Сердечная недостаточность

И вот начинала Тамара мечтать. Будто живет она не в коммуналке с соседями и неистребимым запахом ветхости и кошек, а во дворце на берегу океана. Полукруглые решетчатые окна и винтовые лестницы, поднимающие тебя прямо к небу, а на небе звезды, близкие, как вышивка на платье, можно рукой потрогать. Вечером зажигаются в гостиной свечи, звучит музыка, танцуют пары. И все так негромко, с журчащей речью, тихим смехом. Гондолы с влюбленными отплывают на Лебяжий остров, томит любовное нетерпение, ласково плещутся волны.

А потом наступал самый главный момент: будто бы Тамара в спальне – ко сну отходит. Медленно снимает длинное шуршащее платье, наливает воду из большого кувшина в медный таз. И вот уже возлежит в постели с кружевными наволочками и с сумасшедшим запахом лаванды.

Этот запах Тамара полюбила раз и навсегда, на всю жизнь, когда ей, как и всем женщинам в отделе, мужчины подарили на 8-ое Марта маленькую коробочку с лавандовым маслом, помещенным в узкую стеклянную колбочку. Этот запах пронзил все ее большое тело, да так и остался запахом невиданных стран, счастья и запретных желаний. Тамара долго еще выпрашивала у остальных женщин эти колбочки: меняла их на хорошие книги и рижские духи, страшно подорожавшие к тому времени из-за объявленной независимости Латвии. Женщины охотно соглашались на обмен и недоумевали, что хорошего находит Тамара в этом странном запахе. А когда Ирка Мелентьева прочитала всем статейку из какого-то географического журнала, что это масло использовалось древними племенами для натирания и бальзамирования покойников, то и вовсе перестали им пользоваться и дружно принесли все остатки Тамаре. Конечно, на обмен. Так что Тамара, по выражению Иринки, была обеспечена лавандой «на всю оставшуюся жизнь и немного больше».

И вот тут-то начиналось самое интересное. К шуму моря за витым узорчатым окном примешивался отдаленный цокот копыт. Сначала еле различимый, а потом все более слышимый. Тамару била дрожь. На узорный карниз набрасывалась петля веревочной лестницы, и кто-то долгожданный начинал подниматься в спальню. Тамара явственно слышала его дыхание и крепко закрывала глаза, предвкушая невиданное счастье. Но в этот самый миг ее сосед справа – Витька, врубал, дурной, на всю катушку свой магнитофон и тот орал, как сумасшедший непонятными металлическими голосами. Или приходил пьяненький Славик – еще один сосед. А Наташа – его жена, нисколько не смущаясь поздним временем и хорошей слышимостью, начинала с порога выяснять отношения. Слова, которые она употребляла, может, и подходили к ситуации, но начисто отвергали любую возможность существования замков и винтовых лестниц даже в мечтах.

Скандал разгорался, звуки, как взлетающий лайнер, набирали мощность, наконец, раздавался крик: «Убивают!» – это значило, что пьяный Славик не выдерживал необоснованных, с его точки зрения, обвинений. Он молча хватал нож и гонялся за женой, пока она не вбегала в комнату к Тамаре. На этом скандал заканчивался. Обычно Славик и засыпал прямо под дверью тамариной комнаты. А Наташа плакала и проклинала день и час, когда она, «интеллигентная женщина, вышла замуж за этого неудачника и алкаша». Потом просила достать таблеток, «чтобы покончить с этой говенной жизнью навсегда и не видеть белого света, который превратился в одно серое жуткое пятно». Еще говорила, что завидует Тамаре, что вот так и нужно жить настоящей женщине – независимо и свободно, «А с этим паразитами, – добавляла она, – чувствуешь себя не женщиной, а старой лошадью, на которую взгромоздили бетонную плиту, заставили лезть в гору и при этом еще погоняют плетью». «Одним словом, – подытоживала она свой монолог, – бьют, и плакать не велят!» Потом вытирала слезы и просила не оставить Дашку (дочь), когда она, наконец, освободится от этого кошмара и уйдет туда, откуда не возвращаются.

