Не будите спящую выхухоль

© Наташа Труш, 2018

ISBN 978-5-4483-4001-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

I

– Мама! Я ушла! – Алиса прислушалась к тишине дома. Мать в это время обычно уже не спит, и шарканье ее тапочек с меховыми помпонами Алиса слышит через двойные двери двух комнат – своей и ее. Причем, шаркает Алла Михайловна беспрерывно: шух-шух, шах-шах. Говорить маме, чтоб не бродила бесцельно с раннего утра – бесполезно. Обидится, но все равно будет бродить, нарушая утренний покой.

Поэтому тишина этого утра была совсем неестественна. Или противоестественна. В их доме так не бывает. Как раз, наоборот: у них по утрам все гремит, падает, разбивается вдребезги. Особенно в последнее время, когда у главной хозяйки на кухне все буквально валится из рук.

– Мама! – Алиса снова настойчиво окликнула мать, и ответом ей снова была тишина. Только слышно было, как предательски текла из бачка в унитаз вода, да неторопливо шуршал колючим языком по шерсти пожилой кот Васька, не обращавший по старости лет и кошачьей тугоухости никакого внимания на вопли хозяйки.

«Ушла в магазин? В такую рань?» – на рассуждения времени не было совсем, и Алиса шагнула за порог, и закрыла двери своим ключом. Потом вызвала лифт, а когда он пришел, и распахнулись створки перед ней, она снова кинулась к двери своей квартиры. Подергала за ручку, удостоверилась в том, что заперто надежно. И снова рысью – к лифту. А он перед самым носом закрылся, и кабина начала медленное падение вниз.

Она давила и давила на кнопку, будто это могло ускорить процесс лифтопадения и обратного его подъема. «Тьфу! Из-за своей дурацкой фобии потеряла вагон времени!»

У Алисы был стойкий пунктик: она во всем сомневалась. Сомневалась в том, выключила ли утюг и газ под кастрюлей, свет в ванной и компьютер. Но больше всего она всегда сомневалась в том, заперла ли входную дверь на ключ. И хоть ни разу в ее жизни в этом вопросе не было осечки, она сомневалась всегда. Бывало, из-за этого досадного пустяка она возвращалась с первого этажа, а то и от припаркованной во дворе машины, и проверяла дверь – дергала ее за ручку, ругая при этом себя за глупые сомнения. А если уезжала далеко и не могла вернуться, то непременно звонила соседке по этажу и просила ее проверить двери – «подергать за ручку!», – заранее зная, что все в порядке. Но вот именно это ей надо было услышать – «Все в порядке!», а иначе день превращался в кошмар, и она неслась вечером домой, и сердце колотилось, как испуганная птица в клетке. И успокаивалась только тогда, когда убеждалась, что все действительно было в полном порядке, и все ее сомнения – это результат какого-то внутреннего расстройства, сбоя в голове. Она даже побывала у психолога, которому, краснея, рассказала о своей фобии.

– Убеждайтесь всякий раз в том, что вы все закрыли, фиксируйте это зрительно и мысленно, – посоветовала Алисе умная тетя, заверив ее, что не одна она такая, что таких сомневающихся пациентов у нее сотни!

И Алиса, закрывая двери на два замка, не думала о том, что опаздывает на работу, а старалась сосредоточиться на процессе, чтобы потом не изводить себя в течение всего дня не нужными сомнениями.

Но так было до тех пор, пока она жила одна. А как только они стали жить вместе с мамой, все изменилось. Мама отдыхала на пенсии и всегда была дома. Она готовила утром завтрак, они вместе пили чай с какими-нибудь умопомрачительными сырниками, потом Алиса уезжала на работу, а Алла Михайловна оставалась дома. Она провожала дочь до порога, крестила ее напоследок собранными в щепотку всеми пятью пальцами правой руки, и крепко закрывала двери – на большой засов. И Алисе можно было не бояться, что она оставила за собой открытый для посторонних дом, и включенный утюг, и сковородку на плите.

