- -
- 100%
- +
© Лисëна Тропинина, 2026
ISBN 978-5-0071-4796-5 (т. 1)
ISBN 978-5-0071-4797-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1. Красный лифчик
Дарья Власова вошла в офис в шесть тридцать утра — на два часа раньше обычного. Не потому, что было много работы, хотя работы всегда было много. Просто ей нужно было побыть здесь одной, в тишине, пока не пришёл он. Пока не захлопнулась дверь его кабинета, пока не зазвонил телефон, пока мир не начал вращаться вокруг Владимира Соловьёва с привычной скоростью, от которой кружилась голова.
Ночь была длинной. Даша почти не спала — впрочем, как и предыдущая, и та, что перед ней. В три часа утра ей позвонил пиарщик Вовы, Левон, и голосом человека, который тоже не спал вторые сутки, сообщил, что Владимира сфотографировали на вечеринке в «Гаване» в компании некоей дамы, которая оказалась замужем за депутата. Фотографии уже гуляли в телеграм-каналах, и нужно было срочно придумывать легенду. Даша села на кровати, открыла ноутбук и начала писать: «Владимир Соловьёв провёл вечер в кругу друзей и коллег…» — стёрла. «Предприниматель Владимир Соловьёв посетил благотворительный вечер…» — стёрла. Стерла, потому что ложь, даже отполированная до блеска, оставалась ложью. А Даша устала лгать.
В четвёртом часу она позвонила Левону обратно и сказала: «Не комментируем. Пусть сами придумывают, что хотят. Нам безразлично». Левон замолчал, потом осторожно спросил: «Даша, ты в порядке?» Она ответила: «Да, Левон. Я в порядке. Я просто больше не хочу быть пожарной». Он не понял. Это было нормально — мало кто понимал.
Потом был звонок от водителя в пять утра: «Дарья Сергеевна, Владимир попросил машину к девяти, но в его графике нет выезда до обеда. Что мне делать?» Она ответила: «Жди, как обычно. Может, передумает. Может, захочет просто покататься». Водитель вздохнул — он давно привык к тому, что у Соловьёва планы меняются пять раз до завтрака.
В шесть Даша лежала в темноте и смотрела в потолок. На тумбочке лежал телефон, экран которого светился от уведомлений: семь непрочитанных сообщений, два пропущенных звонка, одно напоминание о встрече, которую она сама же и поставила. Она не стала их читать. Вместо этого встала, приняла душ, оделась, выпила чай — не кофе, потому что от кофе в последнее время начало ныть под рёбрами, — и поехала в офис.
Москва в шесть утра была почти красивой: серое небо ещё не успело стать тревожным, улицы были пусты, и город выглядел так, будто задержал дыхание перед очередным днём. Даша смотрела в окно такси и думала о том, как странно устроена жизнь: пять лет назад она пришла в этот офис как помощница, полная амбиций и надежд, а теперь уходит из него как человек, который устал больше, чем хотел бы признать.
Здание на Садовом-Кольце стояло тихо, как всегда в этот час. Охранник у входа кивнул Даше — он знал её в лицо, потому что она приходила раньше всех и уходила позже всех, и иногда он думал, что она живёт здесь, просто переодевается по утрам в лифте. Даша улыбнулась ему и прошла к лифтам.
На этаже было пусто. Кондиционер уже гудел, но свет в коридорах ещё не горел — его включали в семь, по расписанию. Даша шла в темноте, чувствуя под ногами мягкий ковролин, и этот путь казался ей чем-то вроде ритуала: каждый шаг — это ещё одна минута тишины, ещё одна секунда, когда она принадлежит только себе.
Она открыла дверь своего кабинета, щёлкнула выключателем. Свет вспыхнул ровно, без мерцания. Всё стояло на своих местах: три монитора, стопка папок с пометками, кружка с надписью «Лучший помощник года» (подарок от отдела маркетинга, вручённый в тот год, когда она ещё радовалась таким вещам), и на краю стола — небольшая шкатулка из тёмного дерева. Даша открыла её, достала сердолик — простой, оранжево-розовый, с гладкими гранями. Камень был тёплым, будто хранил в себе чужое тепло. Она покатала его в ладони, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Потом ещё один. И ещё.
