В плену у одиночества. Сборник рассказов

Упрятав седые волосы под видавший виды некогда роскошный пуховый платок, Петровна бросила на себя мимолётный взгляд в зеркало, согласилась с тем, что красота – страшная сила, и вышла на улицу попугать ею соседку, а заодно и снег расчистить возле ограды. Только разве соседку этим испугаешь? Соседка – Петровне ровесница, у неё у самой этой «красоты», хоть вёдрами отчерпывай.

Вон она, согнулась вопросительным знаком, держится за лопату и делает вид, что снег отгребает. Ага, как бы не так! Огрёбщица хренова! Кабы не лопата, которая её поддерживает, так свалилась бы уже давно, немочь радикулитная!

– Ну, и чего ты выскочила? Чего мои предписания нарушаешь?

Мне что, делать нечего, чтобы через день да каждый день Таньке-дуре припарки делать? – с места в карьер понеслась Петровна.

– Привет, Валюха! Да вот полегчало малость, я и решила хоть немного размяться. Снег вот убрать… – начала оправдываться семидесятилетняя Танька.

– Марш в избу, – перебила её Петровна.

– Валь, можно я чуть-чуть на улице постою, и так уже почти неделю без свежего воздуха, – робко попросила соседка.

– Ладно, постой, – сменила гнев на милость Петровна. – Вроде сегодня потеплело. Да лопату-то оставь, я и сама справлюсь.

Петровна расчистила дорожку, ведущую от её калитки к калитке соседки, отёрла выступивший на лбу пот и прислонилась к забору.

– Валь, а у тебя ведь давление шандарахнуло, – с тревогой в голосе произнесла Татьяна. – Смотри-ка, на щеках свёкольный румянец выступил.

Петровна и сама почувствовала, что давление подскочило, и даже знала, насколько – слишком большим был стаж её гипертонии, чтобы ошибиться. Но она не хотела расстраивать подругу и нарочито беспечно отмахнулась.

– Да нет, это я от волнения зарделась – Федьку увидела, секс-символа нашего. Видишь, с вёдрами вышагивает? К твоему колодцу направляется.

Фёдор был их ровесником. Все они родились в этой деревне, дружили с малых лет и почти не расставались. Даже после школы учились в одном и том же городе, только в разных учебных заведениях, а потом опять вернулись в родные пенаты. Петровна – врачом общей практики, Татьяна – учителем физики, а Фёдор – автомехаником. Тогда здесь было большое село со средней школой, с больницей, с автопарком. А теперь от всего этого осталось только три дома. Нет, домов здесь, конечно, больше, но дым из печных труб только над их тремя поднимается. Остальные стоят заколоченными – разъехались люди искать лучшей доли.

А Татьяна, Петровна и Фёдор остались, сообща решив, что старое дерево нигде не приживётся. Так и живут, размеренно и неторопливо, помогая друг другу и незлобиво подшучивая над своей старостью.

Фёдор поставил вёдра, откашлялся, сдвинул набекрень облезлую ондатровую шапку и пробасил:

– Здорово, девки! Как жизнь молодая?

И, как всегда, улыбка до ушей.

Этому приветствию более полувека. А что касается улыбки, так чего Федьке рот до ушей не растягивать, коль у него все тридцать два зуба на месте? Хотя нет, один-то ему выбили, когда он на Светку Ремезову глаз положил. Зачем в драку лез, дурак, зубом рисковал, если Светка и так по нему с ума сходила? Красавец был.

Нет больше Светки, уже девять лет Фёдор вдовствует. Дети к себе забрать хотели, но он не поехал, всё отшучивался, на кого, мол, своих девок брошу? Сын даже заматерился на него и обозвал секс-символом. Теперь и Петровна с Татьяной его так называют. Правда, за глаза. Если в глаза, так он сильно обижается и грозится их бросить.

Это он так, сгоряча грозится. Федька же понимает, что «девкам» без него – хана. Кто им пенсию привезёт, если почта в соседнем селе? Кто их продуктами затарит? Дров наколет? Ответственный он, Федька, в делах житейских.

