След воды

Он встал, стараясь её не разбудить, подошёл к шкафу, протянул руку к вешалке, где всегда должен был висеть его отглаженный врачебный халат. Рука остановилась. Вешалка была пуста. Он долго смотрел на неё, не позволяя себе сделать ни одного вывода. Потом открыл дверцу шире, проверил соседние вешалки: рубашки, пальто, летний пиджак, другие халаты. Именно этого не было. Маринеску почувствовал, как сердце забилось сильнее.

Он помнил, что вчера вечером он действительно повесил его именно сюда. Он быстро оделся, уже не размышляя, не пытаясь ничего объяснить. Ему стало необходимо увидеть двенадцатую палату.

Клиника встретила его непривычной суетой раннего утра. В коридоре пахло свежесваренным кофе, карболовой кислотой и влажными простынями, которые несли в прачечную. Из кухни доносился звон посуды. День начинался так же, как сотни предыдущих дней. Только он сам уже не был прежним.

У стола дежурного стояла сестра Агнес. Увидев его, она заметно побледнела.

— Доктор Маринеску…

Она опустила глаза.

— Я должна попросить у вас прощения.

Он молчал.

— Вчера… плотник так и не пришёл. Тот, который должен был установить дополнительный запор. Я думала, он появится к вечеру. Потом решила, что одного старого шпингалета хватит до утра. А ночью я уснула.

Она запнулась и стиснула пальцы.

— Когда я проснулась, вы уже поднимались по лестнице. С госпожой Вайс на руках.

Маринеску смотрел на неё спокойно. После этих слов исчезла последняя возможность считать пропавший халат единственным вещественным остатком сна.

— Почему вы не нашли другого мастера?

Медсестра растерянно подняла глаза.

— Я…

— Почему?

Она молчала.

— Вы понимали, что окно остаётся без дополнительной защиты?

— Да.

— Вы знали, что госпожа Вайс ходит во сне?

Едва заметный кивок.

— Тогда объясните мне. Почему?

Она больше не пыталась оправдываться, только тихо сказала:

— Я понимаю, что виновата.

Маринеску почувствовал, что раздражение исчезает так же быстро, как возникло. На его месте осталась усталость.

— Она могла погибнуть.

Медсестра опустила глаза.

— Я понимаю.

Потом почти неслышно добавила:

— Пожалуйста… Не выдавайте меня директору. Я… Этого больше никогда не повторится.

Он долго молчал. Каждый человек однажды просит сохранить какую-нибудь тайну. И тот, кто соглашается, принимает на себя часть чужой ответственности. Ещё вчера Маринеску назвал бы такое молчание соучастием в халатности. Сегодня слово не изменило значения, но стало относиться и к нему самому.

Маринеску тихо произнёс:

— Хорошо.

Она подняла на него полные благодарности глаза, но он продолжил уже совсем другим твёрдым голосом.

— Вы никогда больше не должны допустить ничего подобного. Никогда.

Она кивнула.

— Я обещаю.

Он оставил её у стола и пошёл по длинному коридору. Шаги звучали непривычно громко. Его ждала двенадцатая палата.

Маринеску остановился у двери. Рука уже коснулась холодной ручки, но не спешила её повернуть. Несколько секунд он стоял неподвижно. Его охватило странное чувство.

Точно так же он стоял совсем недавно в храме, которого не могло существовать. Его удерживал не страх перед тем, что он увидит, а нежелание получить определённость. Если Элис ничего не помнит, значит, всё действительно было сном. Тогда мир снова станет понятным, правильным, безопасным. И почему-то от этой мысли ему стало почти больно.

А если помнит? Тогда рухнет не только его представление о сне. Тогда придётся признать, что существуют двери, которые открываются сразу для двоих, и ни одна из известных ему наук не умеет этого объяснить.

