Дворец для сероглазого принца

У спуска, где лыжня уходила вниз, Алексей вдруг остановился и повернул к Кате разгоряченное лицо.

– Нам ведь и так хорошо, правда? – с каким-то особым, серьезным выражением спросил он.

Катя, которая ехала вслед за ним, на миг растерялась – она сейчас думала совсем о другом, но потом собралась и выдохнула с облачком пара:

– Да…

Он некоторое время смотрел на нее, словно ожидая еще каких-то слов, а потом отвернулся и, с силой оттолкнувшись палками от склона, заскользил вниз – только снег зашуршал под лыжами. Туда, где в белоснежной долине, окруженной со всех сторон елями (классический пейзаж для новогодней картинки), возились Мика с Витей и Маринкой.

Мика познакомился с новыми друзьями только вчера, но со стороны казалось, будто они давным-давно друг друга знают. Витя и Маринка – брат и сестра, погодки, вместе с родителями они жили в соседнем номере. Маринке, как и Мике, одиннадцать, а Витя годом младше, и он полностью подчинялся своему новому товарищу.

Солнце медленно опускалось за лес – и от нестерпимого золотого сияния на глаза у Кати невольно навернулись слезы. «Алексей прав – все хорошо, – подумала она, заслоняясь от солнца ладонью в шерстяной перчатке, покрытой мелкими ледяными катышками. – Чего еще желать?..»

Она стояла и смотрела вниз – сын и его друзья играли в снежки, сняв лыжи. Бегали, хохотали, падали… Их вопли и смех временами доносились до Кати. Потом к детям стремительно подъехал Алексей и стал заставлять их вернуться на лыжню. Мика и в него запустил снежком.

Катя засмеялась и стала осторожно съезжать вниз. На лыжах она чувствовала себя не очень уверенно, хотя Алексей перед поездкой в этот подмосковный дом отдыха купил им с Микой самые лучшие, вместе с прочей экипировкой.

Ветер свистел в ушах и холодил лицо, когда она съезжала вниз, слегка согнув ноги в коленях и зажав палки под мышками, острыми концами назад. «Кажется, все правильно делаю!» – мелькнула в голове мысль, и от этого уверенности у нее прибавилось. Она довольно ловко спустилась в долину.

– Мам, молодец! – заорал Мика, а Алексей поднял вверх большой палец.

Дальше дорога шла по лесу, петляя между деревьями. Алексей ехал впереди, прокладывая лыжню, а Катя замыкала шествие.

Солнце еще пробивалось сквозь верхушки темно-зеленых сказочных елей и золотыми полосами ложилось на снег. Катя вдруг вспомнила, что читала где-то – в декабре в среднем бывает всего два солнечных дня. Ясная, не слишком морозная погода держалась уже два дня – ровно столько, сколько Катя с Микой и Алексеем отдыхали здесь. По всему получалось, что они получили лучшее, что можно ожидать от самого темного и хмурого зимнего месяца…

– Снегирь! – взвизгнула Маринка, указывая палкой вверх. – Глядите все – снегирь! С красным брюшком!

– Тоже мне, удивила… – скептически фыркнул Мика. – Тут, между прочим, кабаны бегают!

– Где? – растерялась Маринка.

– Вон – следы от копыт! Да не там, слева!

– Мамочки!.. – перепугалась девочка, вертя головой.

– Мика, прекрати! – сердито прикрикнула на сына Катя. – Нет тут никаких кабанов!

– Нет, есть, – заявил Витя. – Я, кажется, видел одного – вчера утром, из окна нашего номера…

– Ври больше! – возмутилась его сестра. – Почему ты тогда сразу не сказал?

– Ребята, не отставайте! – позвал всех Алексей, который был уже далеко впереди. – Скоро стемнеет…

Темнело и в самом деле очень быстро – до дома отдыха добрались, когда уже опустились прозрачные сиреневые сумерки и на аллеях вспыхнули фонари.

Мика быстро переоделся и убежал – новые друзья обещали ждать его внизу, в холле. Это очень порадовало Катю – обычно сын неохотно заводил знакомства, предпочитая проводить время за компьютером. Бабушка Лиза и тетки – Даша и Нина – не раз предрекали, что «Мишенька еще хлебнет горя с таким характером».

«Завтра вечером скажу им, что я думаю об их предсказаниях!» – злорадно подумала Катя, которая всегда находилась в небольшой конфронтации со своей родней.

– Как я люблю тебя… – сказал Алексей, когда они остались в номере одни.

