- -
- 100%
- +
«Теперь вы понимаете вашим чудесным умом и вашим великолепным, но милым мне тщеславием, как гласит мое решение. Я хочу быть и буду с вами! Вот вам мое Да – chargez vous donc du reste; я поставлю вам лишь два маленькие условия, et les voila. Это значит: вы придете к нам, мы попробуем расположить в вашу пользу родителей, равно как и получить таким способом их согласие на нашу дружбу! (можно встретиться и около твоего дома).
А вот другое: Я хочу и требую, чтобы затем все шло как можно быстрее. Ибо я могу, конечно, выдержать туман и дождь нынешнего утра, но целого ряда таких напряженных дней и неопределенных, мучительных настроений, какие я уже пережила, (ты на моих глазах провожаешь то Наташку, то Ланку из школы и при этом несешь Ланкин портфель, а я иду, как дурочка, следом) этого, друг мой, нервы мои не выдержат. У меня есть еще причина торопиться – я не хочу, чтобы весь свет говорил о нас и высказывал свое суждение о деле, которое его не касается, и подвергал бы меня множеству сцен, которых можно отлично избежать (мне уже говорят, что ты занят Наташкой, ну и что, что она хорошо учится и рисует, но посмотри внимательно на нее и на меня! Я бы поняла, если бы ты выбрал Ланку! Она хоть красивая! ).
Если дело разрешится так, как мы этого желаем, то они могут сколько угодно, раскрывать рты и таращить глаза, тогда опорой и защитой моей будете вы, Петр, et je me moque pas mal du reste du monde. Я знаю, что препятствия, которые нам предстоит одолеть, велики, огромны, но зато перед нами и огромная цель.
На мою долю остается труднейшее – я должна холодною рукою убить верное сердце, преданное мне с истинною любовью (ты прекрасно знаешь, как меня любит и за мной давно бегает С.А., его даже недавно встретили в коридоре у женского туалета и он до сих пор ходит с синяком), а я должна с холодным эгоизмом разрушить прекрасную грезу юности.
Поверьте, это будет стоить мне страшных усилий, но я хочу этого теперь и, следовательно, ради вас буду и дурною.
Напишите мне тотчас при первой возможности; ибо лишь тогда, когда я в точности буду знать ваши планы и ваше твердое решение, лишь тогда смогу я начать выполнять и мои планы!
М.»
Первую букву своего имени под письмом я закрасила красной акварельной краской так, чтобы она немного просвечивала, и он понял, в конце концов, от кого это послание.
Я вручила ему это письмо.
И он понял: на следующий день и все последующие дни шарахался от меня, как от больной.
После этого я никогда не занималась плагиатом. Любовь потерпела крах. Но почему-то тогда я не очень долго переживала. Потому что уже полюбила другого – Алена Делона,
посмотрев фильм «Искатели приключений».
Преступление и наказание
Кого из нас в детстве не наказывали?
Твердо уверена, что таких людей не существует. Их просто не может быть. И у каждого есть, что сказать по этому случаю.
Я очень хорошо себя помню лет с четырёх.
А до этого – отдельные образы, как в тумане, в замедленной киносъёмке: стертые лица, жесты и некоторые слова, иногда до сих пор непонятные .
Мне было года три, когда я от души наелась снега на прогулке. Хотя есть снег мне категорически запрещалось. Но он был такой пушистый, такой невесомый, такой запрещённый, будто мороженое.
Конечно, я заболела. Ставя мне градусник и горчичники (которые терпеть было невозможно, и надо было лежать целую вечность – десять минут), мама рассуждала: «Если бы ты не ела снег, то не заболела бы». Но я возразила, что полгода назад, летом, снега на было, а я простыла. И тогда мне за горчичники купили огромную шоколадку и ещё куклу-пупса! А сейчас? Что в этот раз?
