Холодная сварка, или Ближе, чем секс

Но какой нормальный мужчина поверит? Вот и он не поверил. Посчитал бабскими капризами, которые можно и перетерпеть какое-то время ради высокой цели. Долго терпел, почти семь лет, мне уже даже казаться начало, что совсем притерпелся и теперь у нас всё будет хорошо. Но тут мой долготерпеливый как раз решил, что капризы что-то подзатянулись, а время идет, он не молодеет, и ниточку генофонда с каждым упущенным годом протянуть в будущее становится всё сложнее. Во всяком случае, с каждым прибавившимся сантиметром на лысине или килограммом на талии делается всё труднее найти ту, которая согласится тянуть эту ниточку вместе с ним. И вот тогда он сорвался во все тяжкие, словно спешил наверстать упущенные за все прошлые годы возможности, казанова хренов.

Страдала? Наверное, страдала, хотя сейчас уже и трудно сказать наверняка. Но не от того, что мне предпочли других, помоложе и покрасивше (видала я одну из его новых пассий, что помоложе – соглашусь, а вот насчет всего остального… даже как-то бальзам на душу, даже приятно, хотя вообще-то подобной склонности к мелкому злорадству я за собою ранее как-то не замечала). Страдала скорее от того, что это случилось как раз тогда, когда я наконец-то поверила и сама решила окончательно вернуться к семейному очагу, обстоятельно объяснив шефу, что очень ценю все проведённые с ним пятиминутки на столе, на диване и на заднем сиденье его аэроволги, но пора бы уже и честь знать. Я ведь тогда почти честная была, ну так, разве что по мелочи иногда, разово, не в пустыне работаю, и не в школе, где из мужиков учитель пения да физрук, один вечно молодой, другой вечно пьяный. Наоборот, у нас даже в аналитическом отделе мужчин чуть ли не на треть больше, а уж среди оперативников традиционное один к семи никто не отменял, там на каждую белоснежку по семь гномов в камуфляже. То есть не гномов, конечно же, богатырей, если учитывать традиции национальной специфики. Все красавцы, все истинные мачо и круче варёных яиц, все тестостероном так и пышут. При таком раскладе любая царевной расцветёт, донельзя привлекательной и чертовски сексуальной. Как тут себя не побаловать – так, по мелочи, ничего серьёзного.

Я всегда очень четко разделяла семью и службу, никогда не брала работу на дом, и мелкие рабочие развлечения тоже оставляла исключительно для внутрислужебного пользования, не вынося за порог. Мой же благоневерный подобной щепетильностью не заморачивался, и очень часто, придя с работы, я обнаруживала чужое кружевное бельё в нашей стиралке, следы губной помады не моего оттенка на наволочке или же повисшие на люстре колготки. Помню, эти кроваво-красные драные колготки в ажурную розочку меня особенно зацепили.

Сейчас, по прошествии времени, я не могу исключить, что все эти эскапады свидетельствовали вовсе не о запредельной наглости и совершеннейшем раздолбайстве моего теперь уже окончательно бывшего, а в те дни вполне ещё настоящего. Возможно, с его стороны это был жест отчаянья. Попытка вызвать интерес – хотя бы через ревность. Может быть, он тоже не хотел рушить наш брак, пусть и не самый лучший, но привычный, может быть, он просто стремился меня спровоцировать на скандал, вызвать приступ ярости, даже драку с бурной истерикой и не менее бурным примирением в постели… Тем более что с его первой они частенько такое практиковали, помнится, на заре наших отношений он сам рассказывал чуть ли не с ностальгической грустинкой в голосе.

Как бы там ни было, добился он прямо противоположного – я стала всё больше задерживаться на работе, часто даже ночевала на знакомом диванчике в приемной. Одна, не подумайте. А потом, чтобы как-то заполнить вдруг образовавшуюся пустоту, вообще сменила кабинетную работу на оперативную. Оперативная – это только так называется, а по сути те же бумажки, не опаснее, чем улицу перейти. Шеф говорил, что в автокатастрофах ежегодно гибнет народу в тысячу раз больше, приводил статистику (как накаркал с этой статистикой, и чего он тогда именно автоаварии в качестве примера привёл? поневоле задумаешься задним-то числом). Я кивала, делая вид, что поверила, а сама надеялась на приключения. Неделю назад отправилась в командировку, продолжая надеяться и ждать – может, хоть там…

Дождалась.

Огромная фура с закемарившим водителем, прямо в лоб, и пофиг ей, что по встречке, дальний галоген по глазам, мокрый ночной асфальт, секундная растерянность… визг тормозов… скрежет сминаемого металла… чей-то крик. Кажется, мой. А дальше – тишина. Абсолютная тишина и абсолютная темнота моей первой смерти.

