Лицей 2022. Шестой выпуск
- -
- 100%
- +
© Манойло Е., Турбин М., Колесников А., Скорлупкина О., Балин Д., Азаренков А.
© Андерсен М.Б., предисловие
© Григорьев В., предисловие
© Служитель Г., предисловие
© Бондаренко А., художественное оформление
© ООО “Издательство АСТ”
* * *Дорогие друзья!
Поздравляю нас всех с выходом в свет шестого сборника произведений лучших молодых литераторов России. Авторам, принявшим участие в премии “Лицей” имени Александра Пушкина, удалось запечатлеть глубокие размышления о человеческой жизни на прекрасном, выразительном русском языке. Их труды, старание и рвение разжигают всё больше и больше поэтических сердец. С каждым сезоном загораются новые звёзды современной поэзии и прозы. Надеюсь, не только мы найдём новых и интересных авторов, но и сами конкурсанты найдут для себя новые возможности и стимул двигаться дальше. Хотел бы выразить им огромную признательность за вклад в развитие русской литературы. Желаю продолжать сиять так же ярко и не угасать!
Отдельную благодарность хочу выразить всем членам Наблюдательного совета премии во главе с его председателем Сергеем Вадимовичем Степашиным, Полномочному послу Республики Корея господину Ли Сок Пэ, а также организатору премии “Центру поддержки отечественной словесности”, уважаемому жюри под председательством Григория Служителя и партнёрам премии – агентству ТАСС, газете “Аргументы и факты”, издательскому сервисуRidero, журналу “Юность” и другим.
Коллеги, без вас бы не состоялся столь знаменательный и масштабный, стратегически важный культурный проект. Благодарю вас за ваш труд, вклад и помощь в развитии нашего проекта на всероссийском уровне!
До встречи в следующем году!
Генеральный директор АО “ЛОТТЕ РУС”
Мортен Бундгорд Андерсен
Магия совершенного числа
Шесть лауреатов шестого сезона премии “Лицей” были награждены в день рождения Александра Пушкина – в шестой день шестого месяца, в год, сумма цифр которого тоже шесть. С древних времён люди верили, что “6” обладает магическими свойствами. Бог сотворил мир за шесть дней, в буддизме сознание человека блуждает по шести мирам сансары… И это первое совершенное число, открытое Пифагором.
Шесть (!!!) экспертов премии “Лицей” этого сезона отметили, что вечный вопрос молодых “Кто мы, каково наше место в этом сложном и на глазах меняющемся мире?” прозвучал в прочитанной ими прозе и поэзии чрезвычайно остро и во всей полноте жанрового разнообразия. Григорий Служитель (председатель жюри), прозаики и критики Вера Богданова, Шамиль Идиатуллин, Алексей Сальников, Александр Снегирёв, Татьяна Соловьёва выбрали из более двух тысяч сочинений, присланных на премию “Лицей-2022”, победителей.
Первое место в прозе заняла Екатерина Манойло, её же поощрили специальной премией книжные блогеры. В социально-психологическом романе “Отец смотрит на Запад” затрагивается одна из самых острых тем современности, тема национальной идентичности: героиня – русская по матери, казашка по отцу, родилась в маленьком городке на границе между Россией и Казахстаном, и сама временами чувствует себя “пограничной”. Михаил Турбин с романом “Выше ноги от земли” удостоился второго места. Тонкая психологическая драма срывается то в детектив, то в триллер, оставаясь при этом абсолютно в русле классического русского романа. Третье место получил Алексей Колесников с ярким сборником рассказов “Ирокез”, где ирония и драйв соседствуют с философскими мыслями о войне и жертве.
В поэзии первое место присудили Оле Скорлупкиной, поэту тонкому, смелому, с большой эмпатией к читателю и стремлением идти своим путём “в стране победившего сюрреализма” (таково название сборника) как в жизни, так и в творчестве. Второе место получил Денис Балин за поэму “Мутная река”. Это одно из названий посёлка Мга, “малой родины” автора, где жили с древних времён самые разные народности – от финно-угров до славян. Поэт Антон Азаренков с циклом стихов “Без названия” удостоен третьего места.