Тамаре до смерти было жалко Наташу, но она искренне не понимала, почему та устраивает такие дикие скандалы. Ей казалось, что если бы Наталья почаще убирала в комнате, а не смотрела бы день и ночь телевизор, щёлкая семечки, не ходила б в засаленном халате и стоптанных шлепках, а сшила бы себе кокетливую пижамку, привезла бы из деревни Дашку, а самое главное – говорила бы Славику ласковые слова, то все было бы хорошо, и Славик не пил бы. Но Тамару никто всерьез не воспринимал, да она и сама никогда бы не сказала красивой Наташе, что думает по этому поводу.

Тамара включала электрический чайник, чтобы не выходить на кухню, поила Наташу чаем с шоколадными конфетами и слушала, слушала, пока та не выговаривалась, не выплакивалась и не засыпала на тамариной кровати, большой и пышной, как сама Тамара.

Когда-то давно еще в ранней юности Тамара прочитала у О’Генри, кажется, что бывают Люди-Ноги, Люди-Плечи и так далее. Так вот, Тамара была «Жилеткой», причем всеобщей. Ей доверяли такие страшные тайны, делились такими подробностями, какие говорят лишь на исповеди, да и то не все. И женщины, и, как ни странно, мужчины тоже не отставали, и тоже плакались ей на трудности бытия.

Сначала это радовало, потом огорчало, а теперь приносило почти физическую боль. Но она не говорила об этом никому. И продолжала быть «жилеткой». Она была толстой и большой. Такой толстой и такой большой, что если бы она вдруг сказала, что тоже хочет любить, быть любимой или родить ребенка, или, например, что ей нравится какой-нибудь мужчина, то ее бы просто не поняли. Или, что еще хуже и страшней, подняли бы на смех. Как будто толстые и большие люди не способны любить. Поэтому Тамара никому не говорила о себе, да её об этом никто и не просил.

Это она летела на любой телефонный звонок, даже если он раздавался глубокой ночью. Это Тамара не спала, когда Ирка или Любаша, рыдая в трубку говорили, что жизни конец после ссоры со своими друзьями. Это Тамара беспрекословно отдавала ключи от своей комнаты, если кто-то из знакомых говорил, что надо отдохнуть от семьи и расслабиться, иначе они не выдержат рутины и будут глубоко несчастны. Они расслаблялись порой до часу или двух ночи, а Тамара мерзла или ходила в кино, или стояла у батареи чужого подъезда, а незнакомые люди, проходящие мимо, окидывали ее неприязненными взглядами. Иногда и словами добавляли.

Это она бегала в поисках редкого лекарства по всем аптекам, если кому-нибудь с работы нужно было привезти их заболевшей сестре или маме на другой конец города, а им некогда, потому что с Леньчиком надо делать уроки или готовить ужин, или идти к косметичке на маску, или выдвигалась другая, не менее важная причина. Все родители тамариных подруг знали ее домашний телефон и знали, что по этому телефону можно звонить в любое время суток, и никогда отказа не будет.

Она вызывала «скорую», и первая говорила о страшном. Когда же Ленка с работы слегла с язвой желудка на долгих два месяца, Тамара готовила каждый день. На пару. И два раза в сутки ездила кормить ее. Это Тамара ходила на все суды с Иринкой, которая долго и мучительно разводилась с мужем. В общем, она была безотказной.

Все были уверены в ее невостребованности, да и сама Тамара верила в это. Она была доброй и готовой выслушать и помочь в любой день и час, забывая о себе, напоить чаем и сказать ласковые нужные слова, примчаться на зов, спасти, посидеть с больным ребенком, сделать уроки, полить цветы, помыть, приготовить, купить что-то для кого-то, достать лекарство или отстоять ночью очередь, что напоминала Станцию по выработке Добра. Круглосуточную и круглогодичную. Этим привычно пользовались, твердо убежденные, что Тамаре этого достаточно. Для счастья. И на большее она не способна. Для себя у Тамары оставались только мечты и лавандовое масло.