Этот камень она нашла три года назад, на берегу моря, во время единственного отпуска, который позволила себе за все пять лет работы. Тогда она думала, что отдыхает. Теперь понимала: она уже тогда искала повод уйти. Просто не знала ещё, как это сделать.
Даша положила сердолик обратно в шкатулку, села за стол и включила компьютер. Пока тот загружался, она достала блокнот, в котором вела личные записи, — не рабочий, а свой, с обложкой цвета топлёного молока, и перелистнула на последнюю страницу. Там, аккуратным почерком, было написано: «Д Reasons to Go» — «Причины уйти». Список занимал три страницы. Последняя запись, датированная прошлым вторником, гласила: «Вова забыл, что я человек, а не приложение „Решить всё“». Перед этим: «Четвёртый чужой лифчик за месяц. Я уже не считаю». Перед этим: «Звонок в три ночи: „Даш, я не знаю, где я. Приезжай“. Я приехала. Он даже не поблагодарил».
Даша перечитала список, закрыла блокнот и подумала: «Хватит. Сегодня я ему скажу».
На экране появилась заставка, потом рабочий стол. Она открыла папку с названием «Увольнение», которую создала три месяца назад, в тот день, когда поняла, что больше не может. Внутри лежал один документ: «Заявление_Власова_увольнение.docx». Она открыла его. Текст был сухим, как положено: «Прошу уволить меня по собственному желанию с…» Дальше стояла дата, которую она каждый раз стирала и не решалась вписать. Сегодня она вписала. Сегодня она допишет.
Пальцы легли на клавиши, и слова стали появляться на экране — медленно, будто нехотя, будто каждое из них нужно было уговаривать: «Прошу уволить меня по собственному желанию с 1 октября. Оснований для досрочного расторжения договора не имею. Претензий к работодателю не имею». Слова ложились на экран, как кирпичи в стену. Стена получалась ровной, но Даше казалось, что она строит её не для того, чтобы защититься, а чтобы обозначить границу: вот здесь заканчивается её ответственность, вот здесь начинается её жизнь.
Закончив, она перечитала текст. Он звучал официально, отстранённо, будто писал кто-то другой. Но подпись должна была быть её. Даша взяла ручку, вывела на бумаге свою фамилию, поставила дату. Потом положила лист на край стола — так, чтобы он был виден, но не бросался в глаза. Как будто давала себе ещё немного времени, чтобы привыкнуть к этой мысли.
Она откинулась в кресле и закрыла глаза. Пять лет. Пять лет она была здесь, в этом офисе, рядом с ним. Пять лет она знала, где лежат все запасные ключи, все пароли, все оправдания. Помнила дни рождения всех его бывших, потому что именно ей приходилось отвечать на поздравления. Знала, какой кофе он пьёт в плохом настроении, какой маршрут выбирает, когда хочет сбежать от реальности, и какие слова лучше не произносить, если он на грани. Она столько всего держала, что иногда казалось, будто если она хоть на секунду разожмёт руки, всё рухнет.
Она вспомнила свой первый день. Ей было двадцать три, она только закончила магистратуру и думала, что ей повезло: помощница генерального директора крупной компании, зарплата, от которой у подруг отвисали челюсти, офис с видом на Садовое, свой кабинет, свой график. Она не знала тогда, что «свой график» означает «его график», что «свой кабинет» означает «бunker рядом с его кабинетом», а «помощница» — это человек, который всё решает, но ничего не решает.
Первый месяц она думала: это временно. Полгода — это опыт. Год — это карьера. Два года — это уже привычка. Три — это зависимость. Четыре — это страх. Пять — это усталость, которая стала частью тела, как будто у неё внутри выросла вторая кость, и эта кость состояла из чужих проблем.
Но были и хорошие моменты. Да, были. Когда Вова впервые доверил ей переговоры с корейцами и не вмешивался ни разу. Когда он прислал ей цветы на день рождения с запиской: «Без тебя я бы развалился. Спасибо, что держишь». Когда он заболел — по-настоящему, с температурой под сорок, — и она сидела у его кровати, меняла полотенца, варила куриный бульон, а он, бредя в полусне, сказал: «Даш, не уходи. Пожалуйста». И она не ушла.
Эти моменты она тоже держала в памяти, как камни на полке: тёплые, гладкие, они грели ладонь, когда становилось совсем тяжело. Но lately она ловила себя на том, что всё чаще вспоминает не тёплые, а холодные моменты. Не благодарность, а небрежность. Не доверие, а привычку. Не «спасибо», а «где мой кофе».
