Искусство миротворца. Книга первая

Эпиграф

Придвинул к себе стеклянную баночку, наполненную чернилами лазурного глубоководного осьминога. Цена такого сосуда — целое состояние. При попадании лучиков света чернила переливаются темно-изумрудным цветом, а буквы, написанные ими, не смыть даже морской водой. Но ценились они в первую очередь за другое: неважно, на каком языке напишу текст — читающий будет видеть на листке символы и слова на том языке, на котором он думает, и смысл слов будет понятен читателю.

Конечно, продав эту волшебную жидкость, можно купить несколько бочек обычных чернил, а на сдачу жить пару лет беззаботной жизнью в большом городе, при этом покупать каждую неделю новый наряд. Заманчиво... Но нет. Прогнав навязчивые мысли и откупорив драгоценную склянку, взяв в руку перо с металлическим наконечником, я задумался. С чего же начать повествование? Сразу заинтересовать читателя захватывающим сюжетом или потихоньку вводить в суть происходящего в былые времена? Немного поразмыслив и покопавшись в стопке листов с заметками, наблюдениями и историями, я понял, что нужно начинать с того момента, когда осознал, кто я.

Глава 1. «Кем не хочу быть»

Обхватил рукоять кинжала, да так сильно, что пальцы побелели от усилия. Лезвие, пронзившее глаз существа, рывком вышло из глазницы.

Передо мной лежала помесь человекоподобной ящерицы, лягушки и… рыбы что ли.

Голова у твари была большая, непропорциональная телу, как и короткая, но широкая шея, редко усыпанная крупной чешуёй.

А вот тело худощаво и горбато настолько, что некоторые позвонки в виде тупых шипов возвышались над головой. Руки вытянуты почти до стоп, так как ноги были короткие и кривые. И всю эту нелепость создания завершал небольшой хвост, даже хвостик.

— А что делать дальше? — произнес я шёпотом, на сбитом дыхании, осматривая тёмное помещение.

Ответа не послышалось, что не могло не радовать: в этом сливном подвале, надеюсь, больше никого нет, кроме меня и вот этой страшной туши.

В углу тускло горел факел, вылетевший из руки во время сражения. Огонь его мерцал, испуская мелкие искорки, будто вот-вот погаснет.

Рядом с факелом лежал разорванный бумажный пакет с жареным хворостом, который я взял с собой, чтобы перекусить. Из-за дырки в пакете часть выпечки высыпалась и была раздавлена, так и не дождавшись, пока я её попробую.

С другой стороны комнаты, через небольшую сливную решётку в потолке, ведущую на уличную мостовую, проникал свет. Лучи солнца, проходя через прутья решётки, падали косыми линиями на середину подвала, разрезая темноту и немного освещая пространство вокруг.

Оглядевшись по сторонам и ещё раз убедившись, что опасности поблизости нет, я присел на корточки, чтобы получше разглядеть того, кто недавно хотел перекусить мной.

«Да, на человека оно абсолютно не похоже», — подумал я, рассматривая морду, усыпанную маленькими кожистыми отростками.

Широкая пасть неестественно перекосилась, обнажив длинные тонкие клыки, выстроенные в один ряд, явно предназначенные намертво удерживать жертву и не отпускать, пока та не истечёт кровью.

Глаза, а точнее один оставшийся глаз как будто продолжал следить за мной. Чувствовалось, что оно пытается вновь заговорить.

Да! Эта тварь могла говорить как человек. Мне это не показалось: я чётко слышал слова. Голос ещё такой звонкий, как у подростка. Меня это ввело в ужас, и даже не пойму, как я умудрился нанести удар, при этом попасть в уязвимое место.

А вот отскочить в сторону от падающего противника не успел и оказался под ним. Падая, больно ударился головой о каменный пол и ненадолго потерял сознание.

Когда я пришёл в себя, мне потребовалось некоторое время, чтобы освободиться от этого зубастого существа, частично лежавшего на мне. К тому же, я был покрыт слизью, которая продолжала вытекать откуда-то, покрывая как меня, так и существо, а также заливая пол вокруг. Складывалось ощущение, что вся туша выделяет эту вязкую субстанцию.

