- -
- 100%
- +
Глава 1. Первая встреча
12 апреля 1854 года, раннее утро, около 3 часов. В восточной части Чёрного моря.
Мустафа Чавушоглу улыбался в темноте: дела шли превосходно. Он уже около тридцати лет гнал похищенных из-за границы невольников на север Османской империи. И всё это время ему приходилось сталкиваться с постоянной опасностью со стороны флотских и сухопутных дозоров. С тех пор, как гяуры сцепились между собой, и кое-кто из них стал поддерживать правоверных, дела у Чавушоглу пошли в гору. Под прикрытием французских и британских кораблей он, как и другие подобные лица, мог теперь свободно заниматься своим делом. «Подольше бы продолжалась эта война, а ещё лучше – окончилась бы она нашим решительным успехом», с тихой радостью думал Мустафа, и от этого становилось теплее, что ли.
Тем временем фелюга с верной командой находилась уже совсем близко от того места, которое было назначено заранее с доверенными людьми на берегу, когда внезапно спокойное доселе море словно подпрыгнуло, заходило ходуном. Продолжалось это совсем недолго, всего несколько мгновений, а затем постепенно сошло на нет. Но зато вдалеке, где-то в стороне, появились странные огни… или не огни, но какой-то свет, хотя и непривычный — явно не от солнца или костров.
От волнения Мустафа втянул носом воздух, не осознавая зачем. Однако обоняние не предвещало ничего тревожащего. Правда, в том месте, куда они прибыли, почему-то не ждал их никто, хотя бухта оставалась всё такой же тихой и укромной. Поэтому команда «торговцев», раздались короткие недоумённые возгласы, и все решительно двинулись вперёд. В ту сторону, где самый зоркий из всех Селим углядел какие-то темнеющие строения… но не к ним самим, а чуть наискосок, чтобы всё проверить.
- Может быть, мы ошиблись и причалили не там, где надо? – вслух произнёс один.
- Похоже на то, – откликнулся Чавушоглу. В этом сумраке порой сбиться очень легко…
И он оказался прав. Действительно, они приплыли совсем не туда, куда собирались...
В своей ошибке контрабандисты убедились быстро и бесповоротно, так что ничего не успели сделать. Патрульные с ближайшей заставы к тому времени заметили уже незнакомцев, высадившихся на берег с лодки, не несущей опознавательных огней. Здесь знали: честным людям незачем пробираться тайком мимо погранзастав.
Пройдя всего шагов сто, шайка внезапно оказалась ослеплена, всем даже показалось, что вокруг вспыхнуло яркое солнце. Лучи прожекторов позволили пограничникам выиграть драгоценные секунд десять, окружить банду и разрезать её на три неравные части. Те, кто первыми пришли в себя и попробовали махать острыми клинками, оказались ранены сразу же.
При этом настоящим сюрпризом для патруля стала фелюга, которую использовали нарушители. Всё-таки столь примитивные лодки не были в ходу даже у контрабандистов. А применять их для шпионской или диверсионной акции – нелепица вдвойне, для этого точно нашёлся бы транспорт гораздо лучше. Старший тревожной группы терялся в догадках. Что всё это значит? Почему задержанные смотрят на них не только со страхом и ненавистью (что было бы вполне понятно…), но ещё и, в первую очередь, с недоумением.
В 03:40 захваченных доставили на заставу. Стеречь старую, даже нелепо старую, фелюгу, поставили караул — порядок есть порядок. Да и мало ли кто опять попытается проникнуть из-за границы. Впрочем, допрос пленных не дал какого-то определённого результата, и только ещё больше запутал дело – те несли всякую околесицу, одновременно отрицая, конечно, всякую свою вину. Сразу после доклада о результатах разбирательства пришёл приказ – срочно отправить задержанных в управление МГБ.
- Мда, судя по всему, дело действительно серьёзное развивается, иначе бы просто в погранкомендатуру забирали – пробормотал командир заставы капитан Рукавишников. Впрочем, офицер сразу выбросил это соображение из головы, так как появились иные заботы. Следовало немедленно подготовить официальное сообщение о происшествии на имя начальника погранотряда. Вдобавок, внезапно стало светать – слишком рано для 18 ноября 1949 года, да ещё и начиналось неожиданное потепление.