Предлагая на суд читателя произведения победителей, надеемся, что не останется незамеченным их талант, в котором проглядывается будущее русской литературы. Премия носит имя Александра Пушкина – классика и новатора русского языка. Современные “лицеисты” пишут о том, что волнует их поколение, и тем языком, на котором говорит молодая литература XXI века. “Лицей” вот уже шестой год продолжает оставаться мощной моральной, медийной и, конечно, материальной поддержкой самым талантливым молодым литераторам. Но литература – это не спорт. Никакая победа не сделает книгу великой, никакой проигрыш не умалит достоинств хорошей книги. Поэтому внимательно будем следить за текстами всех ребят, вошедших в короткий список.
Неизменная благодарность за поддержку учредителям премии – южнокорейской группе компаний “ЛОТТЕ” в России, Литературному институту им. А. М. Горького, Российскому книжному союзу, “Российской газете”, “Литературной газете”, Ассоциации литературно-художественных журналов (тоже, кстати, шесть!!!) и всем литераторам, критикам, издателям, библиотекарям, переводчикам за дружеское участие и поддержку, всем, кому небезразлично будущее отечественной словесности.
Председатель совета “Центра поддержки
отечественной словесности”
Владимир Григорьев
Бессмысленная жажда чуда
Как однажды заметил Саша Соколов, “главная проблема русской литературы в том, что в своё время она пошла не за Пушкиным, а за Ариной Родионовной”. Думаю, как финалисты, так и победители премии “Лицей” в этом году если не опровергают, то уточняют Соколова. Они выбрали третий путь: идти по следу и Пушкина, и его няни.
Действительно, в последние годы фольклорность, сказовая манера стали обязательными атрибутами литературных лонгов и шортов молодых писателей. В большей или меньшей степени фольклор присутствует почти в каждом тексте и нынешних лицеистов (как прозаиков, так и поэтов). Но с одной оговоркой: авторы не приближаются к фольклору, а, наоборот, отдавая ему должное, как бы избавляются от него, прощаются с ним. Так, сказка тяготеет к самому что ни на есть реализму, а не к фэнтези. Ведь фэнтези, в первую очередь, описывает мир магии, а магия – дело рук человеческих (или сверхчеловеческих), в то время как сказка оперирует чудесным, а чудо – это прерогатива божества. Вера приходит тогда, когда из ситуации нет выхода, когда рассудок бессилен и зло, за неимением другого способа борьбы с ним, остаётся только чтозаговорить.Чудо – это последнее, немыслимое средство. Вообще, о бессмысленной жажде чуда (по А. Тарковскому) пишут практически все лицеисты в этом году. Так, в романе “Отец смотрит на Запад” Екатерины Манойло (победительницы в номинации “проза”) голос погибшего брата главной героини Кати слышится и после его смерти. Родня и соседи поначалу пугаются, а потом привыкают. И чудо со временем превращается в обыденную примету. В этом тексте вообще много говорится о способности слышать. Недаром, переехав в Москву из далекого городка у границы с Казахстаном, Катя устраивается на работу в театр звукорежиссёром.
Таким же чудом, пусть и в ироническом ключе, становится Ленин, оживший в ходе научного эксперимента (“Рассказ про Ленина” Алексея Колесникова, взявшего третье место). Ильич как ни в чём не бывало гуляет по современной Москве, ест в Макдональдсе и слушает рэп. Попадает на митинг “за свободные выборы”, оказывается в обезьяннике и под утро внезапно умирает. Во второй раз и, видимо, уже окончательно.
Он умер под утро, не просыпаясь. К вечеру, конечно, его опознали. Эфэсбэшники увезли тело в Кремль. Там долго думали, что теперь делать. Полноватый мужик с бордовым лицом и шеей печально отметил вслух:
– Да, не уберегли мы Владимира Ильича…
А тихий сероглазый мужчина в элегантном пиджаке возразил:
– Сидел бы дома, а то опять за старое. – И добавил, значительно помолчав: – Ленин-революционер нам не нужен, господа.
У каждого времени свой воздух, пригодный только для населяющих его современников. Тот, кто в иную эпоху вёл за собой миллионы, здесь, никем не узнанный, мирно потягивает пиво и слушает рэп, и, кажется, ни о чём большем и не мечтает. В другом рассказе “Пам-пара-пам” Колесников пишет о музыканте, кумире прошлых времён:
В девяностые годы за Россией присматривал дохристианский бог. Всё погибшее досталось ему в качестве жертвоприношения. Он насытился и ушёл. Слуцкий пел о пирах этого чудища, чтобы облегчить страдания его жертвам.