Но сын не оставил своей глупой затеи забрать отца в город и подключил к атаке «тяжёлую артиллерию» – Дашку с Игорем, любимых внуков Федькиных, значит. Только Федька не такие атаки в Афгане отбивал, отбил и эту. Сказал, как отрезал:

– Здесь родился, здесь сгодился, здесь и помирать буду!

«Девки» тоже его не бросают. Ведь уедь они, без них совсем один он останется, Федька… секс-символ.

– Здорово, Федь, – в один голос произнесли соседки.

– Вы не забыли, какой сегодня день?

– Да нет, помним. Суббота. И баня сегодня Валюхина, – ответила Татьяна.

Баня у каждого из них имелась своя, но в целях экономии дров топили только одну. Две недели назад банились у Фёдора, прошлую субботу – у Татьяны, сегодня будут у Петровны. Как всегда, Фёдор наносит воды и дров, раскочегарит «теплодарку», а Петровна с Татьяной тем временем наведут порядок в его доме: подбелят печь, вычистят посуду и вымоют пол.

Завершив субботние хлопоты выпечкой плюшек и хлеба, подруги отправятся смывать с себя грехи недельные, а Фёдор поедет на своей «Лайбе-копейке» в соседнее село за продуктами. Село недалеко, всего в семи километрах, дорога всегда хорошая – «чёрные» лесорубы постоянно мимо их домов ездят, утрамбовывают.

Потом и он пойдёт мыться-париться. «Девкам» -то пар вреден, потому как у одной – радикулит, а у другой – давление. Они только моются.

После бани – корпоративчик, коллективное чаепитие с домашней выпечкой и вареньем. Чай у них настоян на мяте и кипрее, невероятно вкусен и ароматен. Магазинскую заварку они считают вредной пылью.

– Ох, и мастерица же ты, Танька, плюшки печь! – зажмурившись от удовольствия, басит Фёдор.

Татьяна бросает на Петровну торжествующий взгляд.

– А мой хлеб чего не хвалишь? – встрепенулась Петровна. – Или он после Танькиных плюшек нехорош стал?

И обиженно пробурчала:

– Кстати, не забудь свою буханку забрать.

– Валька, не бузи, твой хлеб хоть сейчас на выставку. Сама ведь знаешь, – примирил подруг «секс-символ». – Дай-ка, лучше Колькину гитару.

Николай, муж Петровны, умер одиннадцать лет назад, через пять лет после того, как Игорька, сына их единственного, в цинковом гробу привезли из Чечни. Не смог он смириться с этим, тосковал-тосковал, да и зачах. Так и лежат они теперь рядышком.

Фёдор проверяет настрой, подтягивает чуть ослабевшую третью струну, потом бьёт «восьмёркой» по всем семи и запевает:

Татьяна вытирает набежавшую слезу. Она вспоминает своего Сергея, вспоминает, как эту песню он, Николай и Фёдор пели втроём под аккомпанемент двух гитар. Сергей не умел играть на этом инструменте. Он вообще ни на чём не играл. Он только пел.

А теперь вот их половинки ушли на тот свет, дети разъехались и остались в забытой людьми и Богом деревушке только три человека: она, Валюха да Фёдька.

Петровна, облокотившись о край стола, тоже вспоминает то время, когда они были молоды и дружили семьями. Сына вспоминает. Мужа.

Хорошо, что Таньку в город не увезли, хорошо, что Федька тоже здесь остался, размышляла Петровна, проводив друзей.

Да и что им в городе делать, если для него они – обыкновенные старики? Кто их там молодыми-то знавал? Как нас отделить друг от дружки, ведь мы же за семьдесят лет почти срослись? И потом, если дети да внуки сами к ним летом наведываются, тогда за каким лешим Таньке и Федьке куда-то уезжать? Им и здесь хорошо.

Электричество есть? Есть. Сотовая связь – тоже. А телевизор столько каналов показывает, что и дня не хватит, все перещёлкать. Даже интернет работает лучше, чем в соседнем селе. Федька ноутбук купил, сказал, что будет на сайте знакомств женихов своим «девкам» подыскивать…

Вспомнив про ноутбук, Петровна улыбнулась, но тут же сдвинула брови, увидев на столе забытый Фёдором свежеиспечённый хлеб.