– Как? – улыбнулась Катя, сев к нему на колени и положив руки ему на плечи. – Ну – как?..

– Безумно. Безумно и страстно! – серьезно произнес он, без всякого намека на театральность. – Ты лучше всех!

И так же серьезно он принялся целовать ее…

К ужину Катя вышла в темно-сером вязаном платье, которое – она знала – очень шло ей. Дополнила наряд светлыми туфельками, которые она не поленилась захватить с собой. Волна темных волос спускалась почти до середины спины… Смесь простоты и изящества – так оценил Алексей внешний вид Кати. Он ревностно относился к тому, как она выглядела, словно был главой государства, чья вторая половина обязана всегда находиться на должном уровне.

Многочисленные аляповатые зеркала в столовой отражали тонкую юную женщину с идеальным, нежным цветом лица, благодаря которому Катя выглядела намного моложе, чем на самом деле. Впрочем, тридцать три – еще не старость. «Ты похожа на эльфийскую деву, – однажды, давным-давно, заявил ей как-то один поклонник. – Вроде бы человек, а вроде бы – нет…» Комплимент был довольно сомнительным, но тем не менее Катя приняла его с благодарностью – она поняла смысл сказанного. Ее красота – сказочная, вне возраста, не от мира сего…

– Где же Мика? – спросил Алексей, подвигая ей стул.

– Сейчас придет… Вот, а ты говорил, что он будет нам мешать! – с укором произнесла Катя. – А его не видно и не слышно…

– Милая, это ты так говорила! – мягко напомнил он.

– Ах, не придумывай… – отмахнулась она. – Кстати, что сегодня на ужин? Я не буду есть эти булки с маслом!

Булочки – чудесные, свежие, ароматные – пеклись тут же, в местной пекарне, и Мика с Алексеем буквально сходили по ним с ума. Впрочем, как и остальные гости дома отдыха. Но Катя никогда не позволяла себе таких излишеств – она ненавидела все, что можно было считать слабостью, и потому искореняла в себе тягу к свежим булочкам, сливочному маслу, румяной корочке на курице, шоколаду и прочему, что портит фигуру. «Это ты от голода такая злая!» – не раз заявляли ей тетки вкупе с родной матерью.

Мика прибежал позже – румяный и взлохмаченный, сразу же набросился на рисовый пудинг со сладкой подливкой.

– А булки где? – Он полез в корзинку, накрытую салфеткой. – Мам, ты ведь не будешь? Я съем твою…

– Ради бога, Мика. Но, умоляю, не торопись так! – обеспокоенно произнесла Катя и попыталась пригладить его непослушные вихры. Мика был светловолос и сероглаз. «Настоящая арийская кровь! – не раз шутил Алексей. – И в кого он только такой…» Но Катя никогда таких шуток не поддерживала.

Она считала себя хорошей матерью. Правда, женская часть ее родни в лице мамы, тети Даши и тети Нины не раз твердила, что Катя «бесчувственная, словно бревно, – ребенка лишний раз приласкать не может!» Но она считала, что сюсюкать с мальчиком – только портить его. «Не желаю из него маменькиного сынка делать! – возражала она. – Все, хватит! Уже был в моей жизни один маменькин сынок!»

Через пять минут Мика покончил с ужином и снова убежал, выпросив у Кати энную сумму на игровые автоматы.

Алексей проводил его одобрительным взглядом.

– Я на одиннадцать забронировал сауну, – сказал он. – Пойдем?

– Ночью – в сауну? – удивилась Катя.

– Да, а что? Уложим этого арийца и пустимся во все тяжкие…

В половине одиннадцатого они с неимоверным трудом загнали Мику в номер, а сами отправились в сауну. Никого, кроме них, там не было. Жар раскаленного воздуха и молочная голубизна небольшого бассейна с подсветкой… Завораживающий плеск воды о мраморный бортик и полная, глухая тишина. Сауна располагалась в подвальном помещении, и ни один звук извне не проникал сюда. Они болтали, смеялись, пили пиво. Целовались без конца.

– Лешка…

– Что?

– Мне так хорошо… Знаешь, мне сто лет так хорошо не было! – призналась Катя, положив голову на его влажное теплое плечо.

– Значит, я молодец? – улыбнулся он, перекатывая в ладонях бутылку с пивом. – Ведь это я придумал отвезти вас сюда…

– Ты молодец, Лешенька… – протянула она и пощекотала его за ухом. – Ты у меня золото…

На следующий день они осваивали снегокат, гуляли по лесу, водили хороводы вокруг голубой ели, росшей во дворе дома отдыха и уже украшенной по случаю грядущего праздника, стреляли в тире…

После ужина Алексей посадил всех в машину, и они по обледеневшей, неровной дороге медленно отправились в Москву. Мика сразу заснул на заднем сиденье.

