im - fftest 9077 bk+tts1 209

I

Не поднимайте расписной занавес,

который люди зовут жизнью.

Карминовая помада скользнула по нижней губе, затем по верхней. Губы соприкоснулись между собой, протёрлись друг о друга и после разомкнулись вновь. Чёрная крышка накрыла яркий стик.

Выразительный взгляд уставился в зеркало, и ему предстала красотка с роскошными тёмными волнами волос, местами закреплённых невидимками. Надежда сияла в глазах, умело подчёркнутых чёрными стрелками. Ослепительная улыбка способна очаровать многих.

Взгляд скользнул ниже. Пышные перья, щедро расшитый стразами сверкающий топ. Голые плечи и живот, подчёркнутая грудь. Огонёк в глазах потух вмиг.

"Как вульгарно, как открыто. Как пошло опуститься до такого..."

Над просвечивающими сквозь тонкую кожу венами мрачнел синяк, бледноватый и небольшой, но напоминающий о крепкой хватке мужских пальцев и ненароком пророненных слезах. Раздался тихий щелчок; тёмные ворсинки скользнули по светло-бежевой рассыпчатой поверхности, припудрили след.

Присущая некогда актрисе дешёвого нуарного кино, нынче же новой танцовщице грация. Выдавленная улыбка. Поддельно озорной, гордый взгляд. Так много фальши.

Рухнули идеалы, с оглушающим звоном разбились вдребезги о голод до роскоши, славы и признания. Так много пороков.

Отдалённо мурлыкнул конферансье, озвучивая новое, почти никому не знакомое имя. Яркие губы вновь растянулись в улыбке. На миг сцепились накрашенные ресницы, подмигивая очаровательному отражению, которое в ответ послало воздушный поцелуй.

Стук каблуков смахивал на гул падающих капель грязной воды в мрачном, одиноком подвале, в котором от всего мира были сокрыты честность и честь, отдаляемые каждым новым отказом от принципов, размазанные каждым покорно выслушанным упрёком. Они были оставлены лишь в памяти в виде ожогов на спине. Когда от изнурительных тренировок и бесконечных попыток доведения каждого движения до идеала лопатки чуть сжимались, следовало прикосновение горячего кончика сигареты, вставленной в чёрный мундштук. Сдержанный скулёж, проглоченные вместе с гордостью слёзы, вмиг распрямлённые плечи. Так, как того хотелось ему, не ей.

Он сделал это. Научил её совершенству.

Широкий луч света, направленный на одну неё среди мрака и тишины, пропахшей предвкушением. Испытующие, любопытные, изучающие взоры. Глубокий вдох в томительном ожидании музыки. Сердце колотится, кровь стучит в висках.

Первые ноты. Задержанное дыхание публики. Пойманные на себе два взгляда. Его – с надеждой на безупречность выступления. И его – сосредоточенный, готовый вкушать каждое движение, чтобы после выразить или восхищение, или недовольство. Третьего не дано. Отступать больше некуда.

Пальцы в белой атласной перчатке изящно обхватили микрофон, которого едва не коснулись яркие губы, открытые в ласковом, протяжном пении. Глубокий голос манил, влёк за собой; карие глаза, сверкая сиянием прожектора и глиттером, играли с публикой.

По залу пробежались приглушённые музыкой вздохи, когда большой веер, в последний раз щекотнув нежную кожу пышными светлыми перьями, был отложен на пол, обнажив стройные ноги и неприлично глубокий вырез на груди. Напряглись плечи от осознания наготы перед незнакомцами и ними. Их взгляды цепкие, пронизывающие сквозь скудную одежду и бледную кожу. До самых костей.

«Всего лишь танец, едва ли отличающийся чем-то от других. Публику интересует не столько тело, сколько... зрелищность. Ничего унизительного, порочного», – мысленно убаюкивала себя девушка, расслабляясь, отдаваясь музыке, растягивая слова песни и плавно задирая перчатку, тем самым обнажая припудренное запястье, затем и другое.

Всё внимание было приковано к её утончённым рукам, пальчикам с аккуратным маникюром, но лишь на пару мгновений. Казалось, время замерло, когда дразняще медленно она, отпустив украшенный стразами микрофон, шагала по сцене, настукивая каблуками ритм джаза, завораживающе извивалась, точно змея, сжимала и медленно уводила в сторону ткань сверкающей юбки, не доходящей до колен и с каждым новым долго тянущимся мгновением обнажающей всё новые участки кожи.