«Вот пень старый, голова, как дуршлаг. Ладно, завтра занесу, когда пойдём с Танькой к нему в лото играть. Заодно наказ дам дрожжей купить, а то всё из памяти вылетает. С хлебом-то в руках про дрожжи, поди, не забуду…»

Она сняла со сковородки последний блинчик, сложила треугольником и накрыла им стакан с киселём. Стакан поставила в центр стола. Так она делает каждое утро тридцать первого июля. Сегодняшнее не было исключением, просто оно по счёту стало уже шестнадцатым. Сегодня её Ильичу исполнился бы шестьдесят один год. Не исполнится. Ильич навсегда останется сорокапятилетним. Он умер в марте пятнадцать лет назад.

В марте она делает то же самое, только в центр стола ставит два одинаково накрытых блинчиками стакана с киселём. Второй – это поминовение её прошлой жизни, вторым она поминает себя, прежнюю. Всё правильно, потому что после похорон возвратилась в опустевший дом с такой же опустевшей душой и остывшим сердцем. В ней постоянно звучит какой-то голос. Это её голос, подсознательный… обреченный:

Только вот оставаться на том зыбком краю она не имела права, как не имела права и силы свои бездумно расходовать: на её руках оставался одиннадцатилетний сын, у которого кроме матери и старшей сестры никого не было. Но дочь-студентка была далеко, ей и своих проблем хватало, так что горе страшной потери переживали порознь: дочь – в большом городе, они – в глухой деревеньке.

Говорят, время лечит. Нет, время только притупляет боль, примиряет с утратой. Она тоже примирилась.

Дочь вышла замуж и навещает мать теперь уже с мужем. Правда, очень редко. Мать не обижается. Раньше, правда, как-то горько становилось, когда видела, как приезжают дети её знакомых – часто… и не на два-три дня.

Но это было раньше. Теперь уже нет, не горько. Привыкла, наверное, или потому что сама почти никуда не ходит и не видит чужой радости. Затворницей стала. Среди людей своё одиночество ещё острее чувствует, хотя для всех окружающих она по-прежнему общительный человек, любящий хорошую музыку и классическую литературу, незлобивую шутку и острое словцо, уверенная в себе самодостаточная женщина. Незачем им, окружающим-то, знать, что это всё не так, что всё это – только оболочка, а она, настоящая, так и «осталась… на зыбком на краю…»

Справилась, одолела все беды. Сына на ноги поставила. Выучила, в Армию проводила, встретила из Армии. Одна. Всё одна. Помощи ждать неокуда – родни у неё в Сибири нет, с этим ничего не поделаешь. У сына тоже родни тогда ещё не было.

Порой охватывало отчаяние: денег нет, опять им, бюджетникам, «заморозили» зарплату; цены растут, как на дрожжах… дефолт… нужны дрова…

Если бы у неё осталась хотя бы та старая бензопила, проблема дров решилась бы куда проще. Купила бы она бензина и спирта, наняла бичей, те и напилили бы, и раскололи, а уж сложить поленницу как-нибудь и сама бы сумела. Да вот только у той пилы неожиданно объявился новый хозяин и забрал её на третий день после похорон Ильича. Ковал, так сказать, железо, пока горячо. Это потом узнает она, что по поверью нельзя ничего отдавать из дома до сорокового дня, а тогда безропотно, не вникая в суть, отдала вещь, столь ей необходимую. Не поняла, что забирают пилу вовсе не для того, чтобы починить или отрегулировать, как она думала – забирают пилу как вещь, ей не принадлежащую.

Может, действительно, принадлежала она тому новому хозяину, а покойному мужу дана была во временное пользование, только почему-то вспомнил хозяин об этом лет этак через пять-шесть и как нельзя кстати. В самое удобное время. Ладно бы чужой кто поступил так, а то ведь…

Эх, люди, люди!

Нет, она его не судит. Бог ему судья! Просто тогда вдруг отчетливо пришло понимание, что родни нет не только у неё, но и у её сына. Во всяком случае, сейчас, когда он «помочи може возжелати».