«В этот раз», – продолжала мама, – «ты сама себя наказала. Придётся пить жутко противную микстуру, заедая таблетками… Что делать? Заслужила». «А шоколад – нет. И игрушку – нет. Не надо было есть снег!» – сурово заключила она. «Непослушные девочки всегда получают по первое число», – продолжала мама.
Я не понимала, почему по первое, а не по третье, пятое или седьмое (тогда считала лишь до десяти), и наотрез отказывалась пить лекарства. Я поняла, что мир иногда не справедлив. И почему, если тебе было хорошо, то потом всегда будет плохо?
Мама же, завернув меня, горевшую от температуры, в голубое ватное одеяльце, подносила к окну и что-то рассказывала. Видимо, настолько интересное, что я слушала, открыв рот. Потом, усадив на диван, ловко под очередной рассказ, актёрский, с мимикой, с охами и ахами, с интересными жестикуляциями, впихивала таблетку, горькую и противную. Я, не успев опомниться, давилась, выплёвывала, но было поздно. Таблетка благополучно достигала того места, которое ей полагалось.
И в следующий раз я следила за мамой, ожидая подвоха и того, что она снова усадит меня на диван. Но мама не повторялась, придумывала очередную историю, непохожую на прежнюю.
Вот так вершилось правосудие, и выпивались все таблетки.
Я помню старенький кухонный стол, выставленный на балкон, потому что купили новый.
Он встал вровень с перилами, и, открывая скрипучую дверцу, можно было взобраться на столешницу. На самый верх.
Я так и сделала. Мне было 4 , а этаж был шестой в старом сталинском доме с высокими потолками и роскошной лепниной.
Я вскарабкалась и – ух, у меня перехватило дыхание – я увидела всех! Сверху! И садик во дворе, куда я так хотела попасть (но попала совсем в другой). И играющих в песочницах малышей, лепящих свои «куличики». И крыльцо кинотеатра. И даже соседку по коммуналке тетю Дусю, которая нагруженная авоськами, как огромная баржа, подходила к подъезду, чтобы зайти в него. И кроны роскошных старых деревьев, поддёрнутых первым увяданием осени.
Мне было весело: будто я птица и парю над двором. Но в моем положении, стоя на четвереньках на столешнице, больше не было видно почти ничего…
Соседка Дуся остановилась, поставила на ступени крылечка сумки. А с кем начала разговаривать – я не поняла. И для того, чтобы увидеть и удовлетворить своё любопытство, мне надо было распластаться на столе, опустив голову за внешнюю сторону балкончика. Только тогда мне бы удалось немного заглянуть за козырёк подъезда, прикрывающего дверь и скрывающего собеседника нашей крикливой и толстой соседки.
Я начала осуществлять свою задумку: тихонько легла на столешницу, столик покачнулся, видимо, ножки были разной длины. И только-только начала опускать голову, только я увидела руку и темно-коричневое пальто стоящего и разговаривающего с Дусей человека, как в это же мгновение, когда я опускала голову ниже, пытаясь рассмотреть лицо того, коричневого, ураганная сила сгребла меня из лягушачьей позиции и бросила в комнату, на стоящий рядом диван. От испуга и неожиданности я закричала, заплакала, а рядом рыдала мама. Рыдала, как в последний раз.
Она так страшно подвывала и всхлипывала, что я онемела. Я никогда и нигде больше не видела маму в таком состоянии. И была потрясена до самых глубин своего детского существования. Молча смотрела на неё, ничего не понимая. А потом не спала полночи: жалость к маме и раскаяние не давали уснуть.
Оказывается, она, войдя в комнату, увидела, как я взгромоздилась на стол и легла на него, опустив голову. Как потом она рассказывала мне: ужас сковал ее всю. Но она не позвала меня, не вскрикнула, не назвала по имени, ибо посчитала, что любой звук способен испугать меня, и я потеряю равновесие и кувыркнусь вниз со страшной высоты.
Поэтому подкралась и крепко схватила. Потом ещё долго не отпускала, будто пальцы не могла разжать, держала меня до синяков, и плакала, плакала. Вот так и спасла, оттащив от края балкона, и предотвратив мой незапланированный полет с шестого этажа.