— А-а-а, — вырвавшийся из моего рта крик отозвался глухим эхом. Я согнулся пополам от спазма в животе. Последовавший за ним рвотный рефлекс продолжался недолго. К моей радости, ел я ещё вчера утром, хотя перед сном меня поили отваром. Точнее сказать, вливали какую-то лечебную гадость, но всё равно желудок был пуст, о чём регулярно сообщал, издавая утробные звуки.

Откашлявшись и глубоко вздохнув, понял, что смрадом несло от каждого сантиметра этих канализационных туннелей. Возможно, этот запах исходил от разлагающегося ещё при жизни тела местного жителя, которого я и разглядывал при плохом освещении. И, как говорит мой отец, больше не проявляющего признаков открытой враждебности. Да и скрытой враждебности тоже, честно говоря. Только если оно не собиралось убить меня своей вонью.

Поднёс запястье к лицу, пытаясь закрыть нос рукавом, в надежде хоть как-то приглушить едкий запах.

«Как же я до этого докатился?» — спросил сам себя. Стою на коленях, трясусь от страха в сливной яме, весь измазанный в соплях или в чём-то похожем. А передо мной… даже не знаю, кто или что. Мысли судорожно сменялись, вытесняя друг друга, как будто соревновались между собой за место в моей голове.

Вот про это мне рассказывал мой ненавистный дядя, который и послал меня сюда. «Люди в стрессовых ситуациях склонны впадать в панику и отчаяние», — говорил он.

Судя по всему, у меня всё и сразу, ещё и голова болит от падения.

Нужно успокоиться, а то просто потеряю сознание, как вчера.

Закрыв глаза, попытался подумать о чём-то отстраненном. Стал вспоминать приятное и спокойное место. И тут время будто остановилось, секунды превратились в минуты, а воспоминания хлынули потоком, унося меня от реальности.

Вспомнил... как беззаботно просыпался в тёплой кровати родного дома. Точнее, на чердаке дома.

До окончания школы я жил с родителями на верхнем этаже трёхэтажного каменного здания, на крыше которого была смотровая башенка. Спальня родителей, кухонька и моя комната на чердаке, как раз в этой башенке. Такая привилегия с личным выходом на крышу была у старшего патрульного отряда, кем и был раньше мой отец.

Позже смотровые башни на зданиях упразднили. То ли из-за плотной застройки в городе, то ли из-за уменьшения уровня преступности, и их отдали в личное пользование жильцам.

Когда мне было шесть лет, мы на общем семейном собрании решили сделать из башни мою комнату. Как я радовался этому, прыгал и кричал!

Сама квартирка не велика, но зато дом находится в центре столицы под названием Леоран. Из окна в кухне видны дворцовые стены, а из спальни родителей можно увидеть часть центральной городской площади.

Моя же комната в виде небольшой круглой башни с тремя высокими окнами открывала круговой обзор на город. В основном — на красные крыши ближайших домов, но если встать на подоконник у северного окна и приподняться на цыпочки, то за дворцовыми стенами можно разглядеть часть витражей правительственной приемной в самом дворце.

Одна мысль о том, какие важные вопросы нашей страны могут решаться там, будоражила меня так сильно, что по вечерам я долго не мог заснуть.

Бывало, ворочался в кровати, фантазируя, например, как во дворце издают указ о награждении всех учащихся школы. В основном класс, где учился я, а лучше — исключительно меня за победу над большим грозным демоном и, конечно же, за защиту всего человечества от неминуемой гибели.

Подробно представлял, как все вокруг смотрят на меня, открыв рты, а особенно Ариена, да и Харина тоже. Это мои одноклассницы.

Такие фантазии были лет до десяти. После я чаще любовался закатами, порой забывая делать домашние задания. Садился на подоконник и наблюдал, как столица готовится ко сну на фоне алого свечения небес.

От таких наблюдений иногда была и польза. Заприметив дым в какой-нибудь части города, я тут же нёсся с громким топотом вниз по лестнице к отцу с докладом о возгорании, за что получал поощрение в виде внеочередной печеньки, которую можно было съесть, не дожидаясь ужина.

Отец говорил, что это может быть пожар или, возможно, нападение демонов. В любом случае, произошла беда и там нужна его помощь.