И Тамара начинала мечтать. Будто осталась она одна в квартире, везде чисто, в вазах цветы, а на ней длинное платье со шнуровкой. Стемнело, вдруг – звонок! Сердце забилось. А она к двери не подходит. Ключ тихо поворачивается и входит Он. Встал у кресла на колени, и руки ее целует. Только хотела Тамара подставить губы для поцелуя, как и вправду звонок в дверь, да такой сумасшедший, что Тамара испугалась.

Ирка влетела в комнатку, будто ведьма на помеле. Но даже растрепанная и без капли косметики, тоненькая и хрупкая, в каких-то детских коротких штанишках и рубашке в клеточку, Иринка была безумно трогательна и хороша. Так беззащитна, что хотелось заслонить ее собой, взять на руки и замереть.

Она открыла свою изящную сумочку, вытащила пачку сигарет, нервно и долго чиркала зажигалкой и, не спрашивая разрешения, закурила.

Тамаре стало жалко Ирку. Вечно у нее что-то происходит, как будто она магнит, притягивающий к себе разные неприятности. Стряхнув пепел в синюю вазочку, стоящую на журнальном столике, Иринка глухо сказала, что приезжает ее бывший муж Павел «с ревизией»: проверить, как живет с матерью его дочь. В суде, при разводе, который длился полтора года, смертельно измучив и Иринку, и Тамару, он горячо настаивал на том, чтобы дочь оставили с ним. Потому что мать (Ирка) плохо на нее влияет, и не занимается воспитанием, не умеет готовить, варит одни покупные пельмени, не следит за здоровьем дочери и вообще – плохая мать, легкомысленная и эгоистичная. И что ей нельзя доверить даже котенка. В конце концов, измотав всех, он вытребовал, чтобы ему отдавали дочь на каникулы.

А Ирина взяла отпуск именно на конец мая, потому что мама свободна и может посидеть с Настей, да и Сережка не может приехать к ней в другое время, у него же семья! И теперь все придется отменить. Но главное – пропадет путевка, которую Ирка купила, горящую, недорогую. Летит к чертям собачьим вся пирамида, которую она так долго и тщательно выстраивала, страховала, чтобы не навредить ни себе, ни семье Сергея. А еще путевку купила в люкс с условием, чтобы никого к ней не подселяли. «Хотелось, хоть раз в жизни с любимым человеком пожить в нормальных условиях, не по квартирам, не по два часа в неделю, а чтоб с утра и до вечера, и ночью тоже. На это никаких денег не жалко. А теперь все кувырком! Путевку не продашь: кто же соберется в санаторий за один день? С Павлом разборки, отдых пропал, и Сергею как выкручиваться? Тоже ведь что-то говорил своей!» Иринка тихо заплакала, беззвучно, просто струйки потекли по щекам. Тамаре показалось, что еще немного – и сердце у нее лопнет от жалости.

– Сколько стоит путевка? – спросила она. Ирина непонимающе взглянула на Тамару, в ее в глазах появилась надежда. Она неуверенно назвала сумму. У Тамары внутри что-то ахнуло, она вспомнила, что откладывала деньги на зимнее пальто с песцовой горжеткой. Но Иринка смотрела на нее с таким страданием, что Тамара подумала: «Черт с ним, с пальто».

– Курортная карта оформлена? – спросила она. У Ирки глаза стали по блюдцу.

– Оформлена, – подскочила она и запрыгала по комнате, не переставая кричать.

– Оформлена, – заорала она громко и радостно. Так кричали, наверное, мореплаватели, видя вдали заветную землю.

Но остановилась:

– Но вот данные…

– Какие еще данные? – переспросила Тамара.

– Рост, вес… – неуверенно залепетала Иринка.