– Нет, что ни говори, три дня вне дома – в самый раз! – заметил Алексей, уверенно держа руль. – Если меньше – не отдохнуть толком. А больше – взвоешь от этой природы.

– Скажешь тоже! – фыркнула Катя. – Природа не может надоесть!

В городе были пробки. Сквозь них с трудом доехали до дома, в котором жила Катина родня.

– Мика, мальчик, просыпайся, – она осторожно затормошила сына.

– Что, уже? – разлепил тот сонные глаза. – Ма, я не хочу! Поехали домой…

– Мика, нет. Я же работаю…

Катя вытащила сына из машины.

– Леша, я быстро…

Они с Микой побежали к подъезду.

– Я не могу оставлять тебя на целый день одного дома, – терпеливо объясняла она. – Каникулы же почти до середины января!

– Ма, я уже взрослый…

– Мика, нет.

Дверь открыла Катина мама – Алевтина Викторовна. Женщина, презиравшая диеты и воздержание…

– Мишенька! – ахнула она и притиснула внука к своей пухлой груди. – Ангел мой золотой! Как же я по тебе соскучилась…

Из-за спины Алевтины Викторовны показались ее сестры, Катины тетки. Они тоже завопили нечто восторженное, невразумительное и принялись по очереди тормошить Мику. Жили тетки в разных концах Москвы, но к Новому году непременно собирались у своей матери, главы рода Телегиных – бабы Лизы. Бабе Лизе, приходившейся Катиному сыну прабабкой, было восемьдесят семь, но, несмотря на годы, она отличалась ясным критичным умом и язвительным характером.

Баба Лиза была тут как тут – растолкав трех дочерей, она увидела стоящих в прихожей Мику и Катю.

– Прибыли, значит, – констатировала она, поправив на голове шерстяной платок, который не снимала с головы круглые сутки, поскольку постоянно мерзла. Лицо ее, темное и морщинистое, передернула гримаса раздражения. – Шуму-то, шуму…

– Привет, баб Лиз, – деловито заметил Мика, снимая с себя верхнюю одежду. – Как дела?

– Дела на букву… – заскрипела баба Лиза, но дочери не дали договорить, на какую именно букву были дела.

– Мама, не выражайтесь при ребенке! – спохватившись, завопили они.

Баба Лиза покосилась на них темными, блестящими глазками и с вызовом произнесла:

– Чего вы мне рот затыкаете, а?.. Матери родной…

– Мама, но вы иногда позволяете себе произносить такие слова… – залепетали тетя Нина с тетей Дашей – старшие сестры-двойняшки, одинаково круглые, с одинаково стриженными вьющимися волосами, крашенными в иссиня-черный цвет, отчего казалось, будто они нацепили на себя шапочки из каракуля.

– Нешто ребенок этих слов не знает… – буркнула баба Лиза и, протянув вперед руку, затопала в сторону кухни. – И вообще, допекли вы меня все! Я к Митечке уйду, он давно меня зовет… Совсем заездили старуху!

Митечка, или Дмитрий Родионович Быков, пятидесяти трех лет, был младшим ребенком бабы Лизы, и потому – самым любимым. Он приходился сводным братом Катиной матери и ее теткам, поскольку баба Лиза в молодые годы постоянством не отличалась. Замужем она была несколько раз.

– На Новый год к нам придешь? – испытующе глянув на дочь, спросила Алевтина Викторовна.

– Приду, – обещала Катя.

– Как-никак семейный праздник… – вздохнули тетя Нина и тетя Даша. – Митька со своей Ставридой тоже придет.

Ставридой они звали жену брата, Леониду Станиславовну.

– Баба Лиза и в самом деле к ним хочет переехать? – на всякий случай поинтересовалась Катя.

– Она-то хочет, да кто ее туда возьмет… – туманно заметила Алевтина Викторовна. – Ты же знаешь, ее обожаемый Митечка палец о палец ради матери не ударит. И его Ставриде тоже лишняя обуза не нужна.

– Ну да… – вздохнула Катя. – Ладно, я пойду.

Она на прощание поцеловала сына и убежала.

Алексей ждал ее в машине, нетерпеливо покусывая губы.

– Как ты долго!

