Прагматичные гости, или поворот оверштаг

Андрей Никитин, который славился своими отлично выполняемыми подрядами по строительству мостов и дорог, был куда более оптимистичен:

- Все дорожные работы, которые на этот год назначены, уже скоро будут завершены. К середине июля – точно.

- Так вы же говорили, - взглянул на него с недоумением Анненков, - что договорились о присылке всего десяти человек?

- Истинно так, - покладисто согласился Никитин, и, вытащив откуда-то из кармана бумажку, начал по слогам читать только недавно узнанные слова, - три буль-до-зе-рис-та, два грей-де-ри-ста, три скре-пе-ри-ста и два механика.

Анненков попробовал повторить, запнулся пару раз, но не выругался, а только лишь сердито засопел, пару раз тяжко вздохнул, сжал кулаки и, спустя ещё несколько мгновений, перешёл к более привычной теме.

- Так, а что у нас с товарами продовольственными? Что мы купить сможем, а что продать?

В разговор вступил ещё один молчавший прежде купец – Евсей Пряников.

- Так, ваше превосходительство, я весь кофий уже сбыл, и ещё могу поставить по цене очень хорошей, если сумею заполучить вскорости новый груз. Архангельские селёдки ещё славно идут.

- Да, и как же торгуешь-то, откуда деньги якобинские берёшь?, - полюбопытствовал губернатор.

- А я меняю потихоньку…

- На что же меняешь?

- Картофель вот подвезли на прошлой неделе. Ровный – такого и на выставке не встретишь. Да что картофель, яблоки и те прибыли дня два назад, сразу в Москву отправил…

- Яблоки? В конце июня?

- Вот вам истинный крест!

Глава 9. Решающие дни

30 июня 1854 года в Ставрополе прошла конференция инженеров воссоздаваемой автомобильной промышленности. Главным предметом обсуждения было – какой основной грузовик выпускать. От производства ЗиС-150, с его жёсткими, но часто ломающимися рессорами, ненадёжной рамой, и особенно – с рвущим на высокой скорости тормозную магистраль карданом – решили отказаться поскорее. Выбор однозначно пал теперь на ГАЗ-51 – машину максимально простую (можно даже сказать, «шофёроустойчивую») и отличающуюся высокой проходимостью, что было особенно важно в реалиях 1850-х годов, когда по меркам середины 20 столетия даже в самых развитых странах преобладали «уже не направления, но ещё не дороги».

Но, всё-таки, как бы ни были важны мирные моменты, затянувшийся и упёршийся в тупик военный конфликт, казалось, будет продолжаться ещё год или два в вялотекущем режиме. Пока ещё там стороны договорятся, как и в реальной истории даже после изнурения при осаде Севастополя, после его взятия, не сразу коалиция согласилась на переговоры. А здесь и сейчас, добившись быстрого успеха, она вообще решила, что затягивание борьбы ей выгодно, поскольку ослабляет позиции противника. Расчёт выглядел совершенно неоспоримым, ведь и по общему экономическому потенциалу, и по мобилизационным возможностям англо-французский блок однозначно выигрывал. И, соответственно, «стратегия измора» позволяла ему, вроде бы, добиться ещё более глубокого поражения Российской империи, даже не прибегая к масштабным боям в Черноморском регионе. Постепенно это противостояние могло бы «выгореть» естественным образом, как оно и произошло в действительности, но – ситуация в очередной раз резко повернулась. И, как в основном бывало в ту войну, главный разворот приключился на море.

Ввиду нехватки грузовых судов и отсутствия возможности быстро построить новые – Сочинское морское пароходство вынуждено было зафрахтовать несколько сравнительно новых колёсных парохода в Бердянске и Одессе. Их спешно модернизировали, хоть и по минимуму: оснастили котлы клапанами безопасности, улучшили огневую и термическую изоляцию котлов за счёт новых материалов, добавили радиорубку, увеличили число мест в шлюпках до полной численности экипажа (и сами шлюпки, естественно, заменили), хотя это и уменьшило и без того невеликую грузоподъёмность судов. Наконец, согласно специальному регламенту, принятому для эксплуатации деревянных или частично деревянных морских судов и кораблей с механическими двигателями, оснастили эти пароходы тройным против обычного для того же водоизмещения числом огнетушителей.