Мне потом сильно попало. Но уже много позже.
Вообще, мне часто влетало. Но этот случай особенный, и я запомнила его хорошо. Меня поставили в угол на весь месяц по одному часу за вечер, и кроме того, отлучили от игрушек. Тоже на месяц!
И было за что. Особенно запомнился рисунок того угла: желтый цветочек с зеленой яркой серединкой, с радостным весёлым пятном, которому я и жаловалась на несправедливость, творимую со мной.
А дело было так. В шесть лет объявили, что теперь я самостоятельная взрослая девочка и должна сама ходить в детский сад и музыкальную школу.
Конечно, перед этим все маршруты были проработаны, отрепетированы и сданы мной на «отлично» маме, бабушке и моему дядьке – папиному брату. Ибо, как часто бывало, папа был далеко в море, на своём военном корабле и «выполнял важное государственное задание» – так мне объясняла бабушка его долгое отсутствие.
Меня, обычно, переводили через дорогу, а дальше я шла сама. Мимо дворца культуры с колоннами, казавшимся мне настоящим Замком из сказки: там обитали удивительные люди. Они выходили из этого помещения весёлые, шумные, неся скрипки, или виолончель, или даже огромный блестящий аккордеон. Или, что совсем замечательно, воздушные шары, которые иногда улетали в небо. А мы, кто это видел, закидывали головы и смотрели до тех пор, пока какой-нибудь своевольный шар не пропадал за облаками.
А однажды стайка красивых тоненьких девушек пронеслась передо мной, держа на плечах перекинутые на лентах пуанты. Да, пуанты! Настоящие! Такие же точно, как у лебедей из театра. Из того спектакля-балета, что так сильно и навсегда пронзил мое детское сердце под Новый год, куда меня водили на елку.
После увиденного в театре волшебства, я долго пыталась встать на пальцы перед зеркалом, старательно вытягивала шею и плавно помавала руками, изображая взмахи крыла. И даже просила маму отвести меня туда, где учат этому. Но мама отказала, сославшись , что я «крепенькая», а туда берут «костлявых». И конфет не дают. И пирожные запрещают. И мороженое. И я больше не просила. Зачем? Жить без мороженого?
Шли мимо магазина «Молоко». Я бывала там каждый день: бабушка покупала мне творожные сырки и противное разливное молоко, которое наливали огромным алюминиевым черпаком в эмалированный синий бидон. Почему противное? Да потому что его нужно было кипятить, следить, чтобы «не убежало», а ещё – пить перед сном. С пенкой! Ужас! Это осталось ярким, но неприятным воспоминанием детства.
И, конечно же, мимо кинотеатра, куда часто ходили мама с папой, когда тот был дома и удавалось достать билеты, отстояв огромную очередь, похожую на питона Ка в моей любимой книжке про Маугли.
Но в один прекрасный день, ранним утром, дав мне хлеб со сливочным маслом, чуть присыпанный сахарным песком и стакан чаю, бабушка объявила, что она именно сегодня не может перевести меня через дорогу к садику, потому что ей принесли «талон на обследование».
Она говорила об этом трагическим тоном, так, что я поняла: «обследование» – это страшно. Я испугалась за бабушку. Что с ней сделают в этом самом «обследовании»? Кто ей грозит? А вдруг, она не вернётся? И что тогда будет с нами? Со мной?
Я хотела пойти с ней. И хотя бы подержать ее за руку, если она будет бояться. Так всегда делала мама перед сном, заходя в мою комнату попрощаться и пожелать мне спокойной ночи.
Но бабушка меня успокоила, сказав, что не боится в этой жизни ничего, кроме, как за меня, и ещё сказала, что она на меня надеется. Я у неё взрослая, умная, и перейду дорогу по всем правилам, которые в меня вбили на веки вечные.