– Ерунда, – презрительно пожала плечами Тамара, изо всех сил стараясь скрыть сомнения, – Будут они обращать на это внимание. За такие-то деньги!

Санаторий республиканского значения Тамару ошеломил. Там даже в фойе стояла кожаная мебель цвета беж, везде, где только можно висели огромные экраны телевизоров, а в необъятный двухкомнатный номер-люкс по утрам приносили завтрак вежливые горничные. На пушистые ковры хотелось упасть и валяться, не вставая, переключая кнопки на пульте управления всем номером. Мягкие серо-коричневые шторы падали по одному движению руки, подчеркивая роскошь меблировки, а многочисленные люстры, расположенные на разной высоте и даже вмонтированные в пол, разноцветными лучиками играли на стеклах буфета и на роскошных бокалах и вазах с живыми цветами.

Тамаре было страшно заходить в эти комнаты, но зато мечтать там было можно с утра и до вечера, и никто не мешал.

Санаторий готовился к летнему сезону, и казалось, что он пуст. Людей было мало. Тишина, напитанная хвоей, молодой травой и близостью воды, удивляла. Зеленовато-синий глаз озера, опушенный густыми зарослями хвойного леса, имел на самой середине остров-зрачок.

– Так прямо и называется – Лебяжий! – охотно объясняла Тамаре горничная Надя.

– Вот начнется сезон, – похохатывая, продолжала она, – понаедут холостые-неженатые! Они тут все такие! – словоохотливо дополняла она,– такое начнется, что на танцах вытворяют! А как пару найдут, так на Лебяжий… На лодке быстро. Тепло, хорошо, что еще нужно? И соседа просить не надо.

– О чем просить? – Тамара округлила глаза.

– Ты что, дурная, как первоклашка! Любовь крутить надо? Надо. А комнаты на двоих. Хорошо, если сосед понятливый попадется, уйдет шары катать на биллиарде, или погуляет часика два, или в шахматы. А если упертый какой-нибудь старикан попадется? Или военный в отставке военкоматом направленный? Чо тогда? Орать будет! И еще может «телегу накатать», мало не покажется, – Надя, сорокалетняя крепкая женщина, рассмеялась, – Я тут такого понавидалась!

– А на Лебяжий можно поехать? Просто так?

– Можно, – удивляясь, ответила Надя, – только зачем? На Лебяжий ездят, когда любовь. Вдвоем.

Она снова засмеялась и уже напоследок, глядя в упор на покрасневшую до корней волос Тамару, проговорила:

– Ты, девонька, тоже, не робей, может и тебе повезет, всяко бывает.

До конца срока оставалась неделя, когда в санаторий нагрянула компания молодых стильных ребят. Привыкшая к тишине и одиночеству, Тамара очень удивилась, когда один из них, галантно, почти по-мушкетерски, раскланялся с ней. А потом просто ошалела, увидев на столе, где она сидела, в столовой, букет роз и записку: «С любовью и надеждой на встречу». Она сначала даже не поняла, что букет для нее, и оглянулась по сторонам, пытаясь разглядеть ту, которой предназначались цветы. И сразу наткнулась на острый взгляд молодого человека, который накануне так необычно поздоровался с ней. Он опять склонил голову и прижал руку к груди. Кровь забурлила и стала сотрясать большое тело Тамары, ей стало душно, она не могла ужинать и просто сидела, стараясь унять дрожь, бившую ее все сильней.

Соседний столик с молодыми парнями веселился. То и дело раздавались взрывы хохота. Тамара взяла букет и, прижав его к большой груди, стремительно направилась к выходу, но дорогу ей преградил внезапно возникший галантный молодой человек.

– Ростислав. Вам можно называть меня Ростик, – представился он стоявшей столбом Тамаре.

Губы ее еле выговорили имя в ответ, она и сама не расслышала его. Но Ростислав нагло смотрел прямо в лицо и продолжал:

– Я приглашаю вас сегодня на танцевальный вечер, извольте согласиться!