И вот, 10 июля 1854 года один из таких пароходов вышел в сторону Бердянска. Погода стояла прекрасная, и волнение на море не превышало двух баллов. Рейс проходил совершенно нормально до тех самых пор, пока судно не приблизилось к проливу. Там его встретил британский дозорный корабль, командир которого – Джонатан Смолл – распорядился сначала флажными сигналами, а потом и предупредительным огнём по курсу, остановить пароход. Ссылку на принадлежность к нейтральному государству он отверг, заявив, что «усматривает в этом случае произвольную подмену флага и подозревает доставку военной контрабанды», под предлогом чего пароход был задержан и на него высадилась призовая партия; далее судно вынуждено было следовать в направлении севастопольского рейда.

Своевременно переданное благодаря радиооборудованию сообщение о захвате заставило сразу же реагировать. Уже через 15 минут ушла дипломатическая радиограмма в советскую миссию в Нидерландах; оттуда – по телеграфу – сообщение спустя ещё полтора часа достигло Лондона. Однако в Уайтхолле отреагировали на протест со злорадством; за строками ответной ноты так и представлялось, что составлявший её дипломатический чиновник, а затем и телеграфист, передававший сообщение в Амстердам, откровенно ухмыляются. Захваченное судно удалось отбить уже 12 июля 1854 года, когда его попытались перегнать в Варну; сопровождавший военный корабль потопила торпедой подводная лодка, она же забрала и немногих уцелевших при этом британских моряков. Но это было только одно из двух событий, повлиявших на ход войны.

Уже 12 июля, ввиду явно обнаружившейся открытой враждебности британского правительства, пара Ту-4 (самые дальние самолёты из числа имевшихся) была переброшена на оперативно оборудованный полевой аэродром в окрестностях Варшавы. Противник был об этом также немедленно предупреждён, однако же руководители английского военного ведомства сочли, что «это пустая угроза, раз она не была исполнена немедленно же». В свою очередь, сторонники решительного продолжения войны, не исключая и премьер-министра Пальмерстона, полагали, что произошедший в Чёрном море инцидент – незначительный сам по себе, и по сравнению с их «великой миссией по защите Турции» ровным счётом ничего не значит. Наконец, вся пресса, решительно независимо от своего направления, а также и все влиятельные джентльменские сообщества, и даже ведущие английские физики и инженеры заявили, что «создать летательную машину с такими свойствами, о которых нам твердят, можно будет только разве через лет 500, но никак не через 90», и что, соответственно, в принципе никакой опасности, кроме как на словах и нет.

Между тем, боевые действия продолжались, и 14 июля 1854 года ещё один британский военный корабль задержал встреченное по пути русское судно, следовавшее из Темрюка обратно в порт приписки Бердянск. Немедленно была отправлена новая радиограмма, которая ссылалась на то, что теперь нарушены сразу два пункта установленных норм.

Во-первых, статьи 2 конвенции 1907 года о правах и обязанностях нейтральных держав в случае войны, воспрещающей захват, в том числе с целью осмотра, судов в водах нейтрального государства. И, во-вторых, другой конвенции того же 1907 года, воспрещавшей захват судов, используемых исключительно для рыболовства или мелкого местного судоходства. На этот протест в Лондоне даже не сочли нужным отвечать. А один из чиновников Уайтхолла в сердцах даже произнёс:

- И к чему так постоянно зудеть, как комар, ссылаясь на какие-то воображаемые правила...

Когда спустя 24 часа никакой реакции так и не последовало, было принято единственно возможное решение. Как выразился министр обороны, подписывая приказ:

- Никто не может упрекнуть нас, что мы специально желали этого. Более того, были использованы решительно все иные средства. Значит, не остаётся иного выхода. Пробить кору, луб и камбий типичного британского мышления можно только собственно бомбардировкой.

… И спустя ещё 18 часов в Скапа-Флоу и в Портсмуте гремели взрывы. Находившиеся там военные моряки могли воочию, на высоте временами не более 250–300 метров, убедиться, насколько «не существует» опасность.