Даша открыла глаза. За окном начинался рассвет — бледный, неуверенный, как будто солнце тоже не было уверено, что хочет вставать. Она смотрела на город, который просыпался медленно, неохотно, и думала: «Я как этот город. Каждый день начинаю сначала, каждый день делаю вид, что всё в порядке. Но сегодня всё будет иначе».
В семь часов на этаже стало оживать. Пришла Людмила, секретарша на ресепшн, — крупная, спокойная женщина с тёплыми глазами и голосом, который не повышался ни при каких обстоятельствах. Даша услышала, как та поставила чайник, открыла жалюзи, включила музыку — тихо, почти неслышно, как фоновый шум для тех, кто приходит первым.
— Доброе утро, Дарья Сергеевна, — сказала Людмила, заглянув в кабинет. — Кофе?
— Спасибо, Люда. Только чай, если можно.
— Опять не спали? — Людмила посмотрела на неё с тем мягким сочувствием, которое не требует объяснений.
— Оптимизма ради скажу «спала». Но это будет неправдой.
Людмила покачала головой и ушла на ресепшн. Даша слышала, как она тихо напевает что-то старое, забытое — может, из кино, может, из юности. Этот звук был таким мирным, таким домашним, что Даша на секунду позволила себе расслабиться. Просто секунду.
В половину восьмого стали приходить другие сотрудники: сначала бухгалтерия, потом юристы, потом маркетинг. Офис наполнился привычным гулом: шаги, голоса, звонки, смех у кулера. Даша слушала этот шум и думала, что он похож на шум моря: если долго живёшь рядом, перестаёшь замечать. Но стоит уехать — и не можешь заснуть без него.
Вова пришёл в восемь тридцать, как всегда, — будто приносил с собой немного ветра и света. В дорогом костюме, с чуть расстёгнутой верхней пуговицей, он выглядел так, словно только что сошёл с обложки, но при этом оставался каким-то до обидного живым — не статуей, а человеком, который вечно куда-то опаздывает и всё равно успевает. Он прошёл через приёмную, бросил Люде: «Доброе утро, кофе мне, пожалуйста», кивнул Даше через открытую дверь и направился к своему кабинету.
— Доброе утро, Даш, — бросил он привычно, даже не глядя на неё.
— Доброе, — ответила она тихо.
Вова прошёл мимо, и за ним остался шлейф дорогого одеколона и чего-то ещё — неуловимого, что всегда заставляло Дашу задержать дыхание. Она никогда не признавалась себе, что именно. Но сегодня это не имело значения. Сегодня она скажет. Сегодня всё решится.
Она взяла со стола заявление, разгладила его ладонью и встала. Ноги были ватными, но она заставила себя идти. Два шага до его двери. Один стук.
— Да? — донеслось из-за двери.
Даша вошла. Вова уже сидел за столом, листая планшет. На его лице была та привычная полуулыбка, которая означала: «Я тебя вижу, но мир интереснее». Кабинет был большим, светлым, с окнами на три стороны. На стенах — фотографии с премиями, наградами, рукопожатиями. На полке — стопка книг, которые он никогда не читал, но которые выглядели солидно. На подоконнике — кактус, подаренный Дашей три года назад, единственное живое существо, которое Вова умудрялся не загубить.
— Вова, мне нужно с тобой поговорить. Это важно.
Он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то вроде любопытства. Даша редко говорила «это важно» — обычно она просто приносила проблему с готовым решением, и ему оставалось только кивнуть.
— Слушаю.
Даша положила заявление на стол перед ним. Он взял лист, пробежал глазами, и на его лице ничего не отразилось. Ни удивления, ни огорчения, ни страха. Ничего. Будто она подала ему не заявление об увольнении, а счёт за электроэнергию.
— Что это?
— Заявление. По собственному. С первого октября.
Вова посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что Даша не успела разобрать. Может, растерянность. Может, раздражение. Может, просто утренняя сонливость, которая ещё не отпустила.
— Даш, у нас через неделю Дубай. Ты сама всё готовила. Презентация, перелёт, встречи. Не время для шуток.
— Я не шучу.
— Ну перестань. Ты что, из-за вчерашнего? Левон мне рассказывал, ты ночью не спала. Я понимаю, это был напряжённый день, но…
— Вова, это не из-за вчерашнего. Это из-за всех дней.