Капитан начал писать: «18.11.1949 года в 03:15 в безымянной бухте патрулём была замечена и захвачена группа неизвестных лиц числом 6 человек, самовольно высадившихся с судна типа фелюги с косыми парусами, не имевшего опознавательных знаков. У задержанных изъяты: холодное оружие – 6 кинжалов из стали низкого качества, огнестрельное оружие – 2 однозарядных пистолета с кремнёвыми замками, явно старинных образцов. Пленные утверждают, что являются подданными султана Османской империи, что вышли из окрестностей Трабзона 10 апреля 1854 года, и что должны были встретиться с неустановленными сообщниками для передачи рабов. Каких-либо документов или записей не обнаружено».
Поставив точку и шлёпнув печать, Рукавишников передал документ своему заместителю, который должен был передать его лично в управление. Затем начальник вернулся к своим обычным делам – требовалось составить ещё несколько других документов, а также распорядиться об отправке новых дозоров, чтобы они сменили предыдущие. Капитан взглянул на часы и поморщился, как от зубной боли – стало намного светлее, чем в середине ноября должно быть в районе пяти часов утра. Ночь не должна была уйти так рано...
Внезапно тарахтение грузовика во дворе сменилось какими-то криками, началась возня и беготня. Выглянув туда, командир заставы увидел, что задержанные не идут в кузов, как положено. Нет, они отчаянно упирались, хотя стволы оружия пограничников были устремлены на них. До командира донёсся истошный вопль: «Шайтан!». Затем двое вырвавшихся, среди которых был и Мустафа Чавушоглу, упали на колени. Даже остальные, кто не мог этого сделать, начали в один голос громко выкрикивать: «Би-сми-Лляхи, таваккальту ‘аля-Ллахи, ва ля хауля ва ля куввата илля би-Ллях» («Во имя аллаха, я уповаю на аллаха, и нет силы и мощи, кроме как в аллахе»).
Видя, что происходит что-то не то, капитан вышел быстрым шагом во двор и стал расспрашивать пленных: он немного знал турецкий, что весьма полезно на границе. Выяснив сразу же, в чём дело, раздражённо мотнул головой, а потом распорядился:
- Ладно. Пилюгин! Раз эти ненормальные не хотят ехать на грузовике, перегоните их пешим порядком. Ещё не хватало потом с их художествами разбираться.
Сержант в ответ только пожал молча плечами и принялся выполнять приказ. Идти пешком турки с видимым облегчением согласились. Это было для них не так страшно, как подходить к грузовику. Однако по пути они вновь начинали громко бормотать «бисмиллях» при виде каждого встречного автомобиля или мотоцикла.
Когда они добрались, наконец, до управления, дежурный с видимым неудовольствием пробурчал:
- Ну, где вас столько времени носило? Тут весь Краснодарский край на ушах стоит, не то что мы, собираются военное положение вводить…
Лицо сержанта вытянулось:
- Что, нападение, опять?
- Да никто ничего не знает, все бегают и мечутся! Через десять минут назначено срочное совещание, но что именно на нём будут обсуждать, неясно.
Затем дежурный оглянулся, увидел, что никого рядом нет, и вполголоса заговорил:
- Никакой связи со столицей нет. Даже по ВЧ. А заставы на юге сообщают какую-то ахинею, что перед ними якобы другая местность теперь. И что их уже несколько раз пробовали атаковать в разных местах какие-то типы с древними карамультуками.
- А отчего это сюда сообщают, а не в Генштаб…, спросил было сержант, но затем осёкся. В самом деле, если никакой связи с центром нет, поневоле будут военные пытаться узнать всеми способами, ото всех, что произошло.
10:15.Командующий Воронежским военным округом генерал-полковник Шумилов никогда не был настолько потрясён. Ни когда в марте 1917-го шёл в бой во Франции в составе Кременчугского полка, ни в следующем, 1918-м, когда отступал к Перми, ни за шесть месяцев на юге Сталинграда. Потому что всякий раз прежде обстановка могла быть насколько угодно угрожающей, даже могла быть прямая угроза собственной смерти… но это было хотя бы понятно. Вот враг, которого надо бить, вот свои силы, которые должны это делать. А сейчас – творилось нечто принципиально необъяснимое.