В тринадцать лет я понял, что мои доклады уже не нужны, хотя за них всё так же исправно давали вознаграждение. Причина бесполезности была в изобретении импульсных сигнальных станций.

Это несколько устройств, связанных между собой тонкими, похожими на веревку, железками, которые стали называть проводами. Они протянуты во всех районах.

Если что-то случалось на одном краю города, то через несколько минут об этом происшествии знали все военные и блюстители правопорядка.

Нередко к нам в дверь стучал запыхавшийся человек, тараторя о случившимся, будь то пожар или массовая драка. Выслушав, отец поспешно одевался и уходил на работу.

Помню даже, как спросил у мамы, почему этому человеку не дали печенье: он ведь сообщил новость раньше меня. На это она ответила: парень, заходивший к нам, уже взрослый, и ему не полагается печенье раньше ужина. Хоть она после этих слов засмеялась, сказав, что шутит, мной они были восприняты всерьёз. Свои редкие доклады я не прекратил, но вот печенье перестал брать, даже если настаивали. «Я же не ребёнок, в свои-то тринадцать лет!» — говорил я про себя в те годы.

В старших классах потерял интерес к военной тематике и пожарной обстановке. Не было времени смотреть ни на дворец, ни на закаты. Всё свободное время уходило на написание различных школьных журналов, плакатов или просто переписывание текста в разных стилях: одна строчка с крючками, другая — с завитушками. В написание строки заключал намного больше смысла, чем там было на самом деле.

Слова, наполненные гневом, писал чётким начертанием, почти без наклона. Слова любви же писались плавными линиями, нередко украшались выносами за строку, как бы подчеркивая порыв чувств, а лёгкий наклон слов показывал, как строки льются из сердца небольшой струйкой, падая на лист бумаги.

Почерк стал для меня отражением смысла, страстью, которую не понимали другие люди, читавшие мои тексты.

Взяв кисть в руки, в первую очередь думал о том, как будет написан текст и в каком тоне, а лишь потом — о его содержании.

Наяву я представлял текстуру бумаги и запах чернил, как плавным движением пальцев, держащих кисть, чуть касаясь холста, оставляю след на века.

Вспомнив всё это, почувствовал, как моё дыхание стало глубоким и ровным, сердце успокоилось и вновь начало отбивать в груди привычный ритм.

Открыв глаза и уже не обращая внимания на вонь, слизь, залившую весь пол, и на тело существа — встал. Подошёл к стенке и посмотрел вверх, запрокинув голову. Через решётку в потолке увидел часть крыши и чистое синее небо.

Своим решением, возможно, расстрою родителей, особенно папу, и подведу дядю. Но сейчас я точно понял, кем не хочу быть и чего больше делать не буду никогда. Мои руки предназначены передавать информацию с помощью текста и создания вензелей, а не лазить по канализациям и забирать жизни, пускай даже страшных существ.

«Где грань между существами и людьми, если даже зубастая ящерица может заговорить как человек? — снова спросил сам себя и тут же предположил. — Следующими могут заговорить корова или гусь…».

Глава 2. Воспоминания I. «Приговор судьбы»

Четыре месяца назад.

Потирая глаза после сна, я не спеша спускался по винтовой лестнице, ведущей меня каждое утро в кухню на завтрак.

Только вот сегодня впервые спускался, став взрослым. Официально взрослым! Так как вчера окончил школу, сдав выпускные экзамены. А сегодня ждал письмо — в нём будет указано, куда меня распределили для обучения. И специальность, по которой буду работать после этого самого обучения.

По закону нашей страны каждому жителю предоставляется абсолютно бесплатное обучение с дальнейшим трудоустройством. Выбор осуществляется на основе результатов школьных экзаменов.

По итогам экзаменов вначале идёт отбор лучших учеников для обучения в учреждениях, готовящих выпускников. Затем их принимали на работу в военные государственные службы: в элитную гвардию, охрану главного дворца. Далее набирали учеников по убыванию престижности для последующей работы: в городской администрации, различных торговых и ремесленных гильдиях.

Заканчивается отбор приёмом в гильдию чистоты, то есть работников сточных каналов и отхожих мест. Что это самая непопулярная гильдия, думаю, объяснять не надо...