С тихим шорохом упал на пол атлас. Сияла под лучами софитов гладкая кожа, покрывшаяся едва заметными мурашками волнения. В движениях танцовщицы было столько грации, столько лёгкости и искренности; едва зрители могли подумать о том, что лицезреют её первое выступление. О том, что её сердце бешено колотится. О том, что бурлеск – чуждое для неё занятие. Уничижительное и в то же время спасительное.

Щёки танцовщицы покрылись естественным румянцем, однако та прекрасно держала себя в руках. Не сутулилась, не дрожала, не терялась в движениях, не прекращала улыбаться. Оставлены неосторожные синяки и невзрачные ожоги, пролиты слёзы, проронены всхлипы были не зря.

Музыка угасла; почти нагая девица, находившаяся на сцене лишь в ярком корсаже, повернулась к зрителям боком, склонила голову к плечу, прошептала в микрофон последние пару слов – и замерла, завершая столь неприличный и столь любимый публикой танец. Без единой секунды промедления грянули аплодисменты, в то время как вздымалась и опускалась грудь. Улыбка, больше не фальшивая, стала чуть шире.

Вновь пойманы их взгляды – и уголки губ опустились, взгляд помрачнел. В спину будто что-то врезалось. Хотелось наклониться, поднять веер, укрыться им, убежать со сцены, осознав своё положение, однако он уже протягивал руку, приглашая последовать за ним. Противиться было невозможно. Нельзя.

Не забрав даже перчатки, танцовщица покорно вложила свою ладонь в чужую, и он со всей вежливостью помог спуститься со сцены, тут же накинул свой чёрный пиджак на хрупкие плечи, скрыв грудь и бёдра от чужих взоров.

– Ханн, твоё представление было великолепно, – ласковый шёпот едва не коснулся уха, – однако оно окончено. Нечего им глазеть.

Против воли обвив пальцами чужой подставленный локоть, Ханна позволила вести себя к столику неподалёку, чувствуя, как ноги начинают дрожать от волнения.

– Примите мои поздравления с блестящим дебютом. – Вежливый поцелуй приземлился на тыльную сторону голой ладони, когда девушка покорно села меж двух мужчин, поёжившись, но не от холода. – Будьте добры, шампанского девушке.

– Мистер Клинов, я ведь на работе, – последнее слово было выдавлено едва не с отвращением.

– Я разрешаю. – Владелец клуба лишь тепло улыбнулся в ответ и кивнул официанту, ушедшему за третьим бокалом.

Полилась музыка, и Ханна приковала свой взгляд к сцене, на которой уже не было ни её веера, ни перчаток, ни размотанной юбки. Там была другая танцовщица, знакомая ей и каждому зрителю. Настоящая звезда бурлеска.

Ханна не любила бурлеск, считала его слишком вульгарным, однако плавные, гипнотизирующие движения той женщины цепляли, не могли не вызывать истинный восторг. Ханна инстинктивно поблагодарила официанта за шампанское, налитое в поставленный перед ней бокал; всё её внимание было приковано к зрелищному выступлению. Она жадно ловила каждое невесомое движение пальцев, каждое лёгкое переступание ног, желая научиться такому мастерству.

Другой официант подал тарелку ягод. Она, недоумевая, встретилась взглядом с мужчиной, совсем недавно столь заботливо накинувшим пиджак на её плечи. В его глазах сверкало не то озорство, не то холодный расчёт, пока его губы почти шептали: «Комплимент от меня».

Аппетита совсем не было; даже такая простая пища уже не лезла в горло, но Ханна продолжала сквозь неприязнь проглатывать одну ягоду за другой, стараясь делать это как можно изящнее. Николай неловко усмехнулся, наблюдая такое жалкое зрелище.

– Бросьте. Вы же не в блокадном Ленинграде.

Тонкая деревянная палочка, на которую была наколота голубика, выскользнула из трясущихся пальцев и упала обратно в тарелку; Ханна так и сидела с чуть приоткрытым ртом, застыв в таком положении, но ненадолго. Она вздрогнула, когда ощутила прикосновение к голой коже чуть выше колена, взглянула со смесью недоумения и испуга. И застыла: хотелось убрать чужую руку, оттянуть пиджак ниже, закинуть ногу на ногу, но она не могла. Не имела права.

Такая покорность, за которой скрывался читающийся в глазах страх, только воодушевила.