А сегодня Алла Михайловна исчезла с утра пораньше, и Алиса, прогревая двигатель у машины, думала о том, куда ее суетливая матушка отправилась, и узнать – куда, было невозможно. Алла Михайловна была хоть и достаточно современная, как теперь говорят – «продвинутая», не смотря на свои семьдесят «с хвостиком», но к мобильному телефону относилась прохладно. Он у нее был, но постоянно лежал в ящике с документами, аккумулятор давно разрядился, и мобильник молчал, как белорусский партизан. И вообще, большой вопрос, работал ли он! Алла Михайловна вполне способна была утопить его в ванне или унитазе, и от греха подальше скрывать это от Алисы.

– Не люблю я эту технику! Она лишает человека свободы!

Мама была в этом вопросе себе на уме, и менять свое мнение не собиралась. Хотя, понять, какую «свободу» она при этом имеет в виду, Алиса не могла. Они мирно жили вдвоем, на свободу друг друга не покушались. Алла Михайловна была одинока из своих убеждений и житейской мудрости. «Я замужем нажилась от души! Сейчас хочу жить в согласии с собой!» – так она отказала кавалеру в последний раз лет пять назад. Дело было в пансионате. Она с удовольствием дружила с Никитой Петровичем, вольным художником. Она восхищалась его работами ровно до тех пор, пока он не предложил ей «жить вместе, потому что так проще». Аллу Михайловну вмиг отвернуло от кавалера, его картины она назвала «мазней», а его самого – старым развратником.

– Мама! Что-то ты круто! «Развратник» – то тут при чем?!

– А что это, если не разврат?! – возмущенно потрясая пепельными кудряшками отвечала мать. – Он ведь не о любви говорил, а о совместном проживании. Конечно, ему так проще! Он же успел разглядеть во мне хорошую хозяйку! Понимает, козел лысый, что без завтрака-ужина не останется, и в чистых носках будет ходить при такой сожительнице, как я! Но меня такой вариант не устраивает, нет уж! Живу, как королева, и менять свою королевскую жизнь не намерена. И вообще, я ненавижу это слово противное – «сожитель»! Это слово для милицейского протокола!

Алиса рассуждала иначе, и готова была с жизнью своей королевской расстаться, но на ее пути все никак не встречался вольный художник, который не только предложил бы ей руку и сердце, но еще и нравился безоговорочно.

Впрочем, муж у нее уже был когда-то, Стас Белянский, с которым они прожили двенадцать лет, и расстались без скандалов. Общее хозяйство – тогда еще не такой дряхлый, как теперь, кот Васька, остался у Алисы. «Коты не любят жилплощадь менять», – обреченно сказал бывший муж, а Алиса поняла, что Васька Стасу просто не нужен, и он дарит его ей с барского плеча, как манто из горностая, и из-за этой мирной договоренности споров по разделу имущества у них не было.

Была еще одна причина, по которой мать и дочь не собирались расставаться со своими свободами – совместное проживание. Когда-то у них были две квартиры: мамина «двушка» в старом доме и «однушка» Алисы улучшенной планировки – в разных районах города. Мать и дочь виделись раз в неделю, и их это вполне устраивало. У Аллы Михайловны была жизнь, которая ей очень нравилась. Она ездила на стареньком, но вполне исправном автомобиле «Фольксваген-Гольф», посещала все футбольные матчи с участием родной питерской команды «Зенит» и занималась в фитнес-клубе. Да, еще в бассейне плавала, и захаживала со своими подруженциями в сауну. Там они всей компанией мазались сметаной и молотым кофе с солью, а потом пили чай с травами, после чего Алла Михайловна приезжала домой обновленная и омолодившаяся. «Будто в живую воду окунулась!» – докладывала она Алисе по телефону.

Она вполне справлялась сама со своим хозяйством, раз в месяц устраивая в доме генеральную уборку, и даже сама могла поклеить обои. Вот мыть окна ей было уже не так просто, и она приглашала поучаствовать в этом грязном деле дочь. А если Алиске было не до мытья окон, то Алла Михайловна со смехом говорила:

– Да и фиг с ними, с окнами! Помоем в следующие выходные, а пока что я сквозь них и так электричку вижу!

Дом Аллы Михайловны в районе Ленинского проспекта стоял у самой железной дороги, по которой ходили пригородные электрички. По ним она даже время сверяла. Раньше. Тогда, когда электропоезда сновали, как заводные, каждые десять-пятнадцать минут. Потом они стали ходить все реже и реже, и постоянно обманывали Аллу Михайловну. И она давно перестала отмечать в голове время от одного поезда до другого. Да и что ей эти поезда? Ее подруги жили поблизости. А на электропоездах она раз в год ездила в Петергоф на фонтаны в льготный для пенсионеров день работы парка. Да и то только потому, что в такие дни машину в столице фонтанов припарковать было негде.