И вот он приезжает с концертом в город, где живёт герой рассказа, но…
Я стал жалеть деньги, потраченные на билет, маршрутку и пиво. Главная проблема заключалась в том, что для Слуцкого происходящее было привычным. Ему ничего не хотелось. Лишь бы отыграть да уйти. И не видеть нас, и песни собственные не знать. С бóльшим энтузиазмом люди завязывают шнурки. Он жалел, кажется, что сочинил однажды своё легендарное: “Пам-пара-пам”.
Но если говорить о сверхъестественном, то оно живёт в текстах лицеистов как бы своей автономной жизнью, оно сосуществует с обыденностью и, к сожалению или к счастью, никак не влияет на ход вещей.
Если можно было бы выделить одну общую для всех авторов тему, то, думаю, этой темой стало бы оживление, реанимация (как физическая, так и метафизическая) или даже воскресение. Если пользоваться терминологией Станиславского, не в этом ли и заключается сверхзадача литературы? Тексты лицеистов, с одной стороны, лишены эскапизма, они предельно жизненны, реалистичны и зачастую жестоки, с другой – в них есть инерция освобождения от социальности. Да, проза не может не быть актуальна, не может не быть про “здесь и сейчас”, но где-то в глубине она всматривается за околицу сегодняшнего дня и даже века и этим избавляется от груза сиюминутных примет.
Хорошая проза мечтает о поэзии. Роман Михаила Турбина, получившего вторую премию, так и называется: “Выше ноги от земли”. Главный герой, молодой хирург из провинциального города, пытается обрести себя заново после семейной трагедии. Спасая чужие жизни на операционном столе, он всё меньше смысла видит в собственном существовании. “Он почувствовал себя деревом, по которому ударили топором и с которого слетели все птицы” – так описывает Турбин состояние своего героя. Как и в случае с другими лауреатами, текст Турбина лавирует между жанровыми определениями. Это и производственный роман, и социальная драма с элементами нового реализма, и, наконец, даже мистический хоррор. Текст Турбина, в первую очередь, о людях: о необходимости в человеческом тепле, о необходимости в заботе о другом. В те дни, которые мы проживаем, подобный гуманистический посыл выглядит более чем уместным. И в этом, пожалуй, и состоит следование за Пушкиным. Тем более что сам Турбин вынес стихотворение “Эпитафия младенцу” в эпиграф своей повести:
В сиянье, в радостном покое,У трона вечного творца,С улыбкой он глядит в изгнание земное,Благословляет мать и молит за отца.Всех трёх лауреатов в номинации “проза”, несмотря на различие голосов, опыт и возраст, сближает одно: предельно ясный тембр, лишенный нравоучения, политической ангажированности и надуманной экстравагантности. Важнейшее свойство для писателя – это умение удивляться. И Екатерина Манойло, и Михаил Турбин, и Алексей Колесников этим свойством вполне обладают.
Современная поэзия всё больше напоминает бои без правил или футбол без ворот, или без мяча, или порой даже без футболистов. Точнее так: каждый поэт сам придумывает свои правила, иногда снабжает текст инструкцией, которая значительно (или не очень) облегчает его понимание. Тут, конечно, можно вспомнить шутливый ответ Пушкина на известное стихотворение Жуковского, написанное белым стихом:
Послушай, дедушка, мне каждый раз,Когда взгляну на этот замок Ретлер,Приходит в мысль, что, если это проза,Да и дурная?..Привычная силлаботоника и правда окончательно уступила верлибру. Стихотворная форма мимикрирует под комментарий в социальных сетях, новостную ленту, граффити, цитату политика или мем.
Например, Денис Балин (второе место в номинации “поэзия”) предваряет свою поэму “Мутная река” ремаркой: “В тексте поэмы использованы заголовки изTelegram-каналов и новостных ресурсов”.