На столе командующего лежали несколько пакетов с приказами, запросами... Адресованы они были не ему – а в Крым, людям, о которых он разве что в учебниках истории мог прочитать. Только что практически, четверть часа назад, эти бумаги доставили срочно вылетевшим самолётом, и что с ними делать, генерал-полковник не понимал. Но вдруг пришла спасительная мысль, за которую он и ухватился.
- Будем действовать пока, как окружённая, отрезанная армия – сама собой вырвалась фраза. Руки сами собой легли на край стола, будто проверяли, прочен ли он.
Тем временем, пока военные и органы государственной безопасности пытались восстановить контроль, у периметра перемещённой зоны люди пробовали понять сами, что произошло. И порой им приходилось разбираться с обстоятельствами весьма неприятными, даже трагичными…
18 ноября 1949/ 12 апреля 1854 года. Станция Шаршки Липецкой области (близ одноимённой деревни).
Ранним утром сюда сбежались все местные жители. И было отчего – внезапно раздавшийся жуткий грохот не расслышал бы только абсолютно глухой. Даже в лесу, километрах в двух, можно было понять, что что-то произошло. Один из скорых поездов, который должен был проследовать небольшую станцию без остановки, не успел затормозить, когда машинист увидел, что впереди внезапно кончились рельсы. Колёса выбрасывали искры, но ничего было сделать уже нельзя, крушение оказлось неизбежным. Теперь приходилось тащить и держать людей, оказывая им помощь.
Конечно, кто-то побежал звонить по единственному имевшемуся телефону… но пока ещё поддержка придёт, пройдёт, ещё около часа, наверное. А пока – приходилось самостоятельно разбираться с проблемой. Стонущих, окровавленных и побитых пассажиров, проводников принимали и отводили в сторону, промывали и обрабатывали раны. Местный фельдшер взял последнюю марлевую салфетку и на мгновение замер, глядя на толпу стонущих людей. Запасы перевязочных материалов закончились, оставалась лишь ткань.
Вдруг кто-то выкрикнул:
- Рядом ведь аэродром сельхозавиации! Пошлите кого-нибудь скорее туда!
Участковый вскочил на мотоцикл и покатил полным ходом к аэродрому. Спустя полчаса первый экстренно вылетевший самолёт забрал нескольких наиболее «тяжёлых» раненых. С ними на борту он и отправился далее в ближайший районный центр: для полёта до крупных городов не хватило бы горючего. Минут через десять после этого на дороге послышались и первые сирены.
Не успели кареты скорой помощи отъехать, как следом появились новые люди. С севера подкатили один за другим два обоза. В первом из них, следовавшем из окрестностей Нижнего Новгорода, везли кожаные сапоги, заказанные для действующей армии, а в другом – шло несколько телег с кирпичом и алебастром. Грузы самый обычные, но теперь смотрящиеся несколько диковато и чуждо посреди развернувшегося бедствия. Чуть позже, в половине седьмого утра, подкатила повозка с чиновником консистории, которого из Ярославской губернии переводили в Харьковскую. Все эти люди, въехав на неведомую и непонятную землю, остановились в растерянности, не зная, что делать дальше – то ли продолжать путь, то ли возвращаться назад, то ли ещё что.
12 апреля 1854 года. Около 11:30.
Генерал-полковник Шумилов только что завершил очередной телефонный разговор с командованием другого «уцелевшего» военного округа, и облегчённо выдохнул:
- Во всяком случае мы не одни. И никто нас пока не атакует, что уже хорошо. Значит, будет время разобраться обстоятельно во всех деталях.
Лишь трубка коснулась рычага, как он почувствовал, словно исчез давящий на плечи мешок с камнями.
Но долго размышлять на эту тему ему не пришлось. Уже на 11:40 было назначено экстренное совещание между всеми руководителями перемещённых территорий. Все прежние рутинные заботы и решения, естественно, отставили пока на второй план; к тому времени в штабе, собрав воедино разрозненные сведения, сложили из донесений хоть какую-то чёткую картину происходящего – вокруг действительно 1854-й год. За эту новость ухватились как за соломинку: появилась определённость, пусть и самая минимальная. Осталось решить, что именно сделать дальше, какими должны быть хотя бы первые шаги.