Да, так вот, с хозяйством Алла Михайловна худо-бедно справлялась, и даже если окна к Пасхе оставались не помытыми, не переживала и на жизнь не жаловалась.

Более того, поработав лет пять после выхода на пенсию в своем техникуме – Алла Михайловна преподавала историю народных промыслов реставраторам в будущем, а в настоящем – неучам и обалдуям, она поблагодарила руководство учебного заведения за все хорошее, и уехала на заслуженный отдых с легким сердцем и новеньким чайным сервизом синего с золотом кобальта на заднем сидении автомобиля.

Пенсия у Аллы Михайловны была не очень большая, но ей хватало: были у нее кое-какие сбережения, сохранившиеся после мужа – полковника в отставке. Причем, Алла Михайловна умудрилась так крутить эти сбережения, что они в лихие годы не пропали, а даже преумножились. Она давала деньги под хороший процент своему племяннику-бизнесмену Игорю, который ни разу ее не обманул. А когда все утряслось более или менее, она доверила деньги банку, и раз в год получала проценты от вклада. Да и племяннику не жалела, если он просил ссуду. Знала, что не обидит. Одним словом, на «черный день» у Аллы Михайловны было кое-что. От дочки Алиски денег не брала, и каждый раз пыталась ей сама всучить пару сотен за продукты, которые она ей привозила.

Вернувшись в последний раз из своего техникума, где, как ей казалось, ее знания никому были не нужны, Алла Михайловна слегка всплакнула о прежних хороших временах, и решила, что у нее начинается жизнь новая, и прожить ее Алла Михайловна собиралась интересно.

Первое, что она сделала, это была новая модная стрижка – ассиметрия с колорированием. Когда Алиса увидела маманю с косо срезанной гривой волос, переливающихся почти всеми цветами радуги, она чуть не подавилась. Потом присмотрелась и сказала:

– А что… Симпатично! Молодец, мамуля!

Мамуля засияла. Она, сказать по совести, немного сомневалась в том, что вот такой авангард на голове не сделает ее смешной. Но Алискиному вкусу она доверяла, и осталась довольна собой: стало быть, есть еще порох кое-где!

И она тут же огорошила дочку еще раз:

– Лиса! Я лечу в Париж!

– Куда?! – Алиса снова едва не подавилась: одна новость похлеще другой будет.

– В Париж! На десять дней. По путевке. Ты же знаешь, я мечтала…

Это Алиса знала: мать мечтала побывать в Париже, но мечтала как-то не активно, что ли. Говорила при этом: «вот как-нибудь когда-нибудь…» И Алиса думала, что мечты эти так и останутся мечтами. Так у многих бывает. А маманя еще и прижимистая в этих вопросах была. Вот тряпку какую, шубку там, или сапожки – это она с радостью приобретала. Любила покрасоваться. А чтобы вот так, вбухать приличную сумму в путешествие – этого Алла Михайловна Максимова себе позволить не могла.

И вдруг решилась. И сразу в Париж.

Она приехала оттуда совсем другой. И два раза в год стала устраивать для себя путешествие туда, куда хотела. Это было для нее признаком свободы, к которой она стремилась.

– Хочу не по телевизору увидеть то, что порой снится, а своими глазами, как Сенкевич или Крылов! Или этот еще, как его, ну, который на лодке через океан!!!…

– Федор Конюхов.

– Точно! Вот, еще, как он!

– Ма, ну, на лодке через океан, как Конюхов, это все-таки ты загнула!

– Ну, на лодке, может быть, и загнула, но, насколько мне известно, он и без лодки попутешествовал не мало! А к слову можно еще и Тура Хейердала вспомнить! – смеялась Анна Михайловна.

– Ну, можно и его! Поняла я: тебе лавры знаменитых путешественников спать не дают!