Но об этом я уже, кажется, отчитывалась, в самые первые дни, по свежей памяти. Хотя Максим и говорит, что та память ложная… Впрочем, про теорию нашего патанатома я уже тоже отчитывалась.

Мне повезло.

Нет, тела спасти не удалось, настолько моего везения не хватило, не безразмерное оно. Но у ребят из второй машины оказались крепкие нервы, а главное, они были в курсе Проекта и знали, что я тоже среди подписавших предварительное согласие. Не стали дожидаться неотложки и полиции, что сумели, собрали в пакет и с сиреной – до ближайшего села. Сылва, что ли, село-то? Свердловской губернии… По счастью, сельский фельдшер оказался на месте и трезв, и компетентен, и энергичен, и знаком с методикой. Законсервировал по науке, да на «скорой» – прямо в Москву, в ЦКБ. Ребята говорят – даже по базе пробивать не стал, на слово поверил, что все положенные бумажки и доступы у меня имеются и оформлены по правилам. Пробивать по базе, постоянно подтверждая право на получение информации и ожидая подтверждение каждого нового подтверждения – лишняя трата времени, а его мало: даже при всех современных чудесах науки и техники личность не так уж долго может обходиться без тела, сохраняя себя именно как личность. Декарт ошибался, одной только способности мыслить человеку недостаточно для существования.

Вырастить новое тело, а потом ещё и добройлерить его до возраста, при котором возможна трансплантация сознания – не лебеду посеять. Естественным способом и с той скоростью, что задала матушка-природа, клону только до состояния новорождённого девять месяцев дозревать. Хорошо, что человек давно уже не ждёт милостей ни от кого, и от природы в том числе. Методика, правда, пока ещё неотработанная, экспериментальная, и времени тоже требует немало. Семь лунных месяцев вынь да положь, иначе никак, в том перенасыщенном разной полезной химией бульоне клетки и так делятся как сумасшедшие. Сильнее подстёгивать нельзя – риск онкологии возрастает в геометрической прогрессии. Так много времени требуется ещё и потому, что в тело младенца сознание взрослого человека не подсадишь – зрелая психика недостаточно пластична, она неспособна меняться так быстро и непредсказуемо, как того требует растущий организм. Приходится ждать. Семь месяцев – самый оптимальный компромисс. Но ждать более полугода в коме – тоже не выход, велик риск превратиться в растение. Теперь, когда я на собственной отсутствующей шкуре испытала все коматозные прелести, как нельзя лучше понимаю, что не перестраховка это вовсе. Не вынести такого человеческому сознанию. Даже представить страшно, мне и суток хватило, чтобы возблагодарить наших добрых докторов за гуманный отказ от мысли продержать меня в этой абсолютной тишине и темноте весь период выращивания новой меня. Спасибо – поняла, оценила, прониклась и теперь сознаю, что была не права, когда полагала иначе.

На эти семь месяцев мою личность – меня? что есть я? чёртов Декарт! – подселили в мозг донора-добровольца. На казённом языке – арендодателя. Теловладельца. Или мозговладельца? Как будет правильнее? А я, стало быть, арендатор. Мозгосьёмщик. Вернее, субарендатор, подселенец, ибо хозяин никуда съезжать не собирается и все права-обязанности в его руках. Мда… жирненьких таких ручках.

Экспериментальная методика означает, что мы с Вовенцием – из пионеров. Или подопытных? Поневоле вспоминаются средневековые байки об одержимых… Суеверие – или прорывы гениального предвидения, своеобразная память о будущем? Если последнее, тогда интерпретация понятна – средневековое сознание и не могло воспринять наш с Вовчиком тандем иначе как самую настоящую одержимость юного непорочного отрока гнусным демоном женского полу. Ну да, ну да, у них же тогда женщины вообще сосудом греха считались…

Не знаю, почему мне так не подфартило и столь завидная участь первопроходца и моего партнёра выпала именно свет-Володимиру. Самой до чёртиков интересно. Случайность ли сработала, вечное моё невезение, я ведь всегда если уж вляпываюсь – то по полной. Или же подселение именно в такого арендодателя – тонкая мстя шефа за отказ в доступе к телу и врёт он, что выбора не было. Тонкая, м-да… если к Вольдемарчику вообще в каком-либо контексте применимо слово «тонкий».