Обсуждение шло по радиосвязи, открытым текстом. Тратить время на шифрование и меры защиты, когда буквально секунды утекают, было попросту неприемлемо; перехватить всё равно никто бы не сумел. Когда руководитель Краснодарского исполкома Пантиков предложил ввести военное положение, поначалу другие собеседники пришли в замешательство – ведь это означало превысить свои полномочия, принимать такие решения вправе лишь высший законодательный орган. Пришлось срочно подключать к беседе нескольких региональных прокуроров, и те подтвердили, немного подумав: теперь, когда всё настолько сильно и круто изменилось, промедление попросту непростительно. Всё тот же Пантиков снова решил высказаться:
- Если всё вернётся «как было», как раз за бездействие могут и спросить со всей строгостью. Сейчас, когда никто ничего не понимает, нужно объяснить хотя бы самое главное. Плюс – прикрыть границы, чтобы из-за них никто не лез. А то это совсем не дело, если всякие сомнительные личности оттуда начнут шататься свободно у нас, станут грабить и людей похищать. А они станут, как только поймут, на какую «золотую жилу» наткнулись…
Постепенно разговор перешёл с тревожных обобщений на дела практические. Решили пока не трогать название государства и не затевать административные реформы: хватало и других забот.Только те части областей по периметру, которые переместились не целиком, присоединить к присутствующим целиком регионам, чтобы не создавать лишней проблемы.
В качестве импровизированной «столицы» пока что решили использовать Ростов. Туда должны были переехать на время все главы областей и республик, а также командующие военными округами, оставив вместо себя своих заместителей. Согласились также, что этот импровизированный орган чрезвычайного управления будет действовать ровно до тех пор, пока не будут сформированы через обычную процедуру привычные структуры управления.
Военное положение решено было ввести на всей имеющейся территории, а комендантский час – только в 20-километровой пограничной полосе. Мобилизацию объявлять не стали; как заявил Шумилов:
- Уже тех сил, которые есть, хватит, чтобы объяснить кому угодно вокруг, что мы невкусные и жевать нас не надо. И даже сами войска – если за ближайшие двое суток не произойдёт ничего тревожного – надо перевести обратно на постоянную боеготовность. Нет нужды их попросту перенапрягать.
Потом согласились ещё ввести временно карточное обеспечение товарами первой необходимости. Не только из-за самой по себе чрезвычайности обстановки, но и ради того, чтобы меньше использовать купюры. Ведь Гознак теперь совсем недоступен, и заменить его получится только через 3–4 месяца в лучшем случае.
Потом обсудили ещё короткое обращение, которое должно было объяснить случившееся. В обращении было всего два тезиса – первый про само сложившееся положение, а второй – про уверенность в том, что все трудности будут преодолены. И отдельно подчеркнули, что все законодательные нормы остаются в силе.
Наконец, перешли к делам внешнеполитическим. Хотя мнения, что предпринять, поначалу разошлись, но в итоге утвердили некую базовую доктрину из двух пунктов. Во-первых, решили не устанавливать контроля над какими-либо территориями соседних государств – и не только ради того, чтобы завоевать некое доверие, но и потому, что со своими бы землями управиться как-нибудь. Во-вторых, согласились, что надо придерживаться нейтралитета и не влезать во внешние конфликты. Естественно, если они не затронут союзную территорию или своих граждан напрямую.
Внезапно инициативу взял в свои руки глава Сталинградского обкома Гришин. Будучи также руководителем строительства Волго-Донского канала. Он настаивал, что судьбу стройки надо решить сразу: продолжать, заморозить её или вовсе прекратить. Довольно быстро пришли к выводу – каналу всё-таки быть, причём в первоначально запроектированном виде. И не только потому, что он был важен для перевозок, но и по целому ряду других причин. Этот водный путь позволял в перспективе наладить орошение засушливых земель, построить новую гидроэлектростанцию. Впрочем, едва ли не важнее было иное обстоятельство – успешное завершение проекта неизбежно сплачивало оказавшихся в 1854-м. И, наконец, оно являлось бы неоспоримым доказательством дееспособности страны, поднимало бы её авторитет – и внутри, и за границей.
