Наондель

Посвящается моей подруге Ханне

Maria Turtschaninoff

NAONDEL

Copyright © Maria Turtschaninoff, 2016

Original edition published by Förlaget, 2016

Russian edition published by agreement with Maria Turtschaninoff and Elina Ahlback Literary Agency, Helsinki, Finland.

© Колесова Ю.В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Эти записки – часть самого секретного архива Красного Аббатства. В них содержится рассказ о «Наондели» и долгом путешествии первых сестер к острову Менос. Нашем путешествии. Все это записано нами собственноручно. Часть мы записали до того, как добрались до Меноса, часть – после основания Аббатства. Многое из того, о чем мы здесь повествуем, не предназначено для распространения за стенами Аббатства. Слишком опасны знания, содержащиеся в нашем рассказе. Однако мы хотим, чтобы хроники избежали забвения. Аббатство не должно забывать, через что нам пришлось пройти, чтобы создать островок свободы для наших последовательниц, место, где женщины смогут работать и учиться вместе. И пусть память о нас живет, пока стоят эти здания.

Кабира, первая Мать, Клара́с, руководившая бегством, жрица Гараи, Эстеги – служанка и вторая Мать, Орсеола, ткущая сны, отважная Сулани, Даэра – первая Роза, и Иона, которую мы потеряли.

Кабира

Немногих мне выпало любить за свою долгую-долгую жизнь. Двоих я предала. Одного убила. Один отверг меня. А другой держал в руках мою смерть. В моем прошлом нет ничего красивого. Ничего хорошего. Однако я заставляю себя оглянуться назад, вспомнить Охаддин, вспомнить дворец и все, что там происходило.

Никакого дворца в Охаддине не было. По крайней мере поначалу. Только дом моего отца.

Семья наша была состоятельная. У нас было старинное родовое хозяйство, мы владели рощами пряностей, несколькими садами и бескрайними полями с окарой, пшеницей и маком. Сам дом красиво располагался у подножия холма, отбрасывавшего тень в самые жаркие летние дни и защищавшего от суровых штормов зимой. Толстые стены дома были сложены когда-то из камней и глины, а с террасы на крыше открывался великолепный вид на наши угодья и владения соседей: отсюда виднелись несколько дворов, рощи пряностей и река Сакануи, петлявшая по пути к морю. На востоке тянулись ввысь дымки Ареко, столицы страны Каренокои. Город правителя. В ясные дни на юго-западе можно было разглядеть море – словно серебристый мираж у самого горизонта.

В тот год, когда мне исполнилось девятнадцать, я познакомилась на ярмарке пряностей с Исканом. Нам, девушкам из богатой семьи, таким как я и мои сестры Агин и Лехан, не положено было продавать на рынке урожай корицы, бао и этсе. Этим занимались управляющий нашего хозяйства и десяток работников под присмотром отца и моего брата Тихе. Помню процессию из повозок, доверху груженных мешками с корицей, связками бао и блестящими красными кучками семян этсе – как она выезжала со двора в тот момент, когда над Ареко вставало солнце. Отец и Тихе ехали впереди на породистых лошадях, а у каждой телеги с двух сторон от лошади шли по двое работников – и чтобы показать власть отца, и чтобы отпугнуть воров. Мать, мои сестры и я ехали в последней повозке, под зеленым шелковым балдахином, призванным защитить нас от зноя. Вышитая золотом ткань пропускала приятный приглушенный свет, мы катили вперед по неровной дороге, беседуя между собой. Лехан впервые поехала с нами на ярмарку пряностей, ее мучило любопытство, она все время задавала вопросы.

Когда мы проехали полпути до города, мать достала сваренные на пару ушки из мягкого теста с начинкой из свинины со сладковатыми приправами, свежие финики и охлажденную воду с добавленными в нее дольками апельсина. Когда повозка проезжала рытвину на дороге, Лехан закапала свиным жиром свою новую желтую шелковую куртку, и Агин рассердилась на сестру. Это Агин вышила цветы апельсина вокруг рукавов и ворота. Но мать, глядевшая на поля окары, охваченные цветением, не вмешивалась в ссору дочерей. Вместо этого она обратилась ко мне:

– Я повстречала твоего отца, когда цвела окара. При нашей второй встрече он подарил мне пучок белых цветов, и я подумала, что он бедный юноша. Другие юноши дарили девушкам, за которыми ухаживали, орхидеи, дорогие ткани или украшения из серебра и золотого камня. А он сказал мне, что я похожа на шелковистый лепесток цветка окары. Разве дозволительно мужчине говорить такое юной девушке?