– Да не лавры, Лис! Просто, и в самом деле хочется мир своими глазами увидеть, хотя бы чуть-чуть…

Но это было раньше. А потом ей вдруг захотелось жить другой жизнью. В глубине души она давно стала бабушкой, и безумно желала иметь внуков. Ну, или хотя бы одного внука. Или внучку. Но внуками и не пахло. У Лисы со Стасом детей не было. Алла Михайловна несколько раз намекала дочери, что неплохо было бы им провериться, походить по врачам. Алиса кивала, мол, «непременно». С зятем вообще разговоров на эту тему Алла Михайловна не вела: бесполезно было, он все и всегда решал сам. Да, похоже, и не очень хотел детей. Нет, как говорится, и не надо.

Ему-то что!!! Не успели они с Алисой расстаться, как он тут же новой семьей обзавелся. Подружки-нюшки, которые, сидя на лавочке во дворе, знают все про всех, донесли Алле Михайловне, что зятя ее кто-то где-то видел в парке с коляской. Вот это-то очень сильно подкосило Аллу Михайловну.

Алиса не знала, что отсутствие внуков является предметом главных переживаний матери. От нее, конечно, не укрылось, что мама сдала, погрустнела. Да еще и хворать стала как-то странно: у нее все сыпалось из рук. В буквальном смысле. Возьмет банку с огурцами – банка вдребезги, только огурцы скачут по пятнистому линолеуму. Да что банка! Даже более легкие предметы не держались в ее руках.

– Дожила! Лиса, что ж это такое-то? Как будто сил совсем нет, удержать ничего не могу!

– Мам! Ну, витамины надо пить. И к врачу сходи!

– Да хожу я к врачам, да только толку от этого… Она, врач наш, меньше меня знает. Я ей рассказываю, что чувствую, а она мне: «А как Вы думаете, что это у Вас?» Так что я уж лучше сама. Помажу, да помассирую.

Но ни массажи, ни натирания не помогали. Боли не было, но и сил не было. И Алла Михайловна все чаще стала ловить себя на мысли, что ей ничего не хочется. Утро начиналось скучно, и скучно день протекал, капали минуты до вечера, с наступлением которого Алла Михайловна думала о том, что прожит еще один день. Ну, прожит, и ладно. Сколько их еще осталось, таких пустых дней?

– Мама! Что за настроения?! – ругалась Алиса, когда Алла Михайловна делилась с ней своими не очень радостными мыслями.

– Мне почему-то стало скучно жить… – Алла Михайловна грустно чертила треугольники на салфетке.

– Ну, съезди куда-нибудь!

– Не хочу! Да и не могу… Знаешь, какие-то странные ощущения у меня: руки не поднимаются, силы в них нет, устаю. Ну, куда ехать с такими руками? Я уже и пол помыть не могу…

Алиса внимательно посмотрела на мать. Она и в самом деле изменилась сильно – видно не вооруженным глазом.

– Мам, ну, давай съедемся. Будем жить в одной квартире, тебе станет полегче.

– А тебе?

– А что мне?

– А тебе как будет житься со мной? Я ведь меньше всего хочу обузой стать.

Алла Михайловна таким голосом это сказала, что у Алисы в горле запершило. Так бывает, когда слезы подкатывают внезапно.

– Мам, ну, какая обуза? Ты о чем? Мы с тобой вполне можем выменять хорошую «двушку». У тебя будет своя комната, у меня – своя. А кухня будет общая, там будем смотреть телевизор и пить чай. Ну, соглашайся!

– Лис, ну, ты так резко! Это ведь все обдумать надо…

– Так обдумаешь! Ты принципиально реши сейчас, а потом уже детали будем обдумывать.

Алиса всегда считала, что главное в любом деле – это решение в голове. Стоит его принять, и все потихоньку начинает складываться, словно чемодан к отпуску. А пока нет решения, все это как мечты о Париже: может быть да когда-нибудь.

– Принципиально… Ну, если ты хочешь, и если я мешать твоей жизни не буду, то считай, что принципиально я решила – давай!

После принятого решения Алиса заметила, что настроение у Аллы Михайловны слегка изменилось. Она повеселела, хоть еще было, как говорится, ни коня, ни воза. А еще она стала потихоньку собирать вещи. Часами она перебирала книги. Те, что собиралась взять в другую жизнь, аккуратно перевязывала бечевкой, и ставила стопочки в угол. Те, что уже не были никому нужны, и те, что случайно пылились на стеллажах, она выносила к мусоросборнику, но не выкидывала в бак, а складывала у помойки – пусть разбирают!