Если кому-то предложенное обучение не по нраву, можно от него отказаться и выбрать другое по собственному желанию, но тогда выпускнику не гарантируется трудоустройство по специальности, да и оплачивать обучение придётся из собственного кармана. А это настолько дорого, что даже семье со средним доходом и одним ребёнком не потянуть.

Кстати, такой была и наша семья. Отец работал всё так же в городской охране, но уже начальником патрульных отрядов. Почётная и уважаемая должность. Мама работала младшей медсестрой в госпитале. Должность невысокая, но это был дворцовый госпиталь, что означало престиж и достойную оплату.

В общем, семья считалась военной. Но, как упоминал раньше, я к военным темам был холоден.

Так вот, спустившись на кухню, я увидел отца, сидевшего на диванчике и тщательно, с усердием натиравшего до блеска дедушкин боевой арбалет. Отец всегда его чистил, когда волновался, хоть и не признавался в этом.

— Доброе утро, завтрак на столе, — произнёс, не поднимая голову, отец.

«Ох, как волнуется! Вот только за меня или за арбалет?» — с усмешкой подумал я.

Дело в том, что ради безопасности важных чинов, гуляющих по городу, арбалет дома мог хранить только военный. И если такого статуса не будет у меня, то после того, как отец закончит службу по возрасту, стрелковое оружие необходимо будет сдать оружейнику или сломать, чтобы у него сменился статус с боевого арбалета на сломанный боевой арбалет.

Не хотелось бы делать ни того, ни другого с семейной реликвией, которая досталась от деда. Матери оружие не полагалось по службе, поэтому вся надежда у отца была только на меня.

Кстати, в то утро мамы не было дома, и я предположил, что она ушла на рынок, так как у неё был выходной.

Сев за кухонный стол и взяв деревянную ложку, я занялся поеданием овсяной каши с изюмом и орехами.

Если вдруг вы не любите овсяную кашу, то хочу вас заверить, что эта каша, сваренная папой, была его фирменным блюдом! О секрете её приготовления не догадывалась даже мама. Со мной отец обещал поделиться этим рецептом только на смертном одре.

Чем отличалась эта каша от обычной? Зерна перемалывались почти в муку, вот и всё, что я знал о тщательно оберегаемом рецепте.

— Пап, демоны давно нападали на наш город? — спросил я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

Отец прервал своё занятие, посмотрев на меня. Немного подумал, шевеля губами и, продолжив натирать рукоять арбалета ещё усердней, ответил:

— Давно уже эти рогатые не доходят до наших земель. Их же уничтожают пепельные воины.

— Это те, которые сражаются на фронтире разлома? — спросил я заинтересованно. Мне и вправду было интересно. Таких отрядов, или хотя бы даже одного пепельного воина, я ни разу не видел за всю жизнь, как и мои одноклассники. Стали даже ходить слухи, что они сами были порождениями бездны, или и вовсе не существовали.

После того как отец кивнул, я продолжил расспрос.

— А ты знаешь, почему они называются пепельными?

— Конечно, сын, — ответил он низким голосом, напомнив мне преподавателя истории. — При уничтожении демона тело рогатого распадается на маленькие частички пепла, с выделением едкого запаха серы. А в местах битвы, после очередного вторжения из глубины разлома и уничтожения демона, пепел, в который они превратились, подхватывается ветром и ещё несколько дней кружит в воздухе, оседая на землю и покрывая собой всё вокруг, словно снег, — отец провёл рукой, будто показывая, как хлопья ложатся на землю ровным слоем. — Когда отряды защитников возвращались в пограничные города для отдыха и пополнения запасов, горожане замечали, что воинов сопровождал небольшой шлейф белого пепла, падающего с их одежды. Это означало, что воины скачут с поля битвы с неизвестными созданиями, пришедшими в наш мир.

Тут отец тихонько кашлянул: видимо, от пафосной речи запершило в горле.

— Такие отряды в народе стали называть пепельными, а позже название закрепилось и официально.

— Пап, а почему пепельные воины не появляются в городе? — перебил его я. — Мы с одноклассниками и учителями не раз обсуждали эту тему: никто не мог похвастаться даже одним знакомым из такого отряда.