Не «возжелает»! Она не позволит! Спите спокойно!

Через год вырастила бычка и свинью, сдала мясо заготовителю, и тот привёз ей новую пилу «Урал». На оставшиеся деньги сына в школу обрядила – одет-обут он всегда был не хуже других.

А новая пила «Урал» сколь уж лет в кладовке без дела стоит: сын после службы в Армии купил «Штиль»… маленькую, лёгкую, удобную. Жаль, Ильич не дожил до сегодняшних дней. Жаль, не было в их время этих «Штилей», поэтому приходилось ему по лесу этакую тяжесть на плече таскать, «Урал» или «Дружбу».

Выживали тогда они с сыном исключительно за счет хозяйства. Держали корову, свиней и овец. Телёнка продадут – сена купят. Двух свиней сдадут – в школу соберутся. Только вот для того, чтобы сдать-продать телёнка и свиней, их целый год кормить-поить надо.

Правда, питались они с сыном, нормально: молоко, творог, сметана – своё, картошка, капуста и прочая огородная мелочь – тоже не из магазина. Хлеб она сама стряпала. Можно было, конечно, излишки молочного и продавать, только торговать она не умела. Вышла как-то на рынок со сметаной и творогом, присмотрелась, как торговки покупателей зазывают, произнесла сдавленным голосом: «Кому творожок? Кому сметанка?» – и сразу же рот ладонью зажала. Оглядываться начала – не услышал бы кто из знакомых.

Картошку, правда, продавала. Оптом. По самой низкой цене. А всё остальное: свёклу, морковь, капусту и ту же самую молОчку – раздавала соседям за просто так. Даром. Брали охотно, даже зазывать не нужно было.

Зимой она пряла овечью шерсть, вязала детям и себе носки, варежки и свитера, получалось дёшево и сердито. Вязала и на «бартер» – меняла на комбикорм.

Всё бы ничего, только вот от домашней работы продыху не знали ни она сама, ни её малый сын. Да и с деньгами туговато приходилось, не платили ей заработанного.

В двухтысячном стало чуток полегче: начали регулярно выплачивать пенсии, и раз в месяц, когда она их получала (свою, по выслуге лет, и сынову, по потере кормильца), они устраивали пир: покупали колбасу, яйца, жарили яичницу. А иногда могли себе позволить потратиться даже на фрукты, сладости и порошок какао в красивых баночках.

Разведёт она на завтрак этот порошок свежим молоком, сын выпьет его с домашними булочками – сыт до обеда. Очень удобно. В общем, слава Богу, не голодали.

Гораздо большей бедой, нежели хроническое безденежье и тяжелый крестьянский труд, считала она то, что не на кого было её сыну опереться ни в отрочестве, ни в юности. Советчика не было. С матерью-то подросток не поделится тем, чем мог бы поделиться с отцом или с родным дядькой. Мать, она ведь женщина.

Но, как говорится, бог не без милости, казак не без доли. Теперь вот и сын на своих ногах стоит. Работящий. На отца похож. Всё хорошо, только видит она сына редко – в геологоразведке он работает, всё по Северам бескрайним колесит.

Летом ненадолго заскочит, в гараже наведёт порядок, на иномарке своей покатается, матери дров наготовит, поправит заборы, нынче вон завалинки новые вокруг дома соорудил, чтобы она, значит, зимой не мёрзла, продуктов ей с оптовки навезёт на всю зиму – и опять в путь-дорожку, вечную мерзлоту исследовать.

Хозяйства она уже два года не держит, заготовкой сена сын уже не обременён.

Выросли дети, своей жизнью живут. Что ж, всё правильно. Так и должно быть.

Она вздохнула, будто подвела итог своим мыслям, присела к столу.

После первой годовщины со дня смерти мужа здесь никогда не устраивались публичные поминки. Если не приезжали дети, то она поминала его одна… Киселём, блинами и искренними добрыми словами, от самого сердца идущими. Ни к чему её Ильичу в такие дни чужая лесть, он и при жизни лживых похвал не жаловал.