– Николай Александрович, не сочтёте за наглость, если украду Ханну на эту ночь? – Услышав тяжёлый глоток дорогого шампанского, он склонился к её уху, слышимо только для неё шепнул: – Не бойся, не обижу.

– Не сочту, – совершенно равнодушно ответил Николай, поставив своё флюте на столик. – Вы только не обижайте её, Виктор Андреевич. Она совсем юна.

– Уже пообещал ей. – Пальцы Виктора в предвкушении сжали кожу танцовщицы, из-за чего та едва сдержалась, чтобы не дёрнуть ногой. – Верну к дневной репетиции в целости и сохранности, не переживайте.

Остаток вечера, совсем скоро сменившегося звёздной ночью, прошёл как в тумане. Лишь тело покалывали тревога и невесомые, сдержанные прикосновения.

Малиновые лучи декабрьского солнца бликовали на стёклах, испачканных мелкими полупрозрачными пятнами. Девушка затолкала две измятые мелкие купюры в карман молочно-жёлтого сарафана в тонкую коралловую полоску, тыльной стороной ладони стёрла проступившие на лбу капли пота, плюхнулась на барный стул. Глаза слезились от усталости, а веки слипались при первой же возможности, отчего крошки дешёвой туши хаотично усыпали бледную кожу.

Пока Ханна пыталась справиться с застёжкой, защипало недавно обожжённые о горячий кофейник пальцы; раздался облегчённый вздох, когда каблук белой туфли, соскользнувшей со стройной ножки, стукнул о пол. Подушечки пальцев коснулись стёртой кожи на голеностопе, и на них отпечатался едва заметный кровавый след. После тихого цоканья пластырь накрыл покрасневшую кожу.

Звон колокольчика заставил обратно запрыгнуть в туфли, наспех вдеть недорогой материал в металлическую застёжку. Обиженно ёкнуло сердце при виде того, с какой неприязнью опустился на обшарпанный барный стул молодой человек, выглядевший совсем не под стать скромному заведению. Он снял чёрный пиджак, сложил его на своём локте, несколько раз махнул на себя утренней газетой, пытаясь хоть как-то справиться с невозможной духотой.

– Добрый...

– Здравствуйте, просто кофе, – посетитель нагло прервал девушку, даже не взглянув на неё и лишь положив на стойку купюру мелкого номинала. – Покрепче. А сдачу себе на чай оставьте.

Сначала Ханна оторопела, не поняв, кто и почему пьёт кофе вечером, но всё-таки послушно кивнула и совсем скоро поставила перед посетителем чашку, в которую налила только что заваренный кофе. Только тогда мужчина отложил газету и одарил официантку небрежным взглядом; та, заглядевшись, случайно коснулась подушечками пальцев горячей чашки, из-за чего айкнула, прошипела тихое: «Блин».

– Так вы русская?

Мужчина заговорил на русском языке. На удивление, легко и совсем без американского акцента. Но девушка, пусть и поняла вопрос, всё-таки поспешно ответила ему вновь на английском:

– Полька.

– Мигрировали из-за войны?

– Предпочитаю не вспоминать и не разговаривать об этом.

– Понял вас, прошу прощения. – Мужчина, переключившийся обратно на английский, провёл по своим коротким, аккуратно уложенным тёмным волосам и затем сплёл пальцы в замок, вжавшись локтями в стойку. – Виктор Андреевич. По отчеству вас как?

– В Польше нет отчеств.

– Знаю, но лишь документально.

Предчувствие подсказывало, что продолжать разговор не стоит, но сердце отозвалось призрачной надеждой. Раньше, чем плечи дрогнули от пробежавшегося по коже холодка, девушка представилась в ответ:

– Там немного другая форма имени, но, полагаю, с уклоном на русский манер можете говорить «Алексеевна».

– Алексий?

– Верно.

Виктор подул на горячую поверхность и, выждав несколько секунд, сделал лёгкий глоток, тут же поморщившись.

– Отвратительный кофе.

Спохватившись, Ханна плеснула напиток в чистую чашку, попробовала.

– Обычный. Только покрепче.

– Другого нет?

– Увы.

– Кошмар.

Однако Виктор не отказался от поданного кофе. Закинув ногу на ногу, выгнулся чуть вперёд, уже более сконцентрировано пробуя напиток на вкус. Его элегантность поражала, а из-за остро-красивых черт лица сложилось впечатление, что он мог бы быть моделью или актёром.

– Вас правда устраивает такой сорт?

– Очень даже. Что с ним не так?

