда, это моя девушка, – рядом вдруг появился Артур, буквально стряхнул со стула «Томаса». Сел на тот же стул напротив меня и строго спросил: – Алена, откуда ты тут взялась?

…Точно, это был Павел. Сегодняшний незваный гость – Павел Ермолов, получается. Племянник всесильного академика Забуцкого, который зарубил исследования моего мужа.

– Я вспомнила Павла! – призналась я. И спросила Артура: – Но почему ты думаешь, что он в меня влюбился?

– Знаешь, хоть я и физик, а не лирик совсем, да и вообще привык опираться только на факты… Но Павел смотрит на тебя с тем же голодным выражением, что и наш дорогой Станислав Федорович Никитин.

– «Наш»… «дорогой»… – с досадой передразнила я. – Ладно, не буду тебе мешать, работай.

Я отправилась в гостиную, включила телевизор, села на диван. Шла передача «Спокойной ночи, малыши!»

Какие знакомые голоса! Голоса тех, кто озвучивал зайца Степашку, пса Филю и поросенка Хрюшу. Ведущая, тетя Лина – диктор Центрального телевидения СССР Ангелина Михайловна Вовк. Сначала ведущая разобрала ссору между Хрюшей и Филей, а позитивный Степашка призвал друзей не ссориться и решать проблемы открытым и честным обсуждением; словом, все сделали правильные выводы. Потом показали мультфильм, в этот раз – очередную серию про сказочных лесных человечков Вахмурку и Кржемелека. Потом действие снова вернулось в студию, кукольные герои передачи и ведущая пожелали маленьким зрителям спокойной ночи.

…Помнится, в детстве, да и позже, в подростковом возрасте и даже юности, я с удовольствием иногда смотрела мультфильмы, которые показывали в этой передаче. И больше всего не любила, когда показ мультфильма отменяли, а вместо него ведущая – а они сменяли друг друга, запомнилась особенно еще тетя Валя (Валентина Леонтьева) – рассказывала о синичке Зиньке. Я ненавидела эту синичку, хотя рассказы Бианки об этой птичке были очень милы. Но любимая передача без мультфильма – это возмутительно! Из всех ведущих детской передачи я обожала Владимира Ухина – дядю Володю, так его все называли. Леонтьева мне не нравилась: мне казалось, что она слишком любуется собой, что ли…

Я встала с дивана, вручную переключила канал – на другом уже шел фильм из цикла «Следствие ведут ЗнаТоКи», серия «До третьего выстрела» 1978 года. История о том, как преступник совершает вооруженное ограбление магазина и, уходя от погони, выбрасывает пистолет в жилом дворе. Оружие находит компания подростков, и за пистолетом теперь охотятся и преступники, и милиция. Знаменский, Томин и Кибрит ведут расследование… В этой серии был намек на любовную линию Знаменского и героини Анны Каменковой.

Конечно, милиционеры найдут преступника!

Я села на диван, устроилась поудобнее, погрузилась в просмотр фильма. Но что-то мешало мне сосредоточиться…

Никитин. Как же его жалко. Сегодня он выглядел просто ужасно, постаревшим лет на десять. Может, он стал пить? Или у него случилось профессиональное выгорание? Он считал свою работу нужной и важной, но принадлежал к породе рефлексирующих людей: он постоянно оценивал себя, и не в лучшую сторону. С таким характером, конечно, сложно работать с людьми, да еще с сугубо проблемным контингентом. Он говорил о себе и о том, чем занимается, так: «Я нищий и скучный. Я зануда, который каждый день возится с алкоголиками и хулиганами. Я – рефери в коммунальных разборках, надсмотрщик над тунеядцами».

У него как будто депрессия?

Но кого я обманываю: Никитин переживал сейчас из-за того, что мы с ним расстались, да еще расставание это было сопряжено с очень тяжелыми обстоятельствами. И я стала женой молодого, красивого и талантливого Артура Дельмаса. И вошла в его небедную семью «со связями».

Что может взбодрить Никитина? Это не мое дело, но… и мое тоже. Никитину может повезти, допустим, в службе. Например, если он найдет опасного преступника и обезвредит его. Участкового тогда наградят, возможно повысят в звании… Когда человек ощущает, что он нужен и полезен, это сразу придает ему сил и оптимизма.

Если Никитин совершит, условно говоря, подвиг на работе, то, думаю, настроение его улучшится. Успех в профессиональной деятельности наверняка поднял бы ему настроение и заставил отвлечься от переживаний, связанных со мной.

Я так напряженно думала об этом, что сама не заметила, как кончился фильм и началась следующая передача. Ее ведущий, полный немолодой мужчина с выпученными глазами и усами, похожими на тюленьи, принялся рассказывать о проблемах в секторе Газа.

Я вздрогнула, услышав знакомые слова: «Ближний Восток», «Иордан», «сектор Газа». Их будут твердить и в двадцать первом веке. Ничего не изменится и спустя десятилетия…

Сноски