Он замолчал. Посмотрел на неё, потом на заявление, потом снова на неё. Даша ждала, что он скажет что-то ещё: попросит остаться, пообещает измениться, хоть что-нибудь. Но он просто вернул лист на стол, встал, одёрнул пиджак и сказал:
— Мы обсудим это после Дубая. А пока — у меня через час переговоры с японцами. Мне нужен отчёт по третьему кварталу и обновлённый график встреч.
И ушёл. Точнее, не ушёл, а просто отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Даша стояла в его кабинете с заявлением в руке, и ей казалось, что она только что говорила со стеной. Не с человеком, а со стеной, красивой, дорогой, с видом на Москву, но стеной.
Она вышла, тихо закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В коридоре было пусто. Кондиционер гудел. Где-то вдалеке звенел телефон. Даша закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Потом открыла глаза, вернулась к себе, положила заявление обратно в ящик и подумала: «Он не услышал. Он просто не услышал».
И это было хуже всего. Не его гнев, не его безразличие, а вот это: он даже не посчитал нужным отреагировать. Будто её слова были слишком мелкими, чтобы тратить на них время. Будто она была функцией, которая не может исчезнуть, потому что без неё система не работает. Но и не функцией, которую нужно ценить, потому что функции не ценят. Ими пользуются.
Даша села за стол, открыла отчёт по третьему кварталу и начала работать. Привычно, механически, как делала это последние пять лет. Цифры складывались в таблицы, таблицы — в графики, графики — в презентации. Она работала быстро и точно, и ни один человек в этом здании не заметил бы, что внутри у неё что-то надломилось. Потому что Даша давно научилась держать это внутри. Держать так крепко, что никто, кроме неё, не знал, сколько тяжестей она несёт.
День шёл своим чередом. Переговоры с японцами, обед с юристами, звонок от Левона («Даш, они всё-таки опубликовали фото, но мы решили не комментировать, спасибо тебе, ты была права»), ещё одни переговоры, потом совещание по бюджету. Даша присутствовала на всём, конспектировала, раздавала указания, проверяла документы. Вова был как всегда: громкий, обаятельный, убедительный. Ни разу не посмотрел на неё так, чтобы она поняла: он помнит утренний разговор. Ни разу не упомянул. Будто его и не было.
В три часа дня Даша обнаружила в мусорном ведре у своего стола ярко-красный бюстгальтер. Она не знала, откуда он взялся: может, со вчерашней вечеринки, может, с позавчерашней. Она давно перестала удивляться. Просто достала из-под стола специальный пакет, в который складывала такие «сувениры», и бросила его туда. Потом завязала пакет и выбросила в большой мусорный бак у выхода. Руки немного дрожали, но лицо оставалось спокойным.
Людмила, которая видела это из-за своего стола на ресепшн, тихо сказала:
— Дарья Сергеевна, может, вам лучше отдохнуть? Вы бледная.
— Спасибо, Люда. Я в порядке.
— Вы всегда говорите «в порядке».
— Потому что это правда. Я в порядке. Я в порядке. Я в порядке.
Людмила посмотрела на неё тем взглядом, которым смотрят на человека, который говорит «в порядке», но все видят, что это не так. Но не стала настаивать. Она знала Дашу достаточно хорошо, чтобы понимать: давить на неё бесполезно. Она сама всё решит. Когда решит.
Остаток дня прошёл спокойно. Вова уехал в четыре, бросив на ходу: «Даш, завтра к десяти, у нас встреча с инвесторами из Лондона. Подготовь материалы». Даша кивнула. Он ушёл, и в офисе стало тише. Она доделала отчёт, разослала письма, проверила график на завтра и около шести начала собираться.
В кабинете горела тёплая лампа на столе, за окном темнело. Москва зажигала огни — один за другим, будто ставила точки в конце длинных, утомлённых предложений. Даша стояла у окна и смотрела на город, который засыпал и просыпался одновременно: одни ехали домой, другие — на работу, третьи просто ехали, потому что надо было куда-то ехать.
Она достала из шкатулки сердолик, покатала в ладони. Камень был тёплым. Она подумала: «Завтра я снова приду в шесть тридцать. И снова скажу. И снова он не услышит. И снова я буду держать. И снова…»
Нет. Не снова.