Он поднял руку и снова медленно положил ладонь на холодную латунную ручку — так же, как совсем недавно положил её на тёплый камень алтаря. Дверь открылась почти бесшумно. Первым он увидел собственный халат, перекинутый через спинку деревянного стула привычным движением, каким он сам оставлял его перед осмотром.

Маринеску остановился. Несколько долгих секунд он просто смотрел на белую ткань. Значит, он оставил его здесь, отправляясь искать Элис. Он больше не был уверен ни в одном из воспоминаний.

Элис уже проснулась и сидела у окна. Створки были закрыты, старый шпингалет опущен. На раме по-прежнему не было тяжёлой стальной коробки нового запора, только четыре карандашные отметки, оставленные мастером для будущих винтов.

Солнечный свет ложился на её волосы, и теперь они снова казались просто тёмно-каштановыми, без ночной синевы и лунного серебра. Она держала на коленях раскрытую книгу, но, судя по заложенному пальцу между страницами, давно уже не читала.

Увидев Маринеску, она мягко улыбнулась.

— Доброе утро, доктор.

— Доброе утро.

Он подошёл ближе, снял со спинки халат и положил его на край кровати. Затем придвинул стул, сел, взял со стола чистую записную книжку и открыл страницу, не собираясь писать. Привычные движения постепенно возвращали ему ощущение порядка.

— Как вы спали этой ночью?

— Хорошо.

— Ничего необычного не помните?

Элис задумалась.

— Нет.

Он почувствовал, что его руки немного дрожат. Он сжал блокнот в руках.

— Голоса были?

— Нет.

Маринеску поднял взгляд. Перед ним снова сидела пациентка: спокойная, немного усталая. И вдруг ему стало удивительно легко. Плечи расслабились. Мир снова оказался понятным. Храм действительно был сном: необыкновенно красивым, но всё же сном. И, должно быть, сознание стёрло в памяти момент его возвращения домой…

Он уже собирался закончить разговор, когда услышал:

— Доктор Маринеску…

Элис смотрела куда-то мимо него, будто вспоминала.

— Мне снилось одно место.

Маринеску ничего не ответил.

— Священное место.

Она замолчала. В комнате было слышно только пение птиц за окном. Потом она сказала совсем тихо:

— И почему-то мне кажется…

Она наконец посмотрела ему прямо в глаза без всякого волнения.

— …что мы правильно сделали.

Он почувствовал, как холод проходит вдоль позвоночника и дальше — от затылка до самых ладоней.

— Что… сделали?

Элис печально улыбнулась — так же, как тогда, во сне.

— Не рассказали никому.

Она опустила взгляд, провела пальцами по обложке книги и почти шёпотом добавила:

— Потому что некоторые тайны принадлежат не людям.

Маринеску долго молчал. Карандаш лежал поперёк чистой страницы. Ему достаточно было опустить руку и записать первые слова: «Пациентка сообщает о совместном сновидении…» Дальше появились бы вопросы, последовательность, проверяемые детали.

Он мог спросить: «Что именно вы видели?» Мог уточнить форму купола, запах масла, изображение за камнем, воду в каналах. Именно так должен был поступить исследователь. Но первый вопрос уже казался ему не началом наблюдения, а нарушением данного ночью обещания.

Он медленно закрыл блокнот, не сделав ни одной записи. Элис наблюдала за ним молча и вдруг спросила:

— Вы тоже это помните?

Он посмотрел на неё. Ответ был рядом — достаточно было назвать хотя бы одну деталь храма и увидеть, узнает ли она её.

— Какая теперь разница? — ответил он.

Улыбка Элис стала заметнее, но почти сразу исчезла. Между ними повисло молчание, в котором осталось слишком многое для первого утра.

Маринеску поднялся, взял свой халат, на мгновение задержал ладонь на белой ткани и тихо произнёс:

— Это останется между нами.

Элис покачала головой.

— Нет, доктор. Между нами было бы слишком мало.

Он медленно обернулся. Она смотрела в окно на утреннее солнце и почти неслышно сказала:

— Это останется у мира.