Отец глубоко вздохнул и ответил уже своим обычным спокойным голосом, откладывая в сторону арбалет.

— Может и хорошо... что вы не замечали этих самых воинов. Ведь они всегда там, где… где опасность и демоническое отродье. А в нашем городе безопасно, — договорил он с улыбкой.

Была то военная тайна или он сам мало чего знает — я так и не понял. В нашей семье не принято расспрашивать с пристрастием: если ответил лаконично, значит, на то есть причина, и всё тут.

Ничего нового, к сожалению, отец так мне и не рассказал. Про демонов и различные виды войск я читал в учебниках да в рассказах писателей и путешественников, книги которых брал в школьной библиотеке. И, конечно, из писем апостолов к людям: их нам читали в городском храме. В основном информация была скудная, а какие-то книги с подробным описанием просто недоступны обычному читателю.

— Я тебе говорил? — спросил у отца. — С классом ходили в пару памятных мест недавно. Ты тогда был на работе.

— Твоя мама что-то рассказывала. Это где проходили битвы с демонами?

— Да-да! — подтвердил я, жуя. — Первое место находится в самом городе, от нашего дома можно пешком дойти. Второе — у восточных ворот — так называемого второго оборонительного кольца, фактически на краю города.

— Два века прошло со времён этих битв, — напомнил отец со скорбью в голосе.

— Теперь там лежат большие камни, — рассказал я об увиденном, — с медными табличками. Что на них было написано, уже и забыл. Что-то вроде: вот, мол, было дело, гибли люди, и всё в таком духе, — добавил я без интереса. — С тех пор в пределах городских стен худшее, что происходило, так пару раз крупное нападение разбойников, которые пытались обокрасть торговцев да купцов. Ещё бунт магов, после чего их гильдию разгромили, а самих магов изгнали за границу государства. Собственно, всё на этом. Тихо и спокойно. Даже скучно!

— Ал, а ты не переживаешь по поводу поступления? — спросил отец, назвав меня по имени, при этом нахмурившись, как бы намекая, что сейчас думать нужно совсем о другом.

— Ты про получение письма с предложением? — уточнил я, собирая ложкой кашу с краёв тарелки. Не дожидаясь ответа, с уверенностью в голосе продолжил. — Не волнуюсь! Всё, что мог сделать, уже сделано. Сейчас же смысла в переживаниях нет.

Отец глубоко и многозначительно вздохнул. В этот раз вздыхал он медленнее, чем обычно. То ли от неудовлетворения моим ответом, то ли позавидовал моему спокойствию. После чего нехотя взяв арбалет в руки, он продолжил заниматься отложенным делом в молчании.

Я понимал: отец надеется, что меня возьмут в городскую охрану. Мама же не скрывала желания пристроить меня за дворцовые стены и желательно подальше от оружия. Стремление её было понятно: переживает за единственного сына.

Но всё же оба они понимали, что мне не хватает физических сил и способностей для того, чтобы попасть в элитные войска, а моих интеллектуальных способностей недостаточно для службы во дворце на управляющей должности.

Если только прислугой…

Пока что мои средние показатели в учёбе давали перспективу работы с низкой оплатой, но с дальнейшим ростом через несколько лет.

А вот при получении божественного дара перспективы на моё будущее становились намного радужнее. Ведь наличие таких способностей автоматически повышало статус поступающего и давало ему приоритет при раздаче престижных и высокооплачиваемых профессий.

Например, мой отец обладал двумя, а мать — одним божественным даром. Такая наследственность давала надежду и на моё хорошее и стабильное будущее.

Даже один дар — преимущество при трудоустройстве над двумя третями жителей нашей страны.

Два дара — фора перед девятью из десяти поступающих.

При получении трёх божественных даров будущему студенту присваивается звание везунчика, и за него точно будут бороться самые престижные министерства.

Четыре дара — это уже элитный клуб. Всего четыре человека в нашей стране на данный момент могли похвастаться таким результатом.

Что такое божественный дар? Если кратко — это умение, дарованное тремя апостолами и Высшим Богом избранным людям. Благодаря им мы можем дать отпор демонам. Но не стоит путать их с магией! Магия запрещена на территории всех трёх государств нашего мира.