Тамара вскинула глаза и наконец увидела его. Никогда и никто не смотрел на нее так. Нагло, страстно и бесстыдно, будто раздевал. Тамаре показалось, что от этого взгляда покраснели не только щеки, но и все тело. Оно горело, будто кто-то поджег его. Губы сковало. Не поднимая глаз, будто боясь расплескать что-то важное, кивнула головой. И вышла, будто выпала, не слыша раздавшегося ей вслед хохота.

До начала танцев оставался час, когда Тамара твердо поняла, что не пойдет в клуб. Не сможет – ноги откажут. Сердце выпрыгнет из груди. Или еще что-нибудь случится. Она медленно подошла к зеркалу. Лицо полыхало по-прежнему, и струился по комнате одуряющий запах огромного букета. Запах роз и свежести, неправдоподобный и прекрасный, как человек, пригласивший ее на танцы.

Тамаре казалось, что температура тела достигла ста градусов. Она очень удивилась тому, что кран с холодной водой не зашипел, когда она коснулась его, а на акриловой ванне не осталось вмятины. Тамара стояла под ледяным душем. Жар стекал с нее вместе с водой. «Этого не может быть», – ежеминутно повторяла она.

Досмотрев передачи по телевизору до конца, она легла в постель почти успокоенной. Сердце сумасшедше вскинулось и забилось, когда она услышала возню на балконе. Там кто-то был. Откинулась штора, и в проеме показался Он. Тамару затрясло. Она закуталась в простыни, и стала похожа на мумию египетского фараона, которую только что показывали по телевизору. Ростислав молча встал на колени и начал целовать руки, губы, шею. В последний момент сознание Тамары уловило молнию, расколовшую небо на две половинки. Грома она не слышала.

Лодка неспешно плыла на Лебяжий. Ростислав грёб размашисто и красиво. Тамаре хотелось потрогать его тело, поцеловать руки и лучше всего закрыть глаза, прижаться к нему и плыть так всю оставшуюся жизнь, не открывая глаз. Но ей было страшно от взгляда Ростислава, почему-то чужого, холодного и любопытного.

– А почему у тебя никого не было? – спросил он вдруг, – Ну, ты понимаешь, не было до меня? Ведь тебе много лет?

Тамара покраснела и молчала.

– Ты меня очень удивила, – засмеялся он.

Ростислав возился с мангалом. Деловито и неспешно устраивался пикник. Тамара ничего не делала, да он и не просил её помогать. Он вообще не замечал ее. Тамара лежала на удивительно белом песке, и в проем сосновых веток смотрела на облака. Тело болело, но ей хотелось плакать от счастья и тишины. Или умереть. Она представила даже, с какой бы радостью могла умереть вот здесь, прямо сейчас, какое это было бы счастье остановить то что ей давала судьба так щедро и незаслуженно. Или уплыть во-о-он на том облаке, хорошо, тихо – и не возвращаться…

– Рост, Ро-ост! Ты где?

Крики прервали полусон, и холодок тревоги заставил подняться и сесть.

– Ого, вот она, твоя Венера, – радостно засмеялся молодой и нагловатый парень из компании.

– Прямо из Эрмитажа и габариты те же, – засмеялись остальные.

– Вот ящик шампанского привезли тебе, как и договаривались, ты его честно выиграл, Рост! – проговорил тот, наглый, и подмигнул Тамаре.

– Давай его сюда. Сейчас и отпразднуем. С нашей именинницей. Шутка удалась, правда? – Ростик близко подошел к Тамаре.

– Ну что, хорошо было? Ты вправду поверила, что я влюбился? Ну, просто первый день творения, честное слово! Дурочка. Кто ж тебя, такую, полюбит? Я просто пожалел. Думаю, надо же, ведь никого не будет у дурехи, если я не помогу. Ребята говорили, что не смогу. А я смог! – он обвел всех горделивым взглядом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.