Мать засмеялась. Я откусила сочный финик и улыбнулась. Историю о том, как она познакомилась с отцом, мать рассказывала множество раз. Мы обожали слушать этот рассказ. Они встретились у ручья, куда мать ходила за водой, когда отец проезжал мимо, возвращаясь из Ареко, куда ездил за инструментами для своего двора. Он был единственным сыном и наследником своего отца, но он и мать сообщили друг другу свои имена только при третьей встрече.

– Я уже потеряла свое сердце, – продолжала мать и вздохнула. – Уже привыкала к мысли, что свяжу свою жизнь с человеком, не имеющим состояния, и готова была стать женой поэта. Но в результате мне достались…

И тут все мы, три сестры, сказали хором:

– …и поэзия, и деньги!

Мать ударила по коленям крышкой сундучка с провизией.

– Ах вы нахальные дикие гусыни!

Но при этом она улыбалась, по-прежнему погруженная в свои мечты.

Вероятно, эти разговоры настроили меня на определенный лад, потому что я заметила Искана, едва мы приехали в сад правителя. Каждый раз во время ярмарки пряностей правитель открывал ворота своего несравненного сада для жен и дочерей из знатных семей. Мужчины, сыновья и работники выполняли тяжелую работу, продавая свои партии пряностей с аукциона возле порта. Купцы из дальних и ближних стран приплывали на своих кораблях и платили правителю немалую дань, чтобы купить часть знаменитого урожая пряностей Каренокои. В далеких странах за наши пряности давали головокружительную цену – чем дальше увозили их купцы, тем больше стоили пряности. То была основа процветания страны и правителя.

Когда мы подошли к Воротам шепотков – тому, что ведет в сад правителя, – нам пришлось подождать, пока другие выберутся из своих повозок. Лехан с любопытством высунулась наружу, разглядывая других женщин, но Агин тут же втянула ее обратно.

– Девочкам из приличной семьи так вести себя не полагается!

Лехан откинулась назад в повозке, скрестив руки на груди и нахмурив брови, отчего мать тут же заявила:

– Если будешь дуться, это испортит твою красоту.

Так она говорила с того момента, как родилась Лехан – самая красивая из нас. Кожа у нее походила на лепестки розы, даже когда она весь день проводила на солнце без широкополой соломенной шляпы, даже когда долго плакала из-за чего-то, в чем ей отказали мать и отец. Волосы у нее были густые и черные, как сажа, и красиво обрамляли лицо в форме сердечка с большими карими глазами, и мои редкие волосы не шли ни в какое сравнение с ее.

У Агин было самое суровое лицо из нас троих, а также большие руки и ноги. Иногда отец шутил, что она – его второй сын. Знаю, он не хотел сказать этим ничего плохого, но его слова больно ранили Агин. Из нас троих она была самая добрая. Заботилась и обо мне, хотя я старше, и о Лехан, и о Тихе. Она приносила жертву духам предков, хотя это надлежало делать мне как старшей дочери в семье. Я все время забывала об этом, и тогда Агин совершала скучный поход на холмы и жгла там табак и фимиам, чтобы ублажить духов предков. Единственная обязанность, которую я выполняла как положено, – забота об источнике. Я поддерживала его в чистоте, подметала вокруг него, вылавливала сачком листья и дохлых насекомых. Но лишь потому, что мои брат и сестры не знали тайны источника.

Со своего места в повозке я многое могла разглядеть, хотя и не высовывалась наружу, как Лехан. Женщины и девочки, одетые в дорогие шелковые куртки цвета драгоценных камней спускались с повозок, гордо подняв головы, отягощенные украшениями из серебристых цепочек и монет. Несколько красивых молодых мужчин из княжеского двора с ухоженными бородками и в голубых рубашках поверх просторных белых брюк помогали дамам, в то время как девочки – вероятно, дочери наложниц правителя – в качестве приветствия надевали им на шею венки из цветов.