Дальше Денис рисует картину своего родного городка на северо-западе России:
Я счёт потерял облакам над посёлком Мга,где родился и вырос в глуши болот ленинградских;туч гигантских и хмурых; людей сильных и слабых;где с домами толкается борщевик,заводы развалились или стали коммерческой арендой,где главное развлечение – поход в супермаркет.Он перемежает индустриальные пейзажи с криминальными сводками и кровавыми происшествиями из интернет-пабликов. И делает перекличку с друзьями, врагами и просто знакомыми из прошлого:
Кого только не было на моей кухне:Витя-хитрец (посадят за серию изнасилований),Света-естьчтонибудьтакое (родит четверых и здоровых),Андрюша-комик (станет сектантом),Ксюха-сплюслюбым (устроится работать учительницей),Лида-дочьмэра (уедет за границу, растворившисьв пространстве и времени),Лёша-растаман (будет счастлив),Саша-боксёр (у него всё получится в жизни),Костя-таксист (посадят вместе с Витей),Таня-спортсменка (выйдет замуж и всех забудет),Слава-коп (займётся бизнесом, а потом отправится на зону),Вова (останется хорошем человеком),Максим-ноздря (не женится на Свете),Костя-улёт (умрёт),Митя-гастарбайтер (уедет в Европу на заработки)и многие, многие, многие, многие, многие другие.Почему-то на ум приходит финальная сцена фильма “Гостья из будущего”, в которой Алиса Селезнёва рассказывает своим одноклассникам, как они проживут свою жизнь, кем станут. Есть в этом открытом пророчестве что-то немилосердное. Тем же, но только в обратной перспективе, занимается и Денис Балин. Его меланхоличный созерцательный голос чем-то близок японским мастерам хайку.
Поэзия Антона Азаренкова (третье место) только поначалу выглядит более конвенциональной. На самом деле, в основе своей она центробежна и потому оригинальна. И есть в ней сейчас крайне редкое и, следовательно, очень ценное свойство – какая-то наивная, но при этом совсем не поверхностная радость. Та безусловная радость, которая и является древнейшим поэтическим импульсом.
И снова: заваленный книгами зальчик,трапециевидный солнечный зайчик,кошка, софа —начальные формы заученной жизни,и даром что глохнет в этом пуризмеи пыли строфа.Мигнёт в глубине телефон на беззвучном —и сон, ослепительный, лёгкий, плавучий,или полсна,мальки и кувшинки в озёрном затоне,земля, перетёртая с кровью в ладони:как бы весна.Наконец, победительница, Оля Скорлупкина, пробует свои силы как в регулярном стихосложении, так и в экспериментальных формах. Особенно пронзительно звучит небольшая поэма “Белое” – воспоминание о днях, проведённых в психоневрологическом интернате, где Ольга работала волонтёром. Свой самый тяжёлый, экзистенциальный опыт молодые поэты всё реже доверяют рифме, опасаясь излишней нарядности или неуместнойкрасивости. На то есть свой резон. Поэтому сейчас настолько востребованной становится форма поэтического блога, дневника, который существует на стыке между остросоциальной публицистикой, гражданским манифестом и лирической исповедью. Всё это есть в поэзии Оли Скорлупкиной.
Истощённое или тучноеЗамершее или содрогающеесяВ непредсказуемой пляске святого ВиттаНе умеющее ходить, ходящее под себяПойманное в заскорузлые тряпки не по размеруВ казарму с шестью кроватямиВ тюрьму с решёткой на окнахКогда в первый раз обходили все комнатыНесколько раз мне пришлось приложить усилиеЧтобы сдержатьКрик/я не знаю/ужасаИли чего-то другогоНе выраженного словомКто сказал,Что этому есть или может бытьНазвание в языкеВручение премии “Лицей” по традиции состоялось в день рождения Пушкина 6 июня. Когда-то Гоголь сказал: “Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет”. Если это верно, то, судя по всему, мы торжественно вступили в дни, когда русский человек в духовном своём развитии массово достигает уровня Пушкина. Именно такого человека мы с некоторым изумлением сейчас и наблюдаем. Во всяком случае, если у литературы и есть цель, то, мне кажется, эта цель – спасти мир. Будем верить, что у лауреатов премии “Лицей” за 2022 год есть всё, чтобы этой цели достигнуть.
Григорий Служитель,
председатель жюри премии “Лицей-2022”
Первое место. Номинация Проза
Екатерина Манойло
Отец смотрит на Запад
1
Угрюмая трёхэтажка, в которой родился и умер Маратик, напоминала похоронную контору. Потемневший со временем её фасад в предрассветные часы был почти чёрным. Только с лучами солнца дом вновь приобретал свой тёмно-багровый цвет – цвет потемневшего от времени кирпича.
