Перо. Книга 2. Чернила и порох

Глава третья. Обожжённое лицо

Обожжённое лицо к воде болело. И в ту ночь, ещё до крика, лицо сказало ему: вода идёт.

Спадающая вода не приходит — уходит. Разливную ждут, у неё в каждом дворе своё имя: поднимают пожитки под крышу, увязывают сухое, переносят малых на верхний настил. Её боятся честно, в лицо, как зверя, который идёт прямо. Спадающая же уходит без объявления и, уходя, рвёт из-под ног опору в тот час, когда низ просох и люди впервые за неделю спят крепко.

Дарн Ворн знал воду обожжённой скулой раньше глаз: кожа на правой щеке стягивалась и зудела, помня то, чего сам он не помнил. Накануне он, как всегда перед спадом, обошёл артель от края до края, тронул знакомые слабые сваи, послушал воду под досками. Она стояла лживо тихо. У третьей сваи от края обмотка держалась на честном слове; Дарн подёргал её и решил, что к утру не удержит. В Айрином углу горела последняя лучина. Айра сидела на пороге, игла ходила мелко, а на плече серой рубашонки росла светлая заплата. Двое старших спали валетом, младший тянул нитку у её ноги.

— Шьёшь, — сказал Дарн.

— Шью, — сказала Айра, не подняв головы. — Прорвало рукав. Об свайку — лазает он, мал ещё.

— Мала рубашонка, — сказал Дарн. — На вырост бы.

— На вырост — это сукно надо, — сказала Айра. — А сукно — это принос. А приноса нет. — Она откусила нитку. — Латаю, что есть.

Он посмотрел, как она откусила нитку и снова взялась за иглу, потом ушёл к своему жжёному месту у стены. Лёг больной щекой к доскам, а перед глазами осталась светлая заплата на сером плече — наспех, неровным швом. Он запомнил её против воли.

Долговую дамбу у нижней топи Крам Валь держал плетнём и мёрзлой насыпью. Осенью он согнал туда всех должных, и те таскали землю в коробах. Комья смерзались ноздреватой грудой со льдом внутри; весной лёд вытаивал, оставляя пустоты. Каждый спад вода искала в этой насыпи, где ниже, и находила. В этот раз нашла под утро.

Прорвало долгим сытым вздохом, будто топь выдохнула всё, что держала зиму. Когда настил под артелью качнуло, Дарн уже стоял. Спал он у дальнего края, лицом к стене: здоровой щекой ловил тепло соседних тел, больную, не чувствовавшую тепла, отдавал доскам. Всех обожжённых клали туда, на «жжёное» место. Охотников до него не было.

Сведённые ноской кисти сами легли на жердь у входа. Годами Дарн таскал короба и держал эту жердь, пока пальцы не загнулись внутрь, птичьей лапой. Он не искал орудия в темноте: рука знала, где оно стоит.

— Дамбу рвёт, — сказал он в темноту, не повышая голоса. Крик тут не работал: будил страх и суматоху, а суматоха топила вернее воды. Работало слово, сказанное так, будто его уже исполнили. — Вставайте. Воду к плотам пустит.

В темноте заворочались. Кто-то застонал: опять, снова в стылую воду. Другой уже шарил по доскам в поисках обмотки; под поднявшимся телом скрипнул настил.

— Слышишь, Ворн, — сказал из угла надтреснутый голос старого Хвороста, — а может, само уймётся? Может, плетень ещё держит?

— Не держит, — сказал Дарн. — Я воду слышу. Она к нам идёт. Вставай, Хворост, не то она тебя самого поднимет.

— Позавчера ведь унялось, — гнул своё Хворост, кряхтя, нашаривая лапти. — Шумнуло — и стихло. Я вышел — а там всего по щиколотку.

— Позавчера была разливная на спаде, — сказал Дарн. — Она в русло садилась. А сейчас спад чистый. Сейчас не садится. Сейчас рвёт. Вставай.

Хворост всё-таки встал, кряхтя и нашаривая лапти. Дарн называл воду по имени, какая она есть; старик умел только догадываться и потому сдался знанию.

Заёмные, должные, выжатые поднимались в сонной покорности: не выйдешь латать — припишут пеню за простой, и пеня ляжет в тот же реестр, который держит тебя. Они шли чинить хозяйскую дамбу, отводившую воду от Валевого торфа к их детям. Дарн стоял у входа с жердью и считал вставших. Хворост — кряхтя. Колм. Первой из баб поднялась высокая, костлявая Айра, с лицом, на котором голод выел всё лишнее. Где вода, там её дети; она не разбирала, спасать или гореть.