Аккуратная стопка блинчиков, блюдце со сливочным маслом, кувшинчик с киселем. Вроде, всё как положено. Налила в чайную фарфоровую чашку киселя, взяла блинчик, обмакнула в растаявшее масло.

– Ну, с днём рождения, Ильич, царствие тебе небесное, хороший ты был человек, светлый! А о нас не переживай, у нас всё в порядке.

Дочь по-прежнему в Иркутске живёт, работает менеджером по логистике в какой-то крупной фирме. С мужем и его родственниками у неё хорошие отношения. Через неделю в гости должна приехать. Сын продолжает районы Крайнего севера осваивать, нефть для олигархов ищет.

Нормально живём. Вот могилку твою в прошлом году поправили. Не сами поправили, правда. Мы только в «Ритуальных услугах» заказали надгробье с доставкой и оплатили это. А уж тут, на месте, твоя сестра с мужем и их дети всё сделали. Они ухаживают за ней, за твоей могилкой, спасибо им. Я-то хоть и недалеко от тебя живу, но в другом районе, и часто к тебе приезжать не могу. А тут ещё возраст начал все мои болезни наружу вытаскивать. Да ты и сам, поди, всё это видишь. Только не думай, пожалуйста, что я оправдываюсь или, упаси Бог, жалуюсь! Нет, нет! Это я просто рассказываю тебе о нашей жизни без тебя. С кем же ещё мне можно поговорить так откровенно, ежели не с тобой? Кому душу-то открыть могу я, не тебе ежели? Кто же поймёт-то? Да и кому чужому надо меня понимать? А родных у меня здесь нет. Сам знаешь.

Вот у сына нашего теперь есть родня.

Племянников у тебя, Ильич, много, племянниц – и того больше. Выросли все. Умные, красивые, приветливые. Мы с ними в прошлом году познакомились, когда ваша средняя сестра из Москвы с дочкой, зятем и внуком приезжала. Отношения между ними и нашим сыном сложились хорошие. Родственные. Ты бы видел, как он был счастлив, оттого что у него нежданно-негаданно вдруг сразу столько родных людей появилось! Братья, сёстры, двоюродные племянники! Даже тёти с дядями! Правда, здорово? Ведь до этого знаком он был только с одной тётей. С Зоей. И дядя у него был только один. Володя, её муж. Когда мы к тебе, Ильич, приезжали, то и с ними встречались иногда. На кладбище, возле твоей могилки.

А вот прошлым летом почти вся твоя родня до кучи собралась. Нет, нашей дочери на этой встрече не было. Наверное, не дозвонились до неё, а может, номер забыли. Только нас пригласили.

Сын потом их на своей «японке» на Байкал возил.

Я? Нет, я на Байкал не ездила.

Ну, почему ты так подумал? Говорю же тебе, что у нас всё нормально. Мои отношения с твоей роднёй какими были, такими и остались. А не ездила я потому, что мне места в нашей машине не хватило.

Машина твоего зятя? Так она тоже была под завязку.

У вашего младшенького была иномарка? Смотри-ка, не забыл. Она и сейчас есть. Может, другая только, не знаю. Я в машинах как-то не очень… Да и не помню, на какой братья твои ко мне приезжали. Давно ведь это было, на третий день после того, как тебя похоронили. А потом я их и не видела. Пятнадцать лет. Ни братьев. Ни их машин.

Но младшенький на Байкал не ездил. Наверное, занят был.

Есть ли машина у среднего брата? Конечно, есть. Только зачем её гонять, если можно поехать просто пассажиром. С племянником. С нашим сыном, то есть.

Да хватит про машины-то. Есть они, есть. У всех есть. И у племянников тоже. Все они живут хорошо.

Поездкой на Байкал твоя родня очень довольна осталась. Нашим сыном – тоже.

Сын мне привёз копчёного омуля, много сувениров, фотографий и видеозаписей.

Про то, как больно ей было смотреть эти фото и видео, никто не узнает. Даже Ильич. Не станет она рассказывать ему ни про бензопилу ту окаянную, ни почему место своё в машине тогда уступила. Зачем Ильичу боль лишняя?