– Аромат тусклый, вкус простой, а послевкусие как будто стягивает язык.

– Как по мне, – Ханна сосредоточенно допила скудные остатки из своей чашки, – кофе как кофе.

– Вы просто хорошего кофе не пробовали.

Ковальская возмущённо выдохнула, но ничего не ответила: это действительно было так.

– У вас весьма приятная внешность. Мне кажется, я уже где-то видел вас.

– Возможно, в кино.

Посетитель задумался на несколько секунд.

– Точно. Не помню названия.

Такие слова полоснули по сердцу, но были ожидаемы. Она сама знала, что снимается в дешёвых, почти низкосортных фильмах, но другого не оставалось. Все кастинги в хорошее кино даже на роли второго плана заканчивались лишь обнадёживающим: «Мы вам напишем». Но никаких писем не поступало. Ожидание было больнее прямого отказа.

Дело не в отсутствии таланта – он есть. А в ценности женской чести и личного достоинства, пренебрежения которыми ради карьеры так и ждут видные режиссёры.

– Ханна Алексеевна, вы же умеете танцевать?

Она едва не выронила из рук чашку и со временем помутневшую жёлтую тряпку. Перед глазами сразу же проплыли великолепные мгновения: красивый, одетый как с иголочки и, видать, статусный мужчина подаёт ей руку, приглашает на медленный фокстрот прямо здесь, в дешёвой забегаловке. И всё вокруг им благоволит: мелодичный голос, тихо струящийся по радио, алые лучи заходящего солнца, добавляющие этой атмосфере интимности, и малое количество посетителей, которых не интересует ничто, кроме политики, денег и личной жизни.

На очаровательном лице растеклась глуповатая улыбка, а в голосе звучала надежда:

– Смотря что.

Её взгляд так и говорил: «Ну же, скажите. Прямо здесь». Теперь она не могла отвести от него взгляд. Он действительно был слишком красив. Однако Виктор торопиться не собирался и воодушевления явно не разделял. Он улыбнулся в ответ, но совсем по-другому.

– Я могу порекомендовать вас моему хорошему другу. Он владеет рестораном, где нередко выступают танцовщицы. Как раз требуются новые артистки. Роскошные вечера, светское общество, богемный круг – в этом духе.

От удивления она открыла рот, не найдя слов. Сердце твердило одно, рассудок – другое. Противоречивые мысли и мечты смешались, закружили девушку, что даже пришлось опереться ладонью о стойку, чтобы выстоять на каблуках. Но Виктор ждал, и Ханна не могла позволить себе молчать вечно.

– Это... неожиданно. – От неловкости она увела взгляд в сторону окна – туда, где нетерпеливо догорал яркий закат. Взяла короткую паузу, взвешивая предложение. – Извините, мне нужно подумать.

– Я не тороплю.

Мужчина протянул чёрную визитку. Картон был приятен на ощупь и напоминал бархат. Роскошь вперемешку с минималистичным дизайном говорили сами за себя: этот человек действительно богат и имеет вес в обществе.

После этого Виктор поднялся, надел пиджак, взял газету, медленно кивнул на прощание и ушёл, оставив за собой множество вопросов. Теперь о нём напоминали только чашка так и не допитого кофе, на стенках которой отпечатались тёмно-коричневые дуги, яркий шлейф дорогого парфюма и визитка, которую рассекли каллиграфические белые английские буквы: «Виктор Соболев», а под ними – короткий номер домашнего телефона.

II

Сразу за болезненным стоном последовало холодное: «Тихо». Девушка тут же выпрямила плечи, вскинула подбородок, не то обрывисто вздохнув, не то издав тихий всхлип. Рука потянулась назад, но не успели пальцы нащупать мелкий свежий ожог между голыми лопатками, как длинный чёрный мундштук стукнул по запястью.

– Терпи.

Ханна подняла взгляд в потолок, но яркий свет не позволил сморгнуть слёзы. Напротив, на щеке сверкнула мокрая дорожка. Хотелось вытереть её, но было нельзя. Руки, на которых кожа вмиг зарозовела длинной полосой, вновь приняли необходимое прямое положение над головой, но от усталости они заметно дрожали. Казалось, что кто-то сильно сжал шею: от сигаретного дыма хотелось кашлять, но в горле застряла невыносимая тяжесть, мешавшая даже дышать. Разочарование, отчаяние и страх сковали тело и стремительно завладевали сознанием.