– Ну давай, – произнесла бабушка, – вот выйдешь ты из дома…
Я подхватила чётко и ясно, будто рапортовала:
– Вот выйду я из дома, посмотрю на тебя в окне и помашу рукой. Дойду до перекрёстка, сначала поверну голову налево. Если машин нет, аккуратно дойду до середины дороги, на спасительные полоски, а уже потом – поверну голову направо.
Я с гордостью посмотрела на бабушку: «Ничего не забыла?!»
Бабушка сомневалась. На лице отразились отчаяние и борьба.
– Ты же справишься? – спросила меня бабушка неуверенно.
– Конечно, я готова! Ещё бы! Ты подумай, – с жаром продолжала я, – тысячу раз мы переходили эту дорогу с тобой и без, с дядей Сёмой и тётей Ирой, с двоюродным братом и троюродной сестренкой! Я даже одна переходила! Правда, сзади в двух шагах от меня, шёл папа и «контролировал процесс». Помнишь, я на него ещё обиделась? Ещё не хватало! Как будто я маленькая! Что особенного? Теперь сама. Справлюсь! – я чётко и ясно все это протараторила и предложила:
– Иди скорей на своё обследование, – голос мой звучал радостно и уверенно,
– я уже совсем взрослая!
Бабушка со вздохом открыла дверь. И я вышла на улицу. Она стала другой. Будто мир перевернулся.
Вот это ощущение изменённого вокруг тебя мира преследует меня до сих пор, особенно, когда я иду на риск или начинаю что-то новое.
Людей оказалось больше, чем обычно, и они были какие-то другие. Дорога казалась длинней: я не узнавала наше Огромное Дерево Удачного Спасения от Дождя. Роскошная крона, могучим шатром нависшая над тротуаром, как-то спасла нас с папой от ливня.
Мама отправила нас погулять в парк, строго приказав прийти к обеду. Мы торопились, но сильнейшая гроза и хлынувший неожиданно дождь нас остановил. Что было! Потоки воды лились с небес, ветер срывал шляпы и панамки и те, намокшие и грязные, вырывались из рук и неслись дальше. По асфальту текла река с порванной бумагой, косынками, окурками. Люди спасались, где могли. И к нам прибилось много народа. Рядом была остановка автобуса, и тот, кто выходил, сразу попадал под пулеметные струи ошалевшего дождя. А под деревом было хорошо: шапка листвы была настолько мощной и густой, что на нас не упало ни капли. И мама, ждавшая нас с горячим чаем и полотенцем, очень удивилась. И даже не ругала нас за опоздание.
А теперь я шла и испуганно думала, куда запропастился Дворец и магазин «Молоко»?
Наконец, я их увидела. Увидела и Дерево Спасения, и успокоилась, что иду верной дорогой. Длинная очередь, обвивающая кинотеатр и напоминающая мне питона Ка, показалась мне не такой, как всегда: непривычно вздыбленная, меняющая положение, она кончалась где-то далеко, за пределами моего воображения.
Я подошла ближе. Шум, крики сопровождали продажу билетов, среди очереди даже началось что-то вроде драки. Мне стало очень интересно.
И тут все закрутилось. Подъехали две милицейские машины, люди разделились на две реки: одна осталась у билетных касс с дракой и милиционерами, а другая, счастливая, хлынула ко входу в кинотеатр.
Я оказалась у входа. Мне безумно захотелось посмотреть, что там такое происходит в этом зале, что люди дерутся, чтобы попасть туда да ещё вызывают милицию.
К моему великому удивлению, строгие билетерши, охраняющие рубежи входа, спокойно пропустили меня, видимо думая, что я прохожу с кем-то из взрослых, с родителями.
Я ходила на этот сеанс весь день, выходя из зала и заходя снова, прибившись к кому-нибудь из взрослых. Некоторые даже покупали мне мороженое и газированную воду из автомата. Про садик, конечно, я не вспоминала. Счастье мое было безграничным! Я чувствовала себя абсолютно свободной и очень взрослой. Ещё бы, когда ты одна ходишь в кино и ешь эскимо, да не подтаявшее в виде неаппетитной сладкой лужицы на блюдце с наставлениями «ешь понемногу, медленно, а то горло простудишь» под взглядами строгой бабушки, а несколько порций зараз с газированной холодной водой, веселыми пузырьками щекотавшей горло!