— Малых-то снесла? — окликнул он Айру в темноте.

— Снесла, — отозвалась Айра уже от выхода. — На верхний. Всех троих сволокла, спят.

Дарн поверил: своих баба считает в темноте телом, не глазом. Айра наспех хватала с настила тёплые сонные комки и схватила троих, но младшего не довязала к себе. По дороге он сполз, а она уже бежала к воде с мешком в руках, и считать стало некогда.

До зари топь освещала сама вода — тусклая, оловянная на чёрном поле. В этом свете Дарн увидел прореху: плетень разошёлся на сажень, сквозь разрыв хлестала торфяная жижа, унося насыпь и мостки. Ниже, у самых плотов, качалось что-то мелкое, сперва принятое им за корягу.

Заёмные стояли в жиже — кто по колено, кто по грудь — и передавали мешки с песком. Цепь была кривая, рваная; оскальзывающегося сосед держал не глядя, потому что глядеть было некогда. Колм, выслужившийся из своих старшой с мятым серым лицом, остался на сухих мостках и считал мешки вслух, тыча коротким пальцем в воздух.

— Сорок два… сорок три… — И, не сбиваясь со счёта: — Шевелись, дохлые! Сорок четыре…

По счёту уже выходило, что донесли меньше, чем взяли. Мешки рвались в руках, песок уходил в воду, но в Колмовой ведомости превращался в недонос, за который кого-нибудь спишут.

— Колм, — сказал кто-то из цепи, — мешки рвутся, гнильё, не мешки.

— А ты их зубами держи, — сказал Колм. — Сорок пять. — И тише, в воротник, никому: — Меня самого по этому счёту пишут. Недонесёте — с меня же и снимут. — И опять в голос: — Сорок шесть. Шевелись.

Песок брали из старого Валевого отвала, мёрзлого сверху и рыхлого внутри. Двое долбили его кайлом и сыпали совками в старые рогожи из-под торфа, гнилые и расползавшиеся по швам. Жмыхов малец, лет десяти, заёмный с пелёнок, ловко вязал горловины озябшими пальцами. Через одну рогожа всё равно лопалась посередине, не у бечевы. Малец это видел и вязал дальше: ему велели вязать, а не думать про шов.

Дарн полез в воду. Холод взял его за колени, пах, живот — буднично, без злобы. Вода никого не ненавидела, она равняла. По грудь в жиже дыхание сбилось на короткие толчки. Он встал в цепь, принял мокрый мешок, от тяжести вытянувший руки в плечах, и передал. Второй. На третьем понял: мелкое у плотов — не коряга.

Он ничего не сказал. Говорить тут было нечего.

Он отжал плечом соседа и встал ближе к плотам, чтобы не позволить себе отвернуться. Тело то прибивало к брёвнам, то относило. Волна от брошенного мешка гнала его дальше, и Дарн стал бросать в сторону: пусть полежит у бревна, пусть подождёт. Дитя Айры, младшее из трёх. Серую рубашонку со светлой заплатой он узнал сразу. Вчера она лежала на её коленях, игла ходила по плечу. На вырост бы. Не выросло.

Сосед по цепи проследил Дарнов взгляд, увидел тело и отвернул лицо. Резко сунул следующий мешок, чтобы занять ему руки другим.

В спасательную его не вписали бы: для этого требовался принос, а у Айры приноса не было. В книге дети стояли при матери через запятую: «и при ней трое». Когда дойдут руки до Айрина двора, писарь спокойно исправит на «двое». Не сегодня и не завтра — когда дойдут руки. Куда делся третий, не спросят, потому что отдельной строки у него никогда не было.

Латали до света — мешками, песком, плетнём, телами. Айра стояла в цепи со всеми и ещё не знала, думала: трое детей спят на верхнем настиле, она сама их снесла. Дарн знал, что утром она поднимет холстину и недосчитается, но молчал. Скажи сейчас — Айра ляжет в воду рядом с дитём, а дыру держать станет некому.