Впрочем, выбор действительно был не слишком широк. Психика взрослого человека мало пригодна для нормального восприятия подобных подсадок, внутренние межличностные конфликты практически неизбежны и чреваты нервным срывом. Ребёнок более вариабелен, но, понятное дело, отпадает по причинам морально-этического порядка. Хотя одна пара из Управления очень даже не против была, шеф жаловался, никакого от них прохода, даже домашний телефон разузнали каким-то образом. Впрочем – какие могут быть секреты для управленцев? Их настойчивость можно понять – девять лет возиться с клиническим дауном, тут за любую подсадку ухватишься с радостью, если в результате твой ребёнок хотя бы полгода будет казаться почти нормальным. Их можно понять, да. Им можно посочувствовать. Но и только. Ибо шеф прав – детские правозащитники только и ждут чего-то такого, чтобы наброситься всем кагалом и прикрыть проект, они не будут разбираться и входить в положение, для них главное – ущемление прав больного ребёнка. Как ни смешно, но они тоже в чём-то правы.

Шеф не стал рисковать.

Шестнадцать-семнадцать лет – оптимум, и по юридическим, и по физиологическим параметрам. И мне это представляется логичным. В пустой голове современного недоросля отыщется место и для посторонней тётеньки… Специалисты ЦКБ дружно ржали, когда я это высказала. А по мне – ничего смешного, чистая правда. Я вообще не умею шутить, и анекдоты плохо воспринимаю. Ну да, зануда, что тут поделать. Так что и про пустую голову я тогда говорила на полном серьёзе.

Найтись-то найдётся. Но ты попробуй подобрать добровольца и убедить родителей… Шеф мамой клянётся, что в моём случае опрашивали в основном девушек, но ни одну не сумели уговорить, окончательное согласие дал вообще только этот вот юный толстяк. И то лишь после того, как узнал размер предлагаемого вознаграждения. Он как раз тогда заканчивал курс гормональной реабилитации, а борьба с лишним весом – аттракцион не для бедных. Так что я ему тоже нужна, у него имеется несколько достаточно веских причин не держать меня в зиндане собственного подсознания слишком долго.

Во-первых, шеф его неслабо тогда пуганул, после первого раза. Методику устрашения по третьему уровню задействовал, между прочим, даже мне не по себе стало, хотя я все эти примочки наизусть знаю, а вот поди ж ты.

Во-вторых, как уже говорилось – деньги. Без моего подтверждения банк не оплатит еженедельную аренду.

Пять минут в неделю. Я вам песенку спою про пять минут. Договор подразумевает, что раз в неделю мы приходим в банк. На пять минут Володимир-сан засыпает, а я получаю наше тело в своё единоличное распоряжение. Пять минут, пять минут… вся моя жизнь теперь свелась к этим несчастным пяти минутам еженедельно, и так будет продолжаться целых семь месяцев. Что можно успеть за пять минут? Перечислить арендную плату. Поздороваться с дочей. Связаться с ЦКБ, подтвердить свою вменяемость и переслать мыслеотчёт. Высказать жалобы на арендодателя, если таковые имеются. Н-да. Жаловаться? На приютившего меня ребёнка?

В-третьих, обучение «приёмчикам». Наш Вовчик – трус. С его колобкообразной конституцией слабость понятная и вполне простительная, не осуждаю. Понемногу занимаемся тайчи, самыми азами, это доступно даже такому жирюге. Подогреваю начальный энтузиазм долдона байками о собственной крутости в духе голливудских боевиков из полицейской жизни. Ну и с очень прозрачными намёками на то, что, немножечко постаравшись и приложив совсем чуточку усилий, он и сам сможет достичь чего-то подобного. Смешно, но он верит, а это сейчас главное.

Если честно, я ко всем этим приёмчикам и приключениям в стиле Ангелики Лойс имею касательства не более, чем сам Вовчик. Наверное, даже менее – ибо никогда не увлекалась фильмами подобного содержания. А уж по службе-то и подавно, одно название что оперативный работник, на самом-то деле я – психолог. Работа со свидетелями, методы вербального и невербального воздействия на подсознание и бумаги, бумаги, бумаги, файлы, файлы, файлы. Анализ видеосъемок, как прямых, так и скрытой камерой, и снова бумаги, бумаги, бумаги… Драться в реале не случалось ни разу, и слава богу. Вообще считаю кулак аргументом слабого, проигравшего спор на более высоком интеллектуальном уровне. Сенсей утверждает, что я из тех воинов, которые так и не смогли реализоваться. Жертва столь модного три-четыре десятка лет назад узко-гендерного воспитания, когда совсем маленьких несмышлёнышей было принято стыдить за проявления «чуждой» поведенческой матрицы, возводя тем самым барьеры и блоки на всю последующую жизнь. И теперь никакие тренировки не спасут – хорошим бойцом мне не стать, нет внутреннего настроя.