Но она не смотрела назад, не плакала вслух, не жаловалась на усталость и горячую боль где-то между лопатками. Лишь покорно терпела, поджав губы, зажмурившись на пару секунд и мысленно умоляя, чтобы хореограф вернулся с перерыва как можно скорее. Его боялись многие танцовщицы и делали всё возможное, лишь бы угодить ему, но Ханне внушал больший страх другой человек.

Несмотря на слепящий блеск страз, которые усыпали откровенный топ, зеркало всё равно отражало равнодушные, словно безжизненные почти чёрные глаза Виктора. Он шагнул ближе – настолько, что медленное дыхание коснулось нагого изгиба шеи. Ладонь легла на поясницу, надавила, заставив выгнуться ещё сильнее.

Холодный свет потух на миг, и из-за неожиданности такого девушка вздрогнула, но Соболев с силой прижал другую ладонь чуть ниже ключиц, из-за чего мундштук коснулся кожи и сигарета чуть не оставила новый ожог. Ханна не понимала, что он делал: доводил осанку до изящества или нарочно издевался, будто желая сломать не только психологически, но и физически.

Ей было страшно, потому что точно знала: он действительно мог бы.

– Не трясись, – его голос, тихий и монотонный, напоминал хищнический гипноз, – держи осанку. И теперь повторяй выученные элементы.

Хотелось сказать, что в таком положении было тяжело даже просто дышать. Тянуть время было опасно. Она задержала и без того скудное дыхание, вытянула носок вперёд и шагнула, цокнув каблуком. Попыталась элегантно, но вышло напряжённо.

– Грязно. Ещё раз.

На глаза предательски надавили слёзы, а на горло – паника. Девушка сглотнула, повторила движение вновь, постаравшись вложить в него всю уверенность и изящность. Казалось, такой простой элемент, но на деле полный мучений.

– Ты будто падаешь. Если зрители увидят такое на сцене, зрелищный танец превратится в убогую комедию.

Её поражало, насколько сурово звучали его слова и насколько безжалостно он заставлял пробовать ещё и ещё, словно наслаждался, видя, как чужие силы иссякают.

– Я больше не могу, – спустя казавшиеся невероятно долгими минуты мучения Ханна едва слышимо просипела, давая понять, что ей необходимо сделать несколько глотков воды.

– Мне всё равно.

Этих слов было достаточно, чтобы заставить поджать губы в безмолвном плаче и ощутить, как надоедливые слёзы оставляют следы туши на покрасневших щеках.

Она умела терпеть. Ковальская помнила застоявшийся запах железа и пороха, режущий слух звон. От постоянного голода и вечного недосыпа, совмещаемых с практически не прекращавшимся трудом на заводе, кружилась голова, глаза слипались. Она делала всё механически, и от рутинности задач окончательно расшатанная психика едва выдерживала.

Дешёвая бесформенная роба неприятно елозила по телу при каждом движении, грубые башмаки стирали пальцы на ногах в кровь. Каждый раз, как взгляд ненароком останавливался на чужой или собственной нашивке «OST», отмечавшей клеймом несчастных матерей и подростков, в горле застревал ком. Она училась терпеть, ей удавалось обуздать собственные эмоции, но иногда порох всё-таки просыпался мимо гильз.

Когда где-то на улице слышались детские крики и выстрелы, её сердце замирало, а всё тело бросало в неконтролируемую дрожь. По щекам текли слёзы, и девочка, которую ещё пару лет назад ждало яркое будущее на сцене, едва успевала вытирать их почерневшими от грязи костяшками. Война сломала всё.

С каждым новым медленным, боязливым шагом, отдающимся в незнакомых коридорах эхом и омерзительным стуком в ушах, ноги начинали трястись сильнее, а сердце –колотиться ощутимее. От смятения даже неприятно вскружилась голова; пришлось сильнее ухватиться за чужой локоть, в ответ на что прозвучал короткий смешок.

Щёлкнул дверной замок, и этот короткий звук послужил приговором. Губы Виктора голодно, жадно накрыли накрашенные, давно желанные, пальцы же ухватились за нежные щёки, удерживая. Короткий, жалобный вой был заглушён; ладони стукнули в мужскую грудь, но только один раз, и остались на ней, нервно комкая яркий пиджак. В зажмуренных глазах скапливались слёзы, кислород в груди стремительно заканчивался. От нежелания происходящего, не от поцелуя.