Потом они определились с будущим районом проживания. Решили, что Алиса должна бросить свою Гражданку и переехать на Юго-Запад: Алла Михайловна привыкла к этому месту, к поликлинике по прописке, да и к тому, что ее приятельницы живут поблизости.

Надо сказать, что эта мысль – съехаться по-родственному, Аллу Михайловну окрылила. Она хоть и ощущала по-прежнему страшную усталость, но к ней вернулась былая активность, и она снова стала следить за играми «Зенита», и если не ездила на стадион, то уж у телевизора высиживала все матчи, и «болела» по полной программе – с пивом, дикими воплями и любимым матерным словом в адрес соперника.

Вот только ездить на машине ей стало как-то не комфортно. Да и куда ей ездить было? Магазин – на первом этаже дома, поликлиника – в соседнем доме, а в парк лучше пешком прогуляться, воздухом подышать. Это хоть какая-то активность! Но иногда ей очень хотелось, чтобы все вернулось, ну, хоть годков на пять назад, чтобы еще не было семидесяти! Она-то хорошо помнила, как восторженно смотрели на нее другие водители. Видят, что не девчонка за рулем, и не бальзаковского возраста дама, а весьма почтенного. Но ведь не уступает никому! Рулит! Да еще и как!

Вот по этому делу она скучала. Но про себя на этот счет грустно говорила: видит око, да зуб неймет. Иногда выходила, садилась в машину, грела двигатель, слушала его неспешный монолог, и думала: «Куда бы поехать?!» А поехать было некуда! И она вылезала, закрывала свой «народный вагон», говорила ему тихонько: «Может быть через неделю…», и через неделю все повторялось.

Квартиру они нашли почти в новом доме – прежние хозяева в ней прожили всего два года. Планировка в «двушке» была удобная, и ремонт просто отличный. И на свои квартиры они легко нашли покупателей. Небольшие квартиры – самый ходовой товар на рынке недвижимости в наши дни.

Посчитали все. Оказалось, что в самый притык по деньгам получается обмен. И даже гонорар Алисиной приятельнице, которая уже много лет занимается сделками по недвижимости, выкраивается из тех денег, что они получают от продажи двух квартир.

Примерно через месяц после того, как подписали договор о сделке, они стали обладательницами документа о собственности, и вздохнули спокойно. Хоть и законно все, и времена не те, но все, что касается продажи и покупки жилья и Алису, и Аллу Михайловну пугало одинаково.

Потом в один день надо было переехать из двух квартир в одну, и Алиса сбилась с ног, чтобы самой выехать пораньше с Гражданки, разгрузить машину на Юго-Западе, и на ней же, с этими же грузчиками перевезти маму. Поздним вечером они оказались в своем новом совместном гнездышке, как на вещевом складе, заваленном коробками всех размеров, тюками, узлами, и мебелью. Лишь часть ее была поставлена туда, куда и сразу было намечено.

Нашли узлы с постельным бельем, заправили два дивана, и рухнули без чувств, не обращая внимания на мяукающего Васю, который, наверное, хотел есть, пить и найти свой туалет. На самом деле Вася очень переживал перемену места жительства. Кошки не любят переезжать. И еще его тревожили чужие запахи. Может быть, в квартире жили раньше какие-то животные.

Потом Алиса с ужасом вспоминала этот переезд. Все-таки это страшное испытание. Хорошо, что ремонт в квартире был сделан так, что не пришлось еще скакать по верхам, приклеивая обои, и красить двери и окна. Окна в их новой квартире вообще были современные, стеклопакеты. Причем, не пластиковые, а из дерева, что не могло не радовать. Да и вообще грех было обижаться на судьбу: они выменяли симпатичное гнездышко. И полюбили его. Оно сразу стало домом. Не жильем, не квартирой, а именно домом, в котором было уютно и комфортно. И Вася на следующий день разобрался, где у него еда, где туалет, а где лучше всего спится, и орать перестал.

И как это всегда бывает, они скоро разложили по своим местам книги и кастрюли, повесили шторы, передвинули мебель, как хотелось. У Аллы Михайловны откуда-то взялась необыкновенная прыть, будто в молодости она классически вышла замуж за лейтенанта и поездила с ним по гарнизонам. Она не растерялась, проснувшись на вещевом складе, а бодро взялась за грамотную расстановку мебели, и командовала Алисой и племянником Игорем, который на свою беду вызвался помочь тетушке.