Один раз насыпь поддалась там, где ещё не вошёл кол. Жижа ударила в дыру, человека повело по горло; сосед выдернул его за шиворот, оба повисли на плетне. Колм с мостков крикнул: «Держи дыру, мать вашу!» — но в воду не полез, остался на сухом со счётом. Дарн сунул плечо под расходящийся плетень и упёрся ногами. Илистое дно поползло; он перенёс вес, нащупал старую сваю и встал на неё. Справа и слева упёрлись другие спины. Плетень держался, потому что они держали его. Так стояли живой насыпью, пока сзади досыпали песок и вгоняли кол.

Колм коротко и зло бил кол обухом, крякая при каждом ударе. Кол шёл туго. Когда вошёл, старшой разогнулся: «Всё. Держит». Потом, тише, но так, чтобы слышали: «Недонос на восемь мешков. Кто-то ответит».

Вода отступила в русло, оставив на плотах чёрную кайму и запах тины с железом, который Дарн узнавал больной щекой. Заёмные выбирались на настил, парили, как загнанные лошади, садились прямо в грязь, обнимали колени и тряслись. Теперь тело спохватилось, как ему холодно. Никто не считал, все ли вышли. Колм ходил вдоль края, тыкал пальцем в полузатопленные мешки и шевелил губами: недонос, недонос, кто-то ответит.

Хворост сел рядом с Дарном, дыша с присвистом, и долго молчал, грея руки под мышками. Потом сказал:

— А ведь ты прав был. Про воду. Я бы лёг досыпать.

— Лёг бы, — сказал Дарн.

— И смыло бы плоты.

— Смыло бы.

Хворост поглядел туда, где среди сора качалось мелкое, но слабые глаза не разобрали. Хорошо, подумал Дарн, и опять промолчал.

Тогда Дарн встал на сваю — невысоко, на полсажени, ровно настолько, чтобы видеть артель и быть увиденным. С третьего мешка он носил в себе слова и теперь положил жердь под ноги.

— Глядите, — сказал он тихо. Усталую толпу надрывом не возьмёшь: на неё надрывались всю жизнь. — Мы залатали дамбу. Своими спинами заткнули дыру, чтоб вода не шла на хозяйский торф. Чей торф? Чья дамба? Чьим колом нас погнали чинить её спросонья, по пене?

— Дамба эта топит наших. Дитя Айры только что ушло под неё.

Айра подняла голову из грязи. Услышала имя, ещё не беду.

— А мы её держим спинами — по строке, которой не подписывали. Кто из вас её подписывал? Покажи руку.

Никто не показал. Руки у заёмных были заняты: кто грел их под мышками, кто держался за жердь, кто обнимал колени. Но молчали они не поэтому. Поднять руку против строки означало уже не работу, а бунт. Эту статью можно было не читать — каждый носил её в загривке, где тело заранее ждёт удара.

— То-то, — сказал Дарн. — Никто. А держим. Дамбу не строкой латают — латают спиной.

Он помолчал. В толпе кашлянули. На дальнем дворе некстати прокричал петух — в серый час, когда заря ещё не стала зарёй, — и голос его осёкся над водой.

Колм слез с мостков, неторопливо прошёл вдоль настила и остановился поодаль, склонив мятое лицо. Он не прерывал — слушал и шевелил губами, считая теперь слова для доноса. Дарн видел, как каждое откладывается в особую ведомость, и не убавил, не прибавил. Убавишь — Колм допишет от себя; прибавишь — ему не придётся.

— И строку тоже. — В сером свете больная щека казалась печатью на живом. — Прошением её не меняют: прошение падает в их лоток и к ним же возвращается. Строку меняют, отняв перо у того, кто пишет.

Он сошёл со сваи: ещё слово — и речь стала бы сходкой, а за неё статья тяжелее. Меру Дарн знал с пожара, когда не успел отдёрнуть лицо, но успел отдёрнуть руки. В огне он сосчитал быстро, по-низовому: что отдать, что сберечь. Лицом коробов не таскают, руками таскают. С тех пор цену лица и рук он не путал.

Колм вернулся на сухие мостки, достал из-за пазухи лоскут бересты и костяную тычку для мешков. Царапал медленно, высунув язык: грамоты знал на три буквы и метил больше зарубками. В этих царапинах уже стояли Дарново имя и слова про перо. Береста пойдёт к Валю в сушильню, к большому счёту, а рядом с прежними строками появится новая. Позже — как всякая кара на дне.