И тут всплыла проблема, от которой нельзя было отмахнуться. На строительстве занято было около 100 тысяч немецких военнопленных. Вставал вопрос – что с ними делать дальше? Не прямо сейчас, конечно, а со временем. Вернуть-то в Германию попросту невозможно, её просто нет.
- А ничего с ними делать не придётся специально. Они и сами уезжать не станут просто так.
- Это с чего вы взяли?
- С того, что никто в здравом уме без причины весомой не отправится туда, где постоянно рискуешь подцепить холеру, тиф или ещё что-нибудь, например. А если и захочет кто – что ж, скорбные главою сами себе путь избирают.
- А то, что они знают и умеют?
- Неважно. Всё равно, ещё несколько лет пройдёт, пока строительство завершится. За это время любые тактические секреты и исторические события станут неважны. К тому же всё, что они смогут (или с их помощью сумеют) создать на зарубежной промышленной базе, не представляет для нас серьёзной угрозы уже сейчас – и ещё меньше будет угрожать в дальнейшем.
Тут же всплыл не менее тягостный вопрос. На перенесённой территории оказались тысячи военнослужащих, призванных из многих других местностей, которые были теперь неизвестно где. В итоге постановили – таких в первую очередь демобилизовывать (и, кстати, заодно поручить военным подготовить соответствующие новым условиям планы мобилизационного развёртывания), а дальнейшую их участь – передать в распоряжение территориальных военкоматов и местных властей. Так же решили поступить и с теми из отбывавших наказание, кому уже некуда было бы после освобождения возвращаться.
Также на уровне районов и населённых пунктов предписали расселять и устраивать тех, кто оказался здесь случайно — по службе, по личным делам или просто проездом.
Совещание, затянувшееся почти до часу дня, завершилось обсуждением внешних контактов. Первым высказался командующий Северо-Кавказским военным округом генерал-полковник Трофименко.
- Никуда никакие делегации лучше пока не посылать, потому что в этом нет никакого смысла. Для всех «местных» мы пока никто, а у нас самих много неустройств имеется. Взять хотя бы новую границу на севере, западе и востоке. Нужно её укрепить, явно обозначить, чтобы не было там проходного двора. Без этого – о каком же серьёзном государстве может речь идти? Да и с хозяйственными делами много чего сделать предстоит…
Гришин возразил:
- Но и без дипломатии тоже – в середине 19 века – нельзя считаться серьёзным государством?
В разговор включился Пантиков:
- Нет никаких целей у дипломатии прямо сейчас, вот в чём соль. О том, что из себя представляют страны остального мира в данный момент, и чего хотят их правительства, мы знаем чуть ли не лучше этих правительств – без всяких посольств. А добиться, например, официального отказа европейской коалиции от нападений на наши суда и прибрежные города будет гораздо проще, если слова на переговорах будут подкреплены фактами. А ещё лучше – непосредственными впечатлениями. Пусть приезжают и договариваются сами.
Его поддержал Шумилов:
- Согласен. Тем более что на ближайшие дни у нас всех и без того забот хватит. И, сверх того, пусть проявят заинтересованность местные тоже. Один из первейших законов переговоров – проситель сам себя ставит в слабую позицию. Нам это ни к чему.
Да, пока вокруг привыкли месяцами выстраивать дипломатические комбинации, вести долгую неспешную переписку, тут решали вопросы стремительно.
Борисоглебское авиационное училище, 16:00.
Курсанты были крайне ошарашены внезапно обрушившейся на них новостью. И – горячо обсуждали её, даже те, кто приехал издалека. Громче всех говорили те, кто из-за случившихся событий лишился своего дома, родных, друзей… Всех будоражило одно – мобилизуют ли их срочно, поставив «под ружьё», или, наоборот, станут распускать и сокращать, так как в новых условиях никакого смысла как будто пополнять авиацию не было.
- Да нам и полусотни самолётов хватит за глаза! - горячились одни – хватит и полусотни самолётов, чтобы полностью обеспечить безопасность. Пехота на грузовиках, танкисты и артиллеристы и без того куда подвижнее, чем любая иностранная армия.