А потом дом ожил: в нем звенел телефон, дзинькал в прихожей домофон, текла в компьютер информационная река по Интернет-кабелю.

И очень быстро дом стал им родным. Вот бывает так: и метров квадратных в достатке, и свет в окнах от пола до потолка, и друзья в восторге от «дворца», а название всему этому – «жилплощадь». А бывает и кухня тесновата, и лоджия крохотная, и этаж не тот, и паркета нет, а это – «дом». И в таком случае, в нем хорошо его обитателям. Вот так было Алисе и Алле Михайловне в их новой квартире. И даже сложный для многих процесс совместного проживания начался у них очень спокойно. Они, как и планировали, встречались по утрам и вечерам на просторной кухне, заваривали крепкий чай, и под телевизор обсуждали события прошедшего дня – мировые, российские, городские, ну, и свои собственные.

– Тебе стало лучше тут? – спросила в один из таких тихих домашних вечеров Алиса.

– «Лучше»… Мне просто хорошо. И, кажется, я не так устаю, и руки держат…

* * *

А сегодня мать исчезла так рано. Куда?

Алиса аккуратно выехала на шоссе. В этот ранний час пробок еще не было, но они вот-вот и возникнут. Так всегда бывает: только еще было все как по маслу, хоть и не совсем свободно, но в движении. Момент – и все встало. Достаточно одного тихохода, или – еще хуже! – аварии, хоть самой малой, чтобы все остановились, как вкопанные. Вкопанные в асфальтовое покрытие по самые бамперы! И никуда!

Алиса дотянула до виадука. В этот утренний час в сумерках на виадуке хорошо были видны две реки: туда – река из красных огней, навстречу – река из белых огней. И как ни крутись, ты всегда находишься в реке красной, независимо от того, едешь ты туда, или обратно. Парадокс! Ведь обратная река всегда светлая!

Алиса постоянно об этом думала, когда проезжала по виадуку или мосту в сумерках. Всегда в красном потоке. То есть – туда. Даже если она ехала обратно, домой. Вот она, теория относительности! Как все просто, оказывается. Всегда «туда», даже если обратно.

Пробка началась как раз на виадуке. На самой горке. Пока Алиса торчала в своем красном потоке, она трижды позвонила домой. Ей никто не ответил. В итоге, до работы она добралась в полном раздрае, словно заведенная до отказа пружина.

А день у нее был сложный. Директор компании «Макро+» Сергей Саблин, референтом которого работала Алиса, в этот день проводил большой прием в офисе. С одной стороны – должны были состояться переговоры, ни к чему не обязывающие, с другой – они должны были показать, кто чем дышит. И Алиса должна была увидеть то, что директору из его директорского кресла не всегда видно.

Алиса закрутилась, едва вошла в приемную, как белка в колесе. Она еще раз позвонила домой. И снова безрезультатно. После этого она отключила телефон, чтобы звонки не отвлекали.

Потом часа три она была занята. Но мозг постоянно сверлила мысль: «Куда мать делась? Что с ней?»

Она с трудом дождалась, пока закончатся переговоры, и, сложив в папку свои документы, пулей вылетела за порог. Она запуталась в кнопках телефона, и он никак не хотел включаться. А когда набирала свой домашний номер, то забыла его, и, чертыхаясь, набирала несколько раз.

Ей казалось, что звонок трезвонил битый час, и всей кожей ощущала, как звонит-надрывается в ее квартире трубка на стене в прихожей. Она уже хотела отключиться и ехать домой, как вдруг услышала, что звонки прекратились, и на другом конце мама спокойно сказала:

– Слушаю вас!

– Это я вас слушаю! – Алиса с трудом сдержалась, чтобы не взорваться. – Мама! Ты где пропадала? Я вся извелась!

– Лиса! Прости, я не предупредила, что уйду. Прости.

– Где ты была?

– Ну… – Алла Михайловна замялась, подбирая слова, а потом сказала:

– Давай, я тебе расскажу, когда ты приедешь, ладно?

– У тебя все нормально?

– Все нормально! Прости меня, дуру старую. Я и не думала, что ты так будешь переживать!

– Ну, все-все! Я уже успокоилась. Я скоро приеду…