А вот про племянников она перед мужем не лукавит – они, действительно, ей пришлись по душе. Все. Дай Бог, чтобы хоть молодёжь настоящей роднёй стала! Не ей роднёй, она им чужая – детям её.

В этом году? Нет, в этом году нас никто не приглашал. В этом году поездки-то на Байкал, вроде, не предвидится. Вторая твоя сестра дачу строит под Москвой и, наверное, не сможет вырваться. А повидаться хотелось бы. После твоих похорон мы с ней так ни разу и не встретились. После похорон я, вообще, до прошлого лета никого из твоих сестёр и братьев не видела, не видела даже рядом живущих, кроме Зои, которая теперь стала старшей, хотя была третьим дитём в вашей большой семье.

Было вас девять, осталось семь. Теперь вы, старшие-то, рядом с матерью лежите.

Но мы и нынче ездили на родительский день. К матери. К Лиде, сестре вашей самой старшей. К мужу её. К тебе. Царствие вам всем небесное.

Она опять вздохнула и прошептала:

– Если я что и не так делала при жизни твоей и после, ты уж прости…

Утро выдалось ясным, солнечным и невероятно тёплым для конца августа. Вера Николаевна окинула взглядом шеренги георгинов, с двух сторон окаймляющих узенький дощатый тротуарчик, ведущий от терраски дома к бане, полюбовалась пышными шапками цветов и открыла калитку в огород. Интересно, обошли стороной её картошку ночные «копатели» сегодняшней ночью или опять напакостили? Дожили, уже и в деревне друг у дружки урожай воровать наладились! Хотя чему удивляться-то, если куда проще выкопать его у соседа, чем самому ради него на земле горбатиться. Это «нравственное кредо» подрастающий люмпен-пролетариат всасывает в себя уже вместе с материнским молоком, основательно разбавленным бражкой да пивом.

Но картошку, слава Богу, у Веры Николаевны сегодня не порушили.

Говорят, на чужих огородах промышляют дети Недоношенного – это в деревне так кличут одного мужичонку, который то ли ошибка природы есть, то ли жертва криминального аборта. Теперь же эта «ошибка», давно уже созревшая в плане репродукции, сама активно и едва ли не на бегу размножается. А уж какое племя от такого семени, объяснять не надо.

И что с людьми-то происходит? Раньше деревня отличалась от города именно своей порядочностью, скромностью и целомудрием. А теперь? Пьянство, воровство, наркомания, разврат. Стыдно сказать, в ней даже доморощенные педофилы завелись. Причём, из числа несовершеннолетних. Понятно, что вырасти нормальными людьми в своих ненормальных семьях эти малолетние извращенцы просто-напросто не могли. Непонятно другое: чем занимается специалист, который как раз и обязан осуществлять надзор за неблагополучными семьями? (Оказывается, и такая должность в местной администрации имеется!) Ведь эти малолетки уже не раз были и пьяными замечены, и нюхающими бензин пойманными. Ан, нет! Надо было дождаться, чтобы они ещё и восьмилетнего мальчонку изнасиловали!

Судить надо не только насильников, но и тех, кто ответственен за них. Причём, не одних родителей, но и ту чинушу, специалистом числящуюся и ЗРЯплату получающую.

Вот и охаивай теперь советское время, когда сельсовет – это только два человека, председатель да секретарь, а порядка, простите за тавтологию, на порядок больше. Да что там «на порядок»!

Сегодня сельсовет стал администрацией, и «спецов» – не пересчитать. Хорошо хоть на работу они по очереди ходят, а то просителю-посетителю и кланяться было бы некуда.

Правильно заметил один умный человек: раньше кругом был рай – РАЙисполком, РАЙоно, РАЙпо и так далее; теперь один АД – одни АДминистрации, начиная с сельской и заканчивая президентской.

Ладно, не будет Вера Николаевна портить себе настроение в такое чудесное утро. Тем более, сегодня пятница, её любимый банный день. Потом пойдут звонки от детей. В субботу позвонит дочь, а в воскресенье – сын. По будням-то звонить им некогда, у каждого – работа, семья. Всё у Веры Николаевны хорошо.