Как психолог, я понимаю, что по большому счёту он прав. Хотя и полагаю, что воспитание тут как раз ни при чем, если оно и сработало – то с большим запозданием. Когда ты младшая сестра трёх братьев и единственная девочка во дворе – трудно не заразиться мальчишеским идиотизмом. Как бы ни старались родители этому противодействовать при помощи розовых бантиков, платьев с кружавчиками и умилительных говорящих зверюшек. Помню, как мечтала о лучевом пистолете или хотя бы светящемся кинжале, таком же, как у Санька со второго подъезда, а получала в подарок лишь новую ненавистную барби или юбочку с рюшами. С каким удовольствием я потом ломала этих длинноногих сисястых уродок с тупыми улыбками! Ежегодное деньрожденческое и новогоднее расстройство. А ещё ведь восьмые марта были…

А потом как-то переросла, что ли? Смирилась.

Так что тихая спокойная застольная работа – для меня самое то, мне вполне хватает того экстрима, который я вижу, просматривая и анализируя записи допросов. Но зачем трусливому жирненькому домашнему мальчику знать, что тело с ним делит кабинетная дамочка? Пусть воображает, что приютил «крутого бабца», оперативника, профессионального спасателя мира. Пусть хоть немного побаивается. Пусть мечтает и сам сподобиться когда-нибудь, пусть. Такие мечты чрезвычайно полезны для неустойчивой психики пубертата.

Увидев, сколько и чего он жрёт и ужаснувшись и тому, и другому, в первую же личную пятиминутку заказала дистиллят соевого белка, из расчёта на месяц для активно тренирующегося олимпийского чемпиона. Обозвала секретным тибетским порошком для наращивания мышц и под этим соусом убедила жирдяя добавлять по одной-две ложки в каждый съедаемый компотик или супчик. Забавно, что почти не врала при этом, разве что про Тибет, да и секреты тут скорее в духе Полишинеля. Растительный белок снимает патологическую тягу к сладкому, остаётся только привычка, с этим работать будет уже проще.

И всё это время – гнала от себя мысль, что почему, собственно, этим занимаюсь я? А не его, к примеру, родители – милые, интеллигентные, умные, добрые? Они ведь этого уродца вроде как любят, они ведь недоразумению этому вроде как счастья желают. Так почему же это я суечусь, а не они? В сущности ведь ничего сложного, сработало почти сразу – и недели не прошло, как при помощи волшебного порошка мне удалось-таки убедить ленивца в необходимости некоторых ограничений в еде и некотором же (пока совсем незначительном) увеличении физической активности. Проще говоря – зарядка и диета теперь для нас не совсем пустой звук. В первые дни он меня отключал при малейшей попытке об этом заговорить, а сейчас, когда вожделенную раньше шоколадку хочется вроде как и не особо, иногда соизволяет слегка прислушиваться. Хотя какая там диета, плакать хочется: две булочки вместо трёх – уже прогресс. Но всё-таки хоть какие-то подвижки, Париж не за один день строился, курочка по зёрнышку, вода камень точит.

Только вот сегодня этот слизняк опять меня отключил.

Жирный безвольный слизняк! Небось опять втихаря набивает брюхо свининой с жареной на сале картошкой и сдобными булками. Не слизняк он – хомячок, жирненький да запасливый. Или опять в душевой засел, ублажает свои гениталии? Если в душевой – это ещё ладно, какая никакая, а всё ж таки трата калорий. Хоть какая-то польза от подросткового гормонального бума.

Выпустит. Обязан выпустить, никуда не денется, самое позднее – перед ужином, и вот тут мы подходим к четвёртой причине – его собственные родители и бабушка. Интеллигентные, тактичные, мягкие, любящие – ну просто словно с рекламного ролика об идеальной семье. Под их нажимом каждый вечер, за ужином, я получаю право голоса. Мой тюфяк не возражает. Впрочем, он, похоже, вообще возражать не умеет и даже не пробует – никому, кроме меня. Да и мне не возражает, если уж на то пошло, – вырубает просто. Чтобы не спорить. Не любит спорить мой хомячок, как и все хомячки, трудно спорить с набитым ртом. Так что вечером – мой бенефис, даже если бы юноша и захотел продержать меня в темноте и безмолвии до утра – родители не позволят. Счастья им и долгих лет за это.

Рассказываю о себе и так далее, наслаждаюсь порцией доброжелательного внимания, ответными историями и обсуждением злободневностей. Политика. Экономика. Искусство. Милые люди, вот только их традиция плотных семейных ужинов… обстоятельных таких, с первым-вторым-третьим. И десертиками. Ох уж эти десертики!

Но – милые люди. Полчаса в день – это очень много, особенно если сравнивать с официальными еженедельными пятью минутами по воскресеньям. В сорок два раза больше, цифра серьезная, с математикой не поспоришь.

Это вечером, полчаса. Вечером.

А в сутках ещё ночь, утро и день…