Перед подъездами были разбиты клумбы, и цветы на них своей яркой восковой неподвижностью делали их похожими на похоронные венки. К общему впечатлению добавлялось хмурое выражение окон, в которые, казалось, редко заглядывало солнце.
Раза три в месяц перед одним из двух подъездов обязательно собирались жители посёлка, чтобы проводить в последний путь своего друга, родственника или соседа. Мужчины, как правило, стояли поодаль; женщины молчаливо теснились вокруг высокого подъездного крыльца и с опаской и благоговением смотрели на окна квартиры, где накануне умер человек. На фоне кривых потресканных хибар трёхэтажка смотрелась так солидно, что самые суеверные из старух закрывали глаза на то, с какой частотой из дома выносили ковры с покойниками. Купить или унаследовать квартиру в этом доме считалось редкой удачей.
Маратика, на удивление мусульманам, вынесли в гробу. Ящик размером с колыбель, обшитый красными рюшами, поставили головой в сторону запада. Засыпанный чернильными, розовыми и белыми астрами гробик сам напоминал цветничок – такие обычно высаживают у вечного огня или у стелы на въезде в город. От асфальта, который длинной пыльной заплатой тянулся перед трёхэтажкой, шёл жар, как от печи.
Мужчины в тюбетейках морщились и жались от палящего солнца ближе к подъезду. В пятнистой жёлтой тени карагачей стояли женщины во главе с матерью Маратика, тридцатилетней Наиной. В длинном чёрном платье сухого сукна она казалась очень высокой. Её бледное лицо, раздутое плачем, светилось отрешённой скорбью. Из-под тёмного платка, завязанного слабым узлом, выбивались светлые волосы, похожие на стекловату.
На мать трёхлетнего покойника зыркали чёрными глазами три суйекши. Все низкорослые, с горбиками жира, прокопчёнными лицами и странно бледными руками. Их в дом привела сестра мужа Аманбеке. Сказала, что, если Наина не позволит соблюсти традиции, Маратику станет скучно и он придёт за сестричкой.
Наина протянула самой молодой суйекше узел с одёжкой Маратика, частично неношеной, и неожиданно завыла пересохшим ртом. Мужчины переглянулись, но продолжили читать молитву. Замер только Серикбай, отец Маратика. Он покосился на лицо жены в надежде увидеть слёзы. Но покрасневшие глаза Наины оставались сухими. Как будто её горе выдавала только рука, что поднимала троеперстие ко лбу и бессильно падала, не совершив крестного знамения.
Серикбай всё время плакал. Слёзы его сливались с каплями пота на блестящих на солнце щеках и растворялись в чёрной бороде, оставляя едва заметный соляной налёт. Тело била дрожь, и, с мокрыми морщинами и трясущимися руками, он казался этим утром немощным и старым, несмотря на неполные сорок лет.
Когда имам закончил читать молитву, Серикбай прошаркал к гробу и замер, пытаясь совладать с непослушными руками. На помощь пришёл его напарник, тоже дальнобойщик. Плечистый и высокий, он взял гроб под мышку, будто коробку с куклой, и двинулся к катафалку. Серикбай благодарно кивнул и молча пошёл рядом.
На кладбище, по обычаю, ездят только мужчины, но в посёлке никто не удивился, когда Наина сказала, что должна проводить сына. Под руку с ней из тени на солнцепёк вышла Аманбеке. Сухощавая, с живым блеском в тёмных глазках и птичьей вёрткой головой, она казалась самой энергичной в этом дворе. Уже залезая в катафалк, она быстро оглянулась, нашла глазами племянницу и подмигнула ей.
Катя не сводила глаз с матери и тётки, поэтому тут же поймала взгляд Аманбеке и нелепо вздрогнула. На неё впервые обратили внимание с тех пор, как Маратик умер. Она вытерла влажные ладони о тёплый бархатный халат, который ещё с утра в полутёмной комнате точно был чёрным, а теперь на солнце переливался зелёным и фиолетовым, и снова приставила руку ко лбу козырьком, прячась от солнца.
Кате хотелось выпрыгнуть из жаркого платья и в одних трусиках побежать к речке. Или залезть на карагач и оттуда наблюдать за всеми: как страдает отец, как шаркает к катафалку мать, как перешёптываются старики. Но больше всего Катя хотела услышать необыкновенный голос Маратика.