Один из молодых мужчин был на голову выше других. Судя по серебристым стежкам на его воротнике, он занимал высокое положение при дворе – приближенный самого правителя. Волосы он носил очень коротко остриженными, а глаза у него были необычно темные. Когда наша повозка подкатила к воротам, именно этот молодой человек подскочил, протянул руку матери и помог ей сойти на землю. Мать с достоинством склонила голову, принимая от девочек цветочный венок, а юноша поклонился и снова повернулся к повозке. Ко мне. Я протянула руку, и он взял мою ладонь. Рука у него была сухая, теплая и очень мягкая. Он улыбнулся мне, и я заметила, что у него большой рот и полные румяные губы.

– Добро пожаловать, Кабира ак Малик-чо.

Похоже, он неплохо осведомлен. Впрочем, нетрудно вычислить, что после матери из повозки сойдет старшая дочь в семье. А девять серебристых цепочек в волосах матери явно показывали, что мы из благородного рода чо. Я осторожно сошла с повозки, не ответив на его улыбку, – это было бы неуместно. Он продолжал держать мою руку в своей.

– Мое имя Искан ак Хонта-че, к вашим услугам. У пруда стоят столы с угощением. Должно быть, после долгой поездки вы испытываете жажду.

Я поклонилась, и он выпустил мою руку. Помог выйти Агин, не заговорив с ней, но когда из повозки выходила Лехан, я увидела, как его взгляд задержался на ее щеках, ее волосах, ее глазах.

– Пойдем, Лехан, – я потянула ее за руку. – К пруду, туда.

Не желая показаться невежливой, я еще раз поклонилась Искану.

– Че.

Он по-прежнему улыбался, словно бы видел меня насквозь.

Я потянула за собой Агин и Лехан. Лехан буквально ела глазами все, что видела. Красиво одетых женщин. Дорожки в саду, усыпанные колотыми ракушками. Огромные цветочные клумбы с чудесно пахнущими цветами, между которыми парили бабочки размером с ладонь. Везде журчали источники с кристально чистой водой, а над нами простирали свои тенистые ветви гигантские зонтичные деревья. Мать провела нас сквозь сад, с достоинством кивая другим матронам харика, которые вели по дорожкам своих дочерей, и я подумала, что мы все тоже похожи на бабочек в наших красочных шелковых куртках.

Потом парк отступил назад, и перед нами вырос дворец с большим жемчужным прудом перед ним. Лехан остановилась, широко распахнув глаза.

– А я и не думала, что он такой огромный, – с восторгом прошептала она.

Дворец правителя – самое большое здание в Каренокои. Невозможно представить себе ничего великолепнее. Он состоял из двух этажей и занимал всю северную часть сада. Отделанный красным мрамором из глубинных районов Каренокои, дворец имел неповторимый цвет – ни одно другое здание в стране не могло сравниться с ним. Крыша была покрыта черной черепицей, а широкое крыльцо, ведущее из сада, было украшено аркой с великолепной золотой филигранью. Во дворце жили сам правитель, его жены, его наложницы, вся его сотня детей и двор, который тоже насчитывал около ста человек. Из города дворец был не виден, поэтому мало кто знал, как он выглядит на самом деле.

Дворец стоит и сегодня, как я слышала. Само собой, им больше не пользуются.

Вокруг пруда стояло несколько длинных столов, покрытых дамастом с золотым узором, а на них высились блюда с охлажденными фруктами, кувшины с ледяным зеленым чаем, засахаренные цветы и блестящие от меда пироги. Лехан не сводила глаз с дворца и прекрасного парка, так что ей кусок в рот не лез, а мы с Агин подкрепились. Мать повстречала нескольких подруг и сидела, беседуя с ними, на скамье под жакарандой, а маленькие девочки подносили им бокалы с прохладительными напитками. Внезапно я заметила, как бело-синяя фигура приближается к Лехан, которая все еще стояла и любовалась дворцом. Он указал ей на что-то, и она радостно засмеялась. Мать нахмурила брови, и мы с Агин дружно вздохнули.

– Я возьму это на себя, – проговорила я и поспешила к Лехан.

– Смотри, Кабира, это этаж жены правителя! – воскликнула Лехан, когда я подошла к ней. – Искан живет во дворце и почти каждый день видит правителя!

Искан улыбнулся ее радостному возбуждению. Интересно, этот человек всегда улыбается?

– Могу я показать вам дворец? К сожалению, на второй этаж никому нет доступа, кроме правителя и его семьи, но и на первом есть немало красивых комнат.

– Кабира, дорогая, давай пойдем? – От восторга Лехан буквально прыгала на месте.

Я положила руку ей на плечо, напомнив тем самым, как должна вести себя настоящая