- Да с чего вы взяли, что ВВС сокращать будут? – возражали им другие. – Наоборот, именно теперь «длинная и быстрая воздушная рука» нужна как никогда прежде. От такого не отказываются!
Точку в спорах поставил вызов на общий сбор. Начальник училища Орлов не стал разводить церемонии. Коротко и жёстко он объявил:
- Несмотря на невероятное происшествие, планы теоретической и практической подготовки остаются неизменны. Меня уже заверили, что необходимые для полётов ГСМ будут предоставлены в полном объёме, а в течение года максимум наладят выпуск недостающих запчастей и инструментов для обслуживания техники. Продолжаем учиться.
За два часа до построения в Борисоглебске, на военном аэродроме 34-й воздушной армии, базировавшейся под Баку, споров и растерянности не было. Там шёл на взлёт самолёт-разведчик, экипажу которого поставили задачу – пройти по маршруту Баку-Тебриз-Мосул. Предыдущие вылеты доходили только до предместий Тебриза и сразу поворачивали назад. Теперь же командование распорядилось – так как обстановка стала гораздо яснее, и противодействия ПВО либо истребительной авиации ожидать не приходится, надо проникнуть заметно дальше, чтобы уточнить интересующие штаб детали.
Да, хотелось бы послать авиаразведку в район Басры, Дамаска или Бендер-Аббаса, например. Однако Ту-2Р, обладавший полной дальностью всего в 2000 километров, не смог бы вернуться из такого полёта. Поэтому приходилось довольствоваться тем, что есть.
Сам перелёт проходил спокойно и буднично – как только и может происходить перелёт военного самолёта, которому заведомо ничто не мешает. Выслушав доклад лётчиков и дождавшись проявления отснятых плёнок, командование воздушной армии стало сверять полученные данные со срочно доставленной из архива картой образца 1889 года (более старые не сохранились, но хоть что-то). Итог звучал коротко и совершенно недвусмысленно:
- Как минимум в радиусе 1000 километров на юго-запад действительно чистый XIX век...
Глава 2. Следующие дни
Только 13 апреля 1854 года, во второй половине дня, к губернатору санджака Трабзон примчался на изнурённом от долгой скачки коне гонец, уведомивший о непонятных событиях на востоке. Военные на окраине попросту не сразу поверили в произошедшее, слишком оно выбивалось из всех привычных рамок. Но – наткнувшись на солдат в невиданной форме, которые осмелились заявить, что «охраняют государственную границу», попросту опешили. Когда же они убедились, что «северные гяуры совсем обнаглели», то попробовали атаковать Аджарию сами, не дожидаясь подкреплений. Потому как за подобный провал стамбульские начальники по головке не погладят, конечно.
Наткнувшись на мощный огонь из винтовок, ручных и станковых пулемётов, атакующие потерпели сокрушительный разгром. Однако преследовать немногочисленных бежавших в беспорядке турок никто не стал – это специально запрещал недавний приказ, изданный, чтобы не провоцировать османскую сторону и её европейских союзников сверх меры. И вот теперь губернатор с недоверием выслушивал рассказы про «адских солдат, каждый из которых стреляет так часто, как целый взвод». И – решал, стоит ли посылать экстренного курьера к падишаху, или все-таки нет… В итоге он решился: если не отправить известие сейчас, может получиться так, что кто-то другой сообщит первым, и тогда несдобровать. Султан очень не любит, когда от него пытаются что-то утаивать.
14 апреля 1854 года. Около 20:00.
Владимирский губернатор Анненков пытался разобрать хоть слово, выслушивая свидетельства людей, увидевших совершенно необыкновенные вещи. Они говорили сбивчиво, путано, перебивали друг друга, и в этом хоре отдельные голоса почти полностью терялись. Пришлось даже рявкнуть:
- По одному! По очереди!
Толпа притихла, и можно было начинать разбираться в деле.
Первым губернатор потребовал говорить самого бойкого из всех – купца второй гильдии Федосеева. Тот и сам рвался вперёд, отчаянно размахивая руками, словно отбивался от невидимых насекомых.