– Целоваться не умеешь? – Не получив почти никакой реакции в ответ, Виктор чуть отпрянул, но всё так же не отпустил щёки девушки. – Мне всегда казалось, что это необходимо для актрис, даже если и бывших.

– Умею, – голос дрогнул, из-за чего последний слог едва прозвучал.

Соболеву повторять дважды не нужно. Он уволок танцовщицу в новый поцелуй, менее настойчивый. Ладонь опустилась, крепко сжала талию, что её жар ощущался даже сквозь ткань платья. Теперь же не в туфлях на каблуках, а скромных балетках, пришлось встать на носки, для надёжности, пусть и нерешительно, обвить обеими руками шею. Огонёк сверкнул в глазах Виктора, и он позволил себе сомкнуть веки, отдаваясь происходящему.

«Боится. Но сильнее боится убежать», – убедившись в этом, доверчиво отпустил её, разомкнул поцелуй. Не шелохнулась – напротив, замерла в ожидании, подняла невинный, напуганный, так желающий верить взгляд. Несколько раз хлопнула ресницами в надежде на снисходительность – чуть вздрогнула, когда пальцы скользнули за спину, нащупали застёжку и стали медленно тянуть её вниз.

Веки чуть не сцепились в смущении, взгляд ускользнул в сторону. Кровь прихлынула к щекам, и Виктор не смог не проворковать с умилением, опуская голубую ткань с плеч:

– Такая стеснительная, – кончик его носа зарылся в тёмные корни, коснулся макушки горячим дыханием, – чего не скажешь по выступлению.

– У меня никого не было.

Соболев оторопел, а отпущенное платье тем временем с шорохом упало на пол. Смотрел тот на неё не без удивления, казалось, с нежностью. Только в глаза.

Он помнил горькие слёзы, болезненные всхлипы, но ни единой жалобы, желания отказаться от сделанного выбора. Лишь смирение и осознание, что другого выхода нет. Либо продолжать сниматься в дешёвом кино и подрабатывать в закусочной, нося на тёмном подносе напитки и фастфуд, либо получить то, о чём мечтала с детства: слава, роскошь, великолепные светские вечера и общественное признание.

Что-то внутри кольнуло. Будто вспорхнуло новое чувство, никогда не ведомое владельцу успешного дома моды. Некоторая нежность, не передаваемое словами тепло, волнение.

– Даже Николай Александрович не трогал за всё это время?

Мужская ладонь легла на тёплую щёку вновь, но не зафиксировала в данном положении. Приласкала, позволив хоть немного успокоиться и доверчиво кивнуть. Улыбка на лице Виктора стала не голодной и возбуждённой, а тёплой. Его действия были полны трепета, во что было трудно поверить.

Синяки и ожоги, упрёки и тотальный контроль – даже больше, чем со стороны Клинова. Его прошлое поведение контрастировало с нынешним. Почти нагое тело дрожало в ожидании подвоха, однако ножки всё-таки высвободились из балеток, неловко перешагнули распластавшуюся на полу лазурную ткань, поверх которой оказались и белые ажурные перчатки. Ханна переступила через нежелание.

Виктор медленно увёл локоны за спину, щекотнув ими плечи, и только после этого позволил себе опустить взгляд. Пальцы ловко подцепили застёжку меж лопаток, и девичье тело прижалось к чужому, покорно выжидая.

Белые лямки соскользнули с плеч, и Ханна расслабила руки, позволяя бюстгальтеру упасть на другую ткань, обнажив взору изящную, заметно поднимающуюся и опускающуюся в волнении грудь. Утончённые пальцы вновь коснулись пиджака, теперь же нерешительно. Ухмыльнувшись, Виктор небрежно скинул с себя этот элемент одежды и подхватил танцовщицу под бёдрами, заставив охнуть от неожиданности такого.

Он опрокинул её на пышную кровать, бесцеремонно подмял отдавшееся тело под себя и завладел раскрытыми губами в третий раз, совсем томительно и нежно.

– Ханн, – совсем скоро их взгляды, полный трепета и паникующий, пересеклись, – я же сказал, что не обижу.

– Виктор Андреевич...

– Просто не думай ни о чём. И доверяй.

Она закрыла своё лицо тыльной стороной ладони, укусила кожу на ней, зажмурилась, стараясь выкинуть происходящее из головы. Отключить мозг. Заставить себя не понимать, что происходит сейчас. Прикосновения, дыхание, шорохи одежды, речи, мысли были беспорядочными, из-за чего всякое осознание померкло.