Даша сжала камень в кулаке, потом разжала пальцы и посмотрела на него. Оранжево-розовый, гладкий, с одной стороны — чуть шершавый, будто с трещинкой. Маленький, но тёплый. Как надежда, которую носишь в кармане, не доставая, потому что боишься, что она остынет.
Она положила камень обратно, закрыла шкатулку, выключила монитор, надела пальто. В коридоре было тихо: большинство сотрудников уже разошлись, только у ресепшн Людмила собирала свои вещи, готовясь уходить.
— Спокойной ночи, Люда.
— Спокойной ночи, Дарья Сергеевна. И… вы бы поспали сегодня. Правда.
— Постараюсь.
Даша шла по пустому коридору к лифтам, и её шаги гулко отдавались в тишине. День был длинным, но спокойным. Степенным, как она хотела. Без бурь, без криков, без драмы. Просто рабочий день, один из тысяч. Она думала, что завтра будет так же: она придёт пораньше, посидит в тишине, приготовится к разговору, и, может быть, в этот раз он услышит.
Лифт позвонил, двери открылись. Даша сделала шаг вперёд.
И в этот момент из-за двери входной группы, у самого ресепшн, раздался звук, от которого она остановилась как вкопанная. Голос. Женский. Громкий. Пронзительный. Такой, от которого вздрагиваешь и оборачиваешься, потому что в нём — не просто злость, а что-то большее: отчаяние, перешедшее в ярость, или ярость, прикрывающая отчаяние. Голос нарастал, приближался, и в нём звучала такая сила, будто кто-то ворвался в их тихий, размеренный мир, не постучавшись.
Людмила, уже надевшая пальто, замерла у ресепшн. Её рука зависла в воздухе — она тянулась к выключателю. Лицо у неё стало таким, каким Даша никогда его не видела: не испуганным, а настороженным, как у человека, который слышит сигнал тревоги и не знает ещё, откуда он.
Даша обернулась. В коридоре, у входа на этаж, стояла женщина, которую она никогда раньше не видела. Высокая, в тёмном пальто, с волосами, которые когда-то были уложены, а теперь растрепались, будто она бежала. Лицо красивое, но искажённое — от злости, от боли, от чего-то ещё, что Даша не успела разобрать. Женщина не видела Дашу, не видела Людмилу, не видела никого. Она просто шла вперёд, и её голос заполнял коридор, как вода заполняет пустую комнату: неотвратимо, быстро, не оставляя места ни для чего другого.
Даша стояла у лифта, и двери уже начали закрываться. Она могла войти в кабину, нажать кнопку, уехать. Уехать домой, лечь спать, завтра прийти пораньше и снова попытаться сказать Вове то, что он не захотел услышать утром.
Но что-то заставило её остановиться. Положить руку на закрывающуюся дверь лифта. Сделать шаг назад. Развернуться.
День, который начался так спокойно и степенно, только что перестал быть таким. И Даша, которая думала, что самое тяжёлое в её жизни — это заявление об увольнении, которое никто не прочитал, ещё не знала, что настоящее — только начинается.
Глава 2. Когда мир становиться слишком
Вова пришёл в восемь тридцать, как всегда, — будто принёс с собой немного ветра. Бросил Людмиле: «Доброе, кофе мне, пожалуйста», кивнул Даше через открытую дверь и скрылся в своём кабинете. Даша слышала, как за ним щёлкнул замок, — он всегда запирался на первые полчаса, «чтобы войти в режим», как он это называл. На самом деле просто листал новости и пил кофе, но никому не говорил.
Даша сидела за своим столом и работала. Утро было обычным: отчёт по третьему кварталу, график встреч, уточнения по дубайской поездке. За окном Москва привычно гудела, солнце стояло высоко, и в его свете здание напротив казалось золотым. Ничто не предвещало.
Маргарита появилась в десять сорок.
Даша услышала её раньше, чем увидела. Сначала — звук каблуков по мрамору холла: быстрый, сердитый, как телеграфная морзянка. Потом — голос, высокий, звенящий, с той особенной интонацией, которая бывает у людей, привыкших к вниманию и не просящих, а требующих его. И наконец — тихий, почти беззвучный шорох маленьких ног, которые семенили за каблуками, стараясь не отставать.
— Мне нужен Соловьёв! Сейчас! Не через пять минут, не после вашего кофе, а сейчас!