Родители так и не дождались, когда их сын заговорит нормально. То, что Маратик не говорил, а пел, расстраивало их так сильно, что они не замечали красоты его голоса и того, как безошибочно он пропевал взрослые слова, словно ему было не три года, а лет десять. Только Катя, услышав однажды по радио Робертино Лоретти, ахнула от мистического сходства ангельских голосов.
Когда катафалк скрылся из виду, женщины заторопились в квартиру, чтобы готовить поминальный обед. Катя сделала вид, что тоже идёт, но, когда убедилась, что никто на неё не смотрит, бросилась к реке. В обычное время дорога занимала пять минут – она знала точно, потому что не раз бегала сюда на спор с мальчишками. Сейчас Кате казалось, что она передвигает ноги очень медленно. Из-за чужих заборов лаяли собаки. Они бросались на доски, гремели цепями, и Кате казалось, что они вот-вот схватят её за пятки. Пыль, что поднималась от обуви, казалась тягучей, словно во сне, и мешала бежать.
Взрослые запрещали нырять в реку с подвесного моста. При взгляде сверху вниз река выглядела не глубже ржавого бака, что стоял на огороде у Аманбеке для полива. Водовороты, которые каждый год забирали жизни нескольких человек, лениво закручивались в широкие плоские воронки.
Под развесистой ивой, слепившей на солнце серебром, Катя освободилась от платья и вошла в воду. Тёплая, цвета куриного бульона река не освежала Катю, а будто медленно варила. Она немного побарахталась и вышла на глинистый берег. Только сейчас, оставшись одна, девочка могла думать о том, как умер Маратик. Выжав косички, похожие на джутовые верёвки, и улёгшись на разложенном халате, Катя подставила веснушчатое лицо солнцу. Под алыми веками поплыли радужные пятна, и Катя стала вспоминать вчерашнее утро.
* * *Маратик хныкал, размазывая кулачком сопли по смуглому лицу. Из-за этого его мокрый нос задирался и шевелился, словно резиновый. Ему хотелось пробраться в спальню и узнать, не привёз ли отец подарок с рейса, но Катя по-хозяйски, словно щенка, брала его в охапку и оттаскивала каждый раз, когда он уже делал глубокий вдох, чтобы запеть. В зале она расстелила любимое корпе – лоскутное одеяло – напротив телевизора и похлопала рукой по узору рядом с собой.
– Идём сюда, Маратик!
– Идё-о-ом сю-у-уда-а-а! – пропел Маратик и вытащил откуда-то из-за спины окарину, собираясь засвистеть.
С деревянной игрушкой Маратик не расставался уже полгода. Отец привёз окарину из длинного рейса в надежде, что свист заменит пение и сын заговорит, но этого не произошло.
– Ты что! – вскрикнула Катя и, отобрав игрушку, рассмеялась в ладошку. Маратик тоже улыбнулся, обнажив ряд детских полукруглых зубов.
Катя улеглась на корпе и пальцем с обгрызенным ногтем стала поглаживать цветные квадраты ткани.
– Смотри, Маратик, это табарик. Этот кусочек нам дали, когда умер атака. Ты помнишь атаку?
Маратик качнул головой и улыбнулся.
Катя вскочила на ноги, заправила майку в шорты и, схватившись за поясницу, заковыляла по комнате, изображая деда.
– Видишь этот кнут? – Катя сдвинула брови и стянула с дивана пояс от материнского халата.
Мальчик не понял.
– Ну представь, что тут – кнут! – Катя замахнулась поясом, словно погоняла скот.
– Кну-у-ут!
– Да, кнут. Вот муж, ой нет, жена тебя будет им бить! Потому что нельзя быть таким непослуш-шным! – Катя грозно прошипела последнюю фразу и со стуком упала на содранные колени. – А этот кусок папа принёс с дня рождения того противного Кайрата или как там его, синий – с похорон ажеки, красный – с похорон этого… Кхе-кхе-кхе, – Катя понарошку закашлялась и изобразила удушье.
За самодеятельным театром Кати наблюдала с надтреснутой доски в тёмном окладе сутулая Богородица с мешками под глазами, как у школьной учительницы рисования. Катя ловила её суровый взгляд и нарочито противно хихикала.