После завтрака я приступил к мытью тарелки. Вдруг входная дверь, заскрипев, распахнулась и в дом вошла мама. Мельком взглянула на меня и таким же отстранённым голосом, как у отца, произнесла:

— Привет, сын...

«Ох, как вас занесло», — подумал я. Если мама встречает меня без обнимашек и поцелуев, это значит, что она почти на грани истерики.

Подойдя к кухонному столу, она молча достала свежий лук из сумки и, даже не помыв его — видимо, из-за того что раковина была занята мной, — взяла нож, доску для овощей и начала резать его на маленькие кусочки.

Я понимал: нет смысла что-то говорить родителям. Папа третий раз за неделю чистил арбалет, хотя не использовал его уже полгода. А мама режет овощи, не помыв их. Ещё чуть-чуть и они могут свихнуться. Если это уже не произошло.

— Пап, мам, пойду прогуляюсь, — сказал я, домыв посуду.

— Не-е-ет! — хором воскликнули родители и посмотрели на меня таким взглядом, будто я осквернил храм.

— Сперва сходи в школу и получи письмо, — произнесла мама уже спокойным, на первый взгляд, но таким натянутым голосом, что возражений быть не могло.

— Хорошо, так и сделаю, — ответил я и кивнул, чем подтвердил своё согласие, хотя этого и не требовалось.

Дело в том, что по неизвестно кем придуманному поверью за письмом в школу должен идти сам ученик, и именно один! Как первый самостоятельный поступок во взрослой жизни.

Если письмо присылали в школу, это означало, что, скорее всего, ученика не одарили божественным умением. Соответствующая проверка проходила на выпускном экзамене, путём прикладывания руки к большому чёрному камню в виде сферы. Об итогах сразу не говорят, заставляя родителей и их детей томиться в ожидании.

Если же предрасположенность была, то письмо с приглашением приносили прямо домой, и чем лучше были результаты, тем более влиятельного чина приходил человек. Именно поэтому родители оставались дома, отпрашиваясь с работы, в надежде встретить гостя.

Я хотел уже было пройти в свою комнату, чтобы надеть верхнюю одежду, как раздался стук в дверь. Для родных это был словно звон колокола, призывающего на войну. Глаза с гусиное яйцо, лица побледнели. Оба подскочили к двери: мама с кухонным ножом в одной руке, в другой — остатки пучка зелёного лука, а отец, конечно же, с арбалетом.

Картина ужасающая. Если они хотели напугать гостя, то это у них должно получиться.

Отец нарочито спокойным голосом произнёс:

— Да-да, войдите, открыто!

Дверь распахнулась, и на пороге возник старший брат моего отца. Увидев родственника, мои родители синхронно плюнули то ли на пол, то ли на самого гостя, и, развернувшись, как будто репетировали, вернулись к прежним бесполезным делам.

Гостя мы звали по его знаменитой фамилии Ларгус, которую он взял, получив статусный титул.

Он с опаской посмотрел на вооружённых родителей, произнёс: «Понятно», и без приглашения зашёл в дом, закрыв за собой дверь.

— Дядя Лари! — воскликнул я, приветствуя его. Это для нас он Лари или Ларгус, а для других — лорд Иларион Гуд Ларгус, советник департамента «Секретная служба».

Слышал я об этом департаменте только то, что эта служба отслеживает использование магии в стране и задерживает магов. Как говорил сам дядя: «Задерживаем тех, кто приносит вред нашей стране и миру». Больше он ничего не говорил про свою работу, так как информация не просто секретная, а особо секретная.

О том, что он мог принести конверт с приглашением, родители даже и подумать не могли, так как на обучение в секретную службу брали детей с шести лет или, в редких случаях, после школы за выдающиеся результаты экзаменов, и с предрасположенностью получить минимум два божественных дара.

Даже непонятно, у кого был выше приоритет при наборе на обучение: у элитной гвардии или секретной службы. Поэтому реакцию родителей понять можно. Да и Ларгус часто приходил к нам пообедать и поговорить с родителями. Порой даже было неясно, зачем он заходил: задаст пару вопросов отцу, посоветует ему во время патрулирования пройти по какой-нибудь улице и проверить, нет ли там нарушений.