Айра пошла к верхнему настилу ещё не торопясь. Дарн видел наперёд: поднимет холстину, пересчитает тёплые тела и недосчитается. Он ступил было следом, но снял ногу с поддавшейся доски. Такой счёт мать ведёт одна; лезть в него — как в воду к утопшему, двоих уже не вынести. Дарн остался стоять с пустыми сведёнными кистями; под мешком им было легче. Наверху стихли шаги. Крика не последовало. Кричат там, где верят, что кто-нибудь придёт. Дарн слушал тишину Айриного счёта, и она давила сильнее крика.

Айра спустилась, не глядя прошла мимо Дарна к воде и остановилась у чёрного следа. Посмотрела туда, где среди плавучего сора качалось мелкое. Он шагнул к ней — сказать или промолчать, сам не знал, — но она заговорила первой тем же ровным голосом, каким накануне говорила про сукно и принос:

— Всех троих взяла. Младшего не довязала.

— Айра, — сказал Дарн.

— Не вписан он. В книге нет, чтобы искать. Кого нет в книге, того и вода не брала. Не было, и нет, и не было. — Она разбирала это для себя, по строке. — Стало быть, горевать не по ком. По запятой не горюют.

Она вернулась на настил и села латать другую рубашонку. Старших осталось двое, а целая рубаха одна; до света надо успеть.

Мара пришла, когда солнце обнажило всё, что ночь держала под собой: чёрную кайму, плавучий сор, вздутые тушки крыс и малое тело, прибитое к свае. Оно качалось у всех на виду, но никто не решался взять. Протянуть руку значило вписать себя в свидетели, а свидетель тоже шёл отдельной статьёй. Над водой поднимался парок, начинался обычный серый рабочий день.

Дарн узнал её по почерку тела раньше, чем по лицу: прямая спина писаря, занос кисти перед первой буквой, лёгкий наклон головы к левому плечу. Мара шла с приказной папкой под мышкой, в чистом выглаженном сером без яркой нитки — так одевались вписанные из бедных, чтобы достаток не приняли за наглость. Руки у неё были без мозолей и без холи, привычные выводить чужую беду по линейке.

Впереди шёл мелкий приказный служка, посланный довести писаря и вернуть обратно, чтобы тот не сгинул на дне и не подобрал там лишнего. Он брезгливо обходил лужи, придерживал полу и поглядывал на заёмных со скукой человека, осматривающего стойло. У черты, дальше которой контора не ходила, сказал Маре в спину:

— Тут переписывай. Дальше не смей. Дальше — не наше, дальше — низ. Перепишешь — позови, отведу.

Служка отошёл и встал поодаль, спиной к воде, лицом к слободе. На то, что качалось у сваи, ему глядеть было незачем; он сберегался общей слепотой.

Мара Верл, прошатница. Когда-то они кормились с одного дна, сидели девчонкой и мальчишкой на одном пороге и делили корку. Она уже тогда выводила палочкой в грязи «аз» и «буки» и терпеливо заставляла его повторять, а он не понимал, к чему это. Оказалось — к тому, что по буквам Мара вышла к лотку и линейке; Дарн остался под тем самым лотком, куда уходили прошения. Старая, тёплая и ненужная приязнь шевельнулась в нём, и он наступил на неё, как на тлеющий уголь, — босой ногой, твёрдо.

— За чем пришла? — спросил он. — За живыми или за утопшими?

— За ведомостью. — Она не отвела глаз от обожжённой скулы, и за это Дарн почти простил ей папку. Целые обычно глядели в сторону, будто их совесть помогала ему носить лицо; Мара читала ожог до конца. — Прислали переписать утопших в спасательную: кого вода взяла сегодня, внести задним числом, будто они там были.

— Будто были, — повторил он. — А не были.

— Не были. Чтобы попасть в ведомость, нужен принос; у них его не было. Теперь велено вписать мёртвыми. Я знаю, как это звучит, Дарн.

— Ты знаешь, как это звучит, — сказал он. — А знаешь, как это есть? Дитя Айры вписывать будешь? Младшее?

Мара открыла папку. В списке, выведенном её безупречным уставом, строки стояли ровно, по линейке. Ни дитяти Айры, ни других утонувших сегодня там ещё не было: она пришла их вписать, а не вычеркнуть.

— А зачем их вписывать-то велено? — спросил он. — Конторе утопший заёмный — убыток. Списывать любят, вписывать не любят. С чего вдруг?