– Да ты понимаешь – тетушки, бабушки… – раздраженно заметила Катя. – Такой курятник! Если бы не работа, ни за что бы Мику им не отдала…

Дальше они ехали молча.

Перед высотным новым домом Алексей затормозил.

– Зайдешь? – с надеждой спросила Катя.

– Нет времени… – он крепко прижал ее к себе. – Все, пока! Завтра позвоню…

– Леша… – она потерлась виском о его щеку. – Я буду скучать.

– Я тоже. Я всегда по тебе скучаю.

Она, словно в последний раз, вгляделась в его лицо. Алексей чем-то напоминал одного известного актера времен соцреализма – темно-русые густые волосы, широкий подбородок с ямочкой, лепные крупные губы, четкий контур бровей, большие глаза – серьезные и веселые одновременно. Карие, с золотистыми искорками…

– Я люблю тебя.

– И я тебя люблю…

Она поцеловала его и хлопнула дверцей машины.

Алексей подождал, пока она войдет в подъезд, а затем уехал.

Дома тихо и пусто без Мики, без Алексея. Завтра Кате на работу с утра пораньше, а завтра – тридцать первое декабря. «И кто придумал в такой день работать…» – лениво подумала она, скидывая с себя одежду.

На полках стенного шкафа – от пола до потолка – стояли фигурки деревянных коней. У Кати было хобби – она вырезала из дерева, причем только этих животных. На подоконнике стояла заготовка – чурбачок из ольхи, на котором контуры будущего скакуна были едва намечены, а рядом набор специальных инструментов – стамеска, резак, рашпиль… Хобби было отнюдь не женским, но Катя ничего не могла с собой поделать, для нее не было ничего слаще в свободную минутку взять в руки дерево и стесать лишнее, чтобы появился на свет очередной конь-огонь – с резной гривой, длинной изящной мордой и тонкими ногами, готовыми, кажется, в любую минуту унести его вскачь…

Но сейчас она слишком устала.

Катя приняла душ, выпила пустого чаю и легла спать. Но долго не могла заснуть – мешала, давила на уши тишина. Современные пластиковые окна не пропускали ни одного звука с улицы.

Эту квартиру Катя купила сама несколько лет назад, когда поняла, что не в силах больше жить со своей родней. Она искренне их всех любила – и маму, и бабу Лизу, и своих бестолковых теток, которые часто наведывались к ним, но…

Квартиру Катя купила, когда самого дома еще и в помине не было, рабочие только котлован рыли. Зато квадратные метры на этой, так называемой нулевой стадии стоили гораздо дешевле, чем если бы Катя покупала уже готовую квартиру. «Омманут! – предрекала баба Лиза. – Денежки возьмут, а дом не построют! Ох, Катька, неймется тебе…»

Но дом тем не менее построили – почти к обещанному сроку. И Катя с сыном переехали сюда. Мика, тогда еще несознательный детсадовец, был в полном восторге – он любил все новое, незнакомое.

Катя потом еще год расплачивалась с долгами. Но это были такие пустяки по сравнению со свободой, которую она обрела… Ведь свобода дороже всего, твердила она себе все время. Это были не ее слова – чужие, но тем не менее она свято верила в них.

Она заснула, и ей сразу приснился Алексей – как будто бы он рядом и ему никуда не надо уходить…

В третьем часу Нелли проверила, заперт ли шкаф с реактивами, выключены ли автоклав с сушильным шкафом. И только потом сняла с себя халат.

Здесь, в лаборатории молочного завода, вечно витал сладковатый творожистый запах, очень неприятный и непривычный для постороннего человека, но почти незаметный для тех, кто здесь работал.

Нелли последние десять лет являлась заведующей лабораторией. Ее работа микробиолога была довольно рутинной – бери пробы черпаком да сиди потом целый день у микроскопа в обнимку с так называемой чашкой Петри – плоской стеклянной миской, чем-то похожей на пепельницу.

– С наступающим, Нелли Георгиевна! – крикнули ей на проходной.

– И вас так же! – весело ответила она.

Она села в свои «Жигули» и сразу же отправилась в большой супермаркет. Набрала целую тележку продуктов, потом еле запихнула все это в багажник. Затем заглянула в сувенирный магазинчик, который располагался тут же, возле супермаркета, и купила заколку для галстука, серебряную визитницу и серьги из янтаря.

«И зачем только все на последний день отложила!» – с отчаянием подумала она, продираясь сквозь людскую толпу обратно к машине. Но позаботиться обо всем заранее Нелли не могла – слишком много хлопот у нее было. И работа, и дом…

Она заранее позвонила дочери – чтобы та спустилась и помогла ей с сумками.