Ну, посудите сами: какой может быть садик? Я даже поспала там, в зале под гул голосов с экрана…
Когда после работы мама пришла за мной в детский сад, воспитательница с удивлением объявила, что сегодня меня в садике не было, и она подумала, что я заболела.
Полдвенадцатого ночи, выйдя из зала с громкой толпой после последнего сеанса, я неожиданно увидела ошарашенные заплаканные глаза мамы, бабушки и дяди Семы. Они ринулись ко мне, подхватили на руки и понесли домой.
Я ехала на руках дядьки, крепко прижимающего меня к груди, рядом шла мама, вытирая покрасневшие и опухшие глаза, а сзади, стараясь поспеть за длинными ногами дядьки, семенила безутешно рыдающая бабушка. Она спотыкалась о дядькины быстрые ноги и беспрестанно повторяла: «Слава Богу, нашлась. Я бы не смогла жить».
Около дома я вновь увидела милицейские машины. А в комнате – молодого, уставшего милиционера, который укоризненно глядя на меня, сказал:
– Лягушка-путешественница? Нашлась?! Весь район на уши поставила, столько людей от дела оторвала. Да что район? Город! Выдрать бы тебя, как Сидорову козу! – завершил строго милиционер, – Был бы твоим отцом – на задницу бы месяц сесть не смогла. Разве так можно?
Я очень испугалась, что дядя Сема немедленно прислушается к его словам и приступит к порке. Но напугавший меня милиционер попросил маму, бабушку и дядьку расписаться в каких- то бумагах, и приложив руку к фуражке с красивой кокардой, ушёл. Драть меня не стали. А уложили спать, пригрозив, что обязательно накажут. Потом.
Утром я заболела. Началась ангина, и я думала, что все забудут про наказание. Но не тут-то было. После болезни меня на семейном совете приговорили к часу вечернего угла на весь месяц и отказу от игрушек. Тоже на месяц. Я была недовольна, но твердо усвоила: хорошее – дорого стоит и дорого даётся.
Все это я поняла, рассматривая в углу зелененькое веселое пятно, напоминающее мне лето. А ещё, вспомнив самостоятельный поход в кино, пять порций мороженого и бессчетное количество выпитой газировки, подумала: ну и пусть угол, ну и пусть без игрушек, подумаешь! За такое – ничего не жалко!
Как я была психотерапевтом
В ранней юности я была достаточно своенравной и взбалмошной, как сегодня бы назвали – импульсивной. Но это мягко сказано…
Кому как, а мне тогда было нелегко. И я вспоминаю то время, как самое тяжелое для меня.
Внутри что- то скакало, гудело, кочевряжилось и неслось не в ту сторону, куда указывали родители, учителя и здравый смысл. И я вместе с эти клубком не пойми чего тоже скакала, кочевряжилась и вытворяла разные чудачества. Одним словом, «фантазировала». Так, щадя моих родителей, констатировал дед.
В 14 лет у меня впервые случился настоящий поход с палатками и огромными рюкзаками, с провизией в консервах и сыпучими продуктами, а ещё с ежедневными переходами по 20-30 километров.
В то время, я основательно увлеклась психологией. Всякими поисками смысла жизни и мотивов человеческих поступков. Книги Кречмера, Юнга, Фрейда и Владимира Леви были моими настольными. Или казались таковыми. Я даже завела тетрадь, куда старательно выписывала «умные мысли» и непонятные слова, значение которых выискивала в словарях. Правда, я многого не понимала, но проникалась к себе огромным уважением и страшно важничала, когда мне удавалось в разговоре или словесной пикировке с приятелями ввернуть ту или иную цитату.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.