Людмила подняла голову от монитора. За три года на этом посту она повидала многое: бывшие жёны, обманутые инвесторы, журналисты с камерами, конкуренты с исками. Но голос, который сейчас заполнял холл, был другим. Не злостью — цельностью. Человек с таким голосом пришёл не жаловаться. Он пришёл брать.
— Доброе утро. Представьтесь, пожалуйста. У вас есть запись?
— Какая запись?! Вы что, не понимаете, кто я?! Я — Маргарита Левицкая! Я…
— Маргарита Сергеевна, я вас помню, — Людмила произнесла это ровно, без вопроса, как констатируя факт. Она действительно помнила — фотографии в светской хронике, вечеринки, бриллианты. — Но без записи я не могу вас пропустить. Владимир Николаевич на месте, но он просил не беспокоить до обеда.
— Не беспокоить?! — Рита шагнула к стойке, и от неё пахнуло дорогими духами и чем-то ещё — отчаянием, которое она пыталась упаковать в гнев, как упаковывают осколки в бумагу, чтобы не звенели. — Вы что, не слышите? Мне нужно к нему! Прямо сейчас! И не вам решать, кого пускать, а кого нет. Вы — секретарша. Ваша работа — кофе и календарь. А я…
— Я прошу вас не повышать голос, — Людмила не отступила. Она стояла за стойкой, высокая, спокойная, и в её голосе не было ни страха, ни уступки. — В здании работают люди. Если вы хотите встретиться с Владимиром Николаевичем, я могу записать вас на…
— Записать?! Меня?! Да он сам…
— Маргарита, хватит.
Даша вышла из коридора и встала рядом с Людмилой. Не между ней и Ритой — именно рядом, плечом к плечу, как встают рядом с теми, кого защищают. Голос её был тихим, но в этой тишине было столько веса, что Рита на секунду замолчала.
— Людмила делает свою работу. И делает её хорошо. Если у тебя есть к Владимиру дело — я провожу тебя. Но орать на людей, которые ни в чём не виноваты, не нужно.
Рита повернулась к ней, и Даша впервые увидела её вблизи. Маргарита Левицкая была красивой — не той тихой красотой, которая греет, а яркой, режущей, от которой трудно отвести глаза. Тёмные волосы, уложенные в идеальную волну. Скулы, очерченные так, будто их рисовал художник. Зелёные глаза, в которых сейчас полыхал огонь, но если присмотреться, за огнём стояла тень — усталости, возраста, страха. Ей было тридцать шесть, может, чуть больше, и она выглядела так, как выглядят женщины, которые всю жизнь держали форму и вдруг почувствовали, что форма начинает сдавать.
— А, вот и ты, — Рита усмехнулась, но усмешка вышла кривой, как дверь, которую повело. — Помощница. Та самая, которая всё знает и ничего не говорит. Идеальная. Вову от всего бережёшь, как мамочка.
— Я не берегу. Я работаю. И прямо сейчас я предлагаю тебе пройти к нему, пока он ещё на месте. Или ты хочешь продолжать ругаться с охраной?
Рита посмотрела на неё, потом на Людмилу, потом снова на Дашу. И в её взгляде мелькнуло что-то, чего Даша не ожидала: не злость, не высокомерие, а отчаянная, почти детская решимость человека, который знает, что у него один выстрел.
— Ладно. Веди.
Даша кивнула Людмиле. Та чуть прикрыла глаза — мол, «спасибо, что пришла» — и вернулась к своему монитору. Даша повела Маргариту по коридору. И только тогда, когда они свернули за угол, увидела то, что стояло позади Риты всё это время.
Маленькая девочка. Лет семи. Может, чуть меньше. Она стояла у стены, прижавшись к ней спиной, как будто хотела стать частью этой стены, стать невидимой, исчезнуть. В руках она держала потрёпанного плюшевого зайца — серого, с оторванным ухом, которое было пришито грубыми нитками, будто кто-то пытался его спасти, но не знал как. Девочка прижимала зайца к себе так крепко, что пальцы побелели. И смотрела не на мать, не на Дашу, не на Людмилу — а в пол. С тем особенным, слишком взрослым взглядом, который бывает у детей, давно научившихся не вмешиваться, когда взрослые кричат. Взглядом, который говорит: «Я тут, но меня нет. Я жду, когда это закончится».