Когда Нелли подъехала к своему подъезду, Поля – подросток-переросток – уже ждала ее у входа, кутаясь в ярко-желтую осеннюю куртку, а рядом с дочерью…

– Господи, Герман! – обрадовалась Нелли, вылезая из машины. – Все-таки выписали!

– Не выписали, я сам от них сбежал! – усмехнулся Герман, ее двоюродный брат. Небритый, бледный, с зеленоватыми тенями возле глаз…

Что ж, язва желудка никого не красит. Раньше Герман крепко пил, и жена ушла от него к другому вместе с детьми. Потом он пить бросил, но жена все равно не вернулась. Герман маялся желудком и ненавистью к своей бывшей половине – скорее всего, именно эта ненависть, точно кислота, и разъедала его изнутри. Нелли любила брата и жалела.

– Твой-то где? – спросил Герман, перехватывая у Нелли тяжелые сумки.

– Как где… на работе. Поля, умоляю, осторожнее – там стеклянные банки! И зачем ты эту куртку надела – мороз же на улице!

– Отстань! – огрызнулась Поля.

– Полюшка-Поля… – Герман свободной рукой прижал к себе племянницу. Он питал к Поле поистине отцовскую нежность с тех пор, как ему запретили встречаться с собственными детьми. – Выросла-то как! Нелли, я ведь вас с осени не видел…

– Выросла, а мозгов не больше, чем у канарейки! – сердито произнесла Нелли уже в лифте. – Поругалась с историчкой, и та ей теперь больше тройки не ставит.

– Мама!

– Ну что – мама…

– Не ругай ее, у Поли переходный возраст, – заметил Герман.

– Знаем мы этот возраст…

– Мама!..

Поле было пятнадцать. Странное, неопределенное, тоскливое безвременье – уже не дитя, но еще и не взрослая…

Дома Нелли бросилась сразу же на кухню. Поля и Герман хотели помочь ей, но Нелли их выгнала – все равно от них никакого толку.

Через час забежала в гостиную – там Поля с Германом увлеченно играли в шашки. Поля рассеянно грызла конец тонкой рыжей косицы. Она была в мать – такая же рыжая и конопатая.

– Поля, папе позвони! Что-то он застрял…

– Папа сам только что звонил, – сказала Поля, не отрывая глаза от доски. – Сказал, что через полчаса будет.

– Что же ты мне сразу не сказала! – рассердилась Нелли.

– Ну вот – говорю. Папа будет через полчаса, – раздельно произнесла Поля.

– Нелька, да успокойся ты! – строго произнес Герман. – В такой день нельзя ругаться.

– Пьют они там, – мрачно произнесла Нелли, вытирая руки о фартук. – В этом банке своем…

– Не пьют, а отмечают, – вскользь заметила Поля, внимательно глядя на доску с шашками. – А мы вот так, так… и в дамки! Что, дядь Герман, сдаешься?

– Сдаюсь… И что плохого в том, что отмечают? – спросил двоюродный брат. – Он же деликатный человек, не будет в стельку надираться… Кто он у вас по должности?

– Папа – руководитель отдела кредитования, – важно произнесла Поля. – Занимается анализом инвестиционных проектов и все такое…

– Серьезный человек! – благоговейно поднял палец Герман. Он не мог не уважать Неллиного мужа, поскольку, будучи безработным, существовал на то, что перепадало ему от родни.

– Я не того боюсь, что напьется, а того, что потом за руль сядет, – вздохнула Нелли. – Дорога скользкая, все как сумасшедшие ездят… И он такой усталый все последнее время, что прямо за ужином носом клюет. А недавно его услали в командировку, на три дня…

Она не успела договорить, потому что раздался звонок в дверь.

– Папа! – завопила Поля и свалила доску с шашками на пол.

Это и в самом деле вернулся с работы глава семьи – Алексей Геннадьевич Караваев.

Поля повисла у него на шее, Нелли, нервно потирая ладони, улыбалась счастливо и с облегчением, Герман топтался в дверях, дожидаясь того момента, когда ему позволят пожать руку Алексею. Словом, приход в дом главы семейства произвел настоящий фурор, хотя ничего необычного в том не было. Просто Алексей был здесь чем-то вроде божества.