— Наверху затеяли смотр дамбам по всей Вельмаре. Велено показать, что за ними следят, спасательные артели исправны, утопших мало, спасённых много. Вот и набирают мёртвых, разносят по прошлым спадам и вписывают спасёнными. Такой дважды работает на породу: спиной при жизни, числом после смерти.

— Стало быть, — сказал Дарн, — дитя Айры они впишут спасённым.

— Иные впишут спасённым. Я — утопшим. Буквы те же, рука другая.

— Буду, — ответила Мара на прежний вопрос, который всё ещё стоял между ними недоведённой строкой. — Не для них — им уже не помочь. Мне нужна запись. Через сезон, через два подам прошение о дамбе и укажу: по вашей ведомости, столько-то утопших на этом плетне за столько-то спадов. Обращу их число и их перо против них.

— Их пером, — сказал Дарн.

— Их пером.

— Перо их, чернила их, лоток их. Уставщик, который прочтёт твоё прошение, тоже их. Ты красиво подашь, по линейке, а вернётся: «вписано верно, к рассмотрению не подлежит». Мне эту отписку на лице выжгли. — Дарн тронул скулу. — Ты всю жизнь учишь нас красиво просить тех, кто пишет правила под себя. За это я тебя и любил: одна верила, что буквой нас можно выпрямить. Только буква ихняя. Гнётся к ним.

— А твой способ? Отнять перо — у Огрызя, у Валя? На место одного сядет другой, твоей рукой посаженный, и напишет тем же пером те же строки. Будет звать тебя братом, пока не впишет должным. Весь низ болеет этим «отнять». Только кто отнял, тот и пишет — не лучше прежнего, потому что кресло и строка остались.

— Был у нас один, ещё при мне. Сбил дворовых, поставил над приказчиком своего. Через полгода того своего нашли в топи лицом вниз: те же люди и утопили. Он сел на них тяжелее приказчика. Тот гнул по уставу, а свой — по-свойски, без меры. Без устава тяжелее.

— Вот, — сказала Мара. — Вот про что я.

— Не про то. Тот взял перо, а строку оставил прежнюю. Не своего надо сажать над людьми. Надо переписать так, чтобы над ними никого не было. Тогда и перо само сломается за ненадобностью.

— Кто перепишет? Опять чья-то рука. Всё к ней сходится, Дарн. Нет строки без руки.

Дарн не ответил. Здесь их спор всякий раз упирался в руку: строка без неё не появлялась, а рука, взявшая перо, уже становилась верхом.

— Айру жалко, — сказала вдруг Мара, тихо, не для спора.

— Айру жалко, — сказал Дарн.

— Покажи, где она, — сказала Мара, спрашивая про мать.

Дарн не показал рукой — лишь глянул к настилу, где Айра латала рубашонку для одного из двух оставшихся. Мара долго смотрела туда, затем отвела глаза: не от стыда, а чтобы не вписать Айру в свидетели взглядом. Служка стоял спиной, но мог обернуться и приметить, кого выделил писарь.

— Мать знаю: Айра, заёмная, двор семнадцатый по нижней топи, и при ней трое. Стало двое. — Мара достала казённый спасательный лист. — У дитяти имени нет. Не вписан — не дано.

— Дай, — сказал Дарн.

Мара на него поглядела.

— Дай ему имя, — сказал Дарн. — Ты можешь. Ты вписываешь — ты и даёшь. Кому ж ещё.

Мара присела у края настила, достала лист и отвинтила двумя пальцами дорожную медную чернильницу на засаленном шнурке. Казённые чернила пахнули кисло и железно, с прелью орешка, — на дне этот запах знали по отпискам. Дарн решил, что она пишет в спасательную, задним числом, как велено. Но перо пошло без линейки: Мара согнулась низко, буквы заваливались и налезали друг на друга, совсем не похожие на уставный строй. Заглянув через плечо обожжённой стороной, он прочёл свои слова: «дамбу не строкой латают — латают спиной». Мара не слышала речи на свае; дно донесло её быстрее воды, из уст в уста, и по дороге она подняла обронённое слово.

Она подула на строку и спрятала лист не в папку, а за пазуху — отдельно от казённого.

— Это куда? — спросил он.

— Это себе, — сказала Мара. — Это не им.

Мара вынула другой, казённый спасательный лист и положила на колено. Рука переменилась у Дарна на глазах: только что торопилась и заваливалась, теперь встала ровно. Костяная линейка легла под буквы, каждая заняла своё место. В первой строке складывалось имя, которого у дитяти прежде не было.