Ещё продолжали пожарные гасить отдельные языки пламени, выбивавшиеся из-под заваленных зданий складов и других портовых сооружений, а пальмерстонов кабинет уже пал. Его отставка потребовала ровно столько времени, сколько понадобилось для поспешного сбора обеих палат в полном составе и процедуры голосования. В дневных и вечерних выпусках решительно всей прессы – опять же, лишь с незначительными оттенками – экс-премьера и его подчинённых всячески пылесосили за авантюристический образ действий, привёдший страну на грань катастрофы. Пылесосили с тем же усердием, с каким ещё недавно пели ему сладостные дифирамбы, но старательно делая вид, что не помнят этого. А одновременно сыщики Скотланд-Ярда и примкнувшие к ним военные (не исключая порой и высоких чинов!) чуть ли не на коленях ползали по местам происшествия, собирая всякий обломок. Ну то, что всех свидетелей событий, до оказавшихся поблизости бродяг включительно, допросили с пристрастием, выискивая малейшие подробности, и так понятно...

Очень скоро последовала и международная реакция – вполне закономерная, конечно. Не прошло и нескольких часов, как французское правительство заявило, что согласно на прекращение огня и перемирие. Власти остальных европейских государств, как только составляли более-менее полноценную картину произошедшего 14 июля в Британии, немедленно сообщали, непосредственно или через третьи страны, что не окажут впредь какой-либо прямой поддержки англичанам в турецких и даже, возможно, балканских и ближневосточных делах. Сам «диван» сначала собирал подтверждения отовсюду, и лишь когда окончательно убедился, что никакой ошибки или преувеличения нет, распорядился выслать на северо-восток самый быстрый из имеющихся пароходов, чтобы сообщить о согласии на переговоры. При этом султан распорядился, чтобы до начала этих самых переговоров не проводилось никаких встреч с французскими и английскими представителями, за исключением протокольных.

Само собой, в Петербурге и Москве это известие вызвало отчасти смешанные чувства. Но даже те, кто сам мог бы опасаться авиаудара, были, естественно, удовлетворены тем, что мишенью оказался принципиальный противник. На улицах городов, в армейских казармах, в кубриках и кают-компаниях, даже в сёлах и деревнях реакция была куда как однозначнее – и не только потому, что внезапно удалось выскочить чуть ли не из катастрофической трясины, но и оттого, что, похоже, осталось лишь поставить формальную точку в начавшейся крайне неудачно войне в целом.

15 июля 1854 года, как только прозвучало по установленному в специально отведённом месте во дворце радиоприёмнику переданное из Ростова официальное заявление о бомбардировке, с ним, конечно, ознакомился одним из первых сам император. И, прежде всего, распорядился незамедлительно опубликовать это заявление во всех официальных изданиях, включая губернские газеты. Более того, указал, что в качестве исключения оно должно быть напечатано в неизменном виде, без орфографической адаптации.

Сразу вслед за этим появилось несколько новых указов. По первому из них, следовало вручить всем участвовавшим в полёте наивысшие воинские награды. По второму, указывалось, что в честь этого события должны быть установлены памятники в Москве и Санкт-Петербурге, для чего призывались к участию в конкурсе все известные скульпторы. И, в-третьих, объявлено было об отмене режима усиленного полицейского надзора над всеми, приезжающими с юга, кроме случаев, когда имеются прямые основания для подозрений в их адрес.

А вот среди военных и государственных руководителей в Ростове настроение было куда более спокойным, и они уже озаботились новыми проблемами, пусть отчасти и связанными с этим вылетом. Конечно, очень хорошо иметь бомбардировщики, способные достичь со своей или союзнической территории практически любую точку в Европе, значительную часть Азии и Северной Америки… Но таких машин всего две. Следовательно, нужно сделать дополнительные экземпляры, ещё как минимум десять, просто на случай какого-то очень серьёзного конфликта.

Два других вопроса вызвали куда больше споров. Первый – отказ от первенства в создании делящихся боеприпасов – как ради предотвращения ненужных последствий, так и ввиду заведомой и абсолютной избыточности такого шага в чисто военном плане, а также чрезвычайной сложности и ресурсозатратности проекта – решили ещё относительно быстро. А вот со вторым пришлось возиться дольше. Некоторая часть совещающихся не желала экспериментировать с реактивной авиацией, ссылаясь на то, что даже среди имеющихся образцов Ил-28 однозначно проигрывает перед Ту-4 в радиусе полёта. Но в итоге победила точка зрения, что переход в основном на турбинные двигатели в конечном счёте всё равно неизбежен.