– Господи, как хорошо дома… – пробормотал Алексей, отцепив от себя дочь, и сел на пуфик прямо возле дверей. Медленно стал расстегивать пуговицы итальянской дубленки, бормоча: – Вчера только из командировки вернулся, а сегодня уже целый воз работы навалили…

– Бедный, бедный! – Нелли буквально раздирала жалость. – Поля, да не висни ты на папе! Герман, пожалуйста, налей Леше чаю…

Потом Нелли вспомнила, что забыла поставить шампанское в холодильник. Она носилась, словно угорелая, пока в одиннадцатом часу Алексей не заставил ее сесть рядом с собой на диване.

– Все, Нелька, ты тоже отдохни… Черт с ними, с этими закусками. Будь моя воля, я бы выпил бокальчик шампанского и… сразу на боковую.

– Папа, ты что! – переполошилась Поля. – Ты обещал со мной фейерверки запускать!

– Ладно, ладно, будут тебе твои фейерверки! – засмеялся Алексей.

Нелли пошла переодеваться. Темно-зеленое бархатное платье с искусственной розочкой у плеча, новые туфли… Немного пудры, блеск для губ.

Потом она критично посмотрела на себя в зеркало. Нелли никогда не была красавицей. Но про нее всегда говорили с улыбкой – миленькая. Да, она и сейчас миленькая, несмотря на свои сорок два. Рыжие локоны, веснушки. Единственный недостаток, пожалуй, – вечно встревоженный взгляд. Глядя сейчас на свое отражение, Нелли попыталась придать лицу спокойное, безмятежное выражение.

Поля тем временем, в своей комнате, дрожащими руками набирала на телефоне номер.

– Алло, добрый вечер, с наступающим вас! – безупречно-вежливо произнесла она. – Будьте добры Кирилла.

– Але… – через некоторое время ответил ей спокойный хрипловатый голос.

– Кирилл, это Полина.

– Караваева, ты, что ли? – изумился голос. – Чего надо?

– Кирилл, я понимаю, ты на меня обиделся, но я хочу тебе сказать…

– Господи, Караваева, не грузись! Я давно уже забыл, что ты Селиной наврала про меня, будто я с тобой в «Капитане Джеке» целый вечер просидел.

– Кирилл…

– Между прочим, Селина тоже не поверила, что я в такой дыре мог целый вечер убить.

Эта фраза несколько озадачила Полю.

– Да? – задумчиво протянула она. – А я, если честно, хотела третьего сама тебя туда пригласить. Там неплохой танцпол…

– Ну, вроде… – одноклассник тоже задумался.

Сердце у Поли билось часто-часто.

– Кирилл…

– Что?

– Знаешь, я давно хотела тебе сказать… – Она замолчала, не в силах продолжить. Потому что позади – целый год безответной любви!

– Ну так говори! – нетерпеливо, с надеждой, воскликнул Кирилл. – Только поскорее, а то папахену телефон нужен…

Но признания не получилось, потому что Поля услышала, что ее зовут, и судорожно бросила трубку на рычаг. И это несмотря на то, что под Новый год она решила развязаться со своей безответной любовью. Или Кирилл Пасечников отвергнет ее – окончательно и бесповоротно, или…

– Поля, мы уже за стол садимся! – сердито снова позвала дочь Нелли.

Алексей уже открывал шампанское.

– Нет, Новый год надо встречать как-то по-другому, – говорил он Герману. – Дома, у телевизора сидеть, – тоска зеленая. В следующий раз поедем в Финляндию. Хельсинки, Турку, Йеллопукки…

– Пап, а что это? – благоговейно спросила Поля, подсаживаясь ближе к отцу.

– Йеллопукки – это Дед Мороз по-фински, – пояснил Алексей. – Подставляй бокал…

– Леша! – протестующе закричала Нелли.

– Да я ей всего один глоток…

– Мне тоже символически, – просипел Герман, с отвращением глядя на пенящееся шампанское.

– Я бы не в Финляндию хотела, а куда-нибудь к морю… – мечтательно произнесла Нелли. – Так надоела эта зима!

– Поедем. Уже скоро, наверное… – успокаивающе произнес Алексей. – Как вам перспектива оказаться в Таиланде?

– О-о!.. – восторженно закатила глаза Поля.

Герман во время разговора внимательно рассматривал вилку. Ему тоже до смерти хотелось побывать в какой-нибудь экзотической стране, но он хорошо знал, что даже родственные благодеяния имеют свои пределы.

В двенадцать они поздравили друг друга. Нелли подарила дочери янтарные серьги, мужу – серебряную папиросницу, а двоюродному брату – заколку для галстука.