— Све-ток, — по слогам прочёл Дарн, складывая буквы губами. Имя, выговоренное вслух, ударило тяжелее мокрого мешка: то, что качалось у сваи серой запятой, теперь звалось — звалось светом — и получило человеческий вес. — Светок.

— Светок. Не было имени — будет. Отрок, спасён со спада. — Мара довела число спада и двор семнадцатый.

— Спасён? — сказал Дарн. — Утоп же.

— Спасён. Хотела вписать утопшим и подать прошение — ты слышал. Но ты прав: оно вернётся с печатью «к рассмотрению не подлежит». Значит, без прошения. По смотру велено густо писать спасённых — я и впишу густо. — Она довела строку и число спада. — Спасённый в книге живой, а живого выкликают по дворам на всякой поверке: где такой, отзовись. Светок не отзовётся. Смотрщик упрётся в строку и не сведёт счёта: отрок есть, двор есть, тела нет. Вот тебе их перо, Дарн. Не я сломаю счёт — Светок сломает. Изнутри.

— Ты эту строку, — сказал он медленно, — нарочно ставишь, чтоб сбила?

— Я тридцать лет пишу. Знаю, какая буква где сидит и какую не сведут. Вас учу просить, потому что за иное вас в воду. Сама не прошу. Сама ставлю.

Увидев, что писарь идёт к самой воде, к тому, что качалось у сваи, служка дёрнулся, шагнул и открыл рот — окликнуть, остеречь, отвести. Мара не обернулась и сказала казённым голосом, которому он не смел перечить:

— По смотру велено всех. И этого. Стой, где стоишь.

Слова «по смотру велено» пришли с такого верха, куда служка не перечил. Он остался на месте и снова отвернулся лицом к слободе. Мара дошла до края, присела над телом. Строка уже стояла первой, с именем; осталось свести написанное с увиденным, как доводят всякую перепись: рукой по бумаге, глазами по воде.

Вода качнула тело ещё раз и понесла к дальнему рукаву, в Студёный залив. Там она равняла вписанных и безбумажных одним способом — искала, где ниже. Обожжённая скула Дарна ныла к перемене погоды. Он стоял в чёрном следе уходящей воды и копил в себе не месть — мести навидался, она была мелка, как Колмов счёт мешков. Копил большее, ещё без названия. Дарн тронул лицо, где старый счёт был оплачен вперёд, и промолчал.

Глава четвёртая. Свет в сушильне

Свет сочился в сушильню сквозь щель между досками — серый, низкий, такой же, как во времена, когда здесь сушили торф. С тех пор хозяина свели за недоимку, дверь заперли, кровлю не чинили; доски рассохлись, разошлись, и между ними стояла узкая полоса неба. По ней не двигались ни птица, ни дым. Старый торф въелся в дерево за годы сушки и не выветрился; снизу пахло сырой сваей и гнилью от чёрной воды, а поверх тянуло холодным рассолом дальнего рукава Ирмы.

Мара Верл пришла заранее, как всегда: всякое дело начиналось с того, чтобы явиться первой и осмотреть место. Она обошла сушильню по краю, ступая по уложенным внахлёст доскам, которые гуляли под ногой, проверила сваи у дальней стены, где ближе стояла вода. Приметила две щели для отхода. У собрания, где читают запретное, один вход бывает для тех, кого ждут, второй — для незваных. Котомку положила на сухой брикет, обтёрла руки и стала ждать.

Свою сальную свечу в жестяном подсвечнике Мара поставила на длинный рычаг перевёрнутого отжимного станка, так что огонёк дрожал над лицами. Этой же свечой она дома грелась над прошениями. Дешёвое топлёное сало коптило и пахло кухней, жиром, домом — единственным теплом в выстуженной сушильне. Мара поправила фитиль ногтем, вытерла палец о тряпицу. Огонёк выпрямился; тени по стенам качнулись и замерли.

Лиц собралось десятка полтора. Заёмные входили по одному через разные щели, будто не сговаривались, а просто стекались в одну низину. Кто садился на серые, ссохшиеся брикеты, лежавшие здесь со времён закрытия, кто приваливался к свае. Каждый вносил с воды клуб холодного тумана, и тот стлался по полу, не сразу тая. Мара считала пришедших не по головам, а по известным ей строкам: имена она знала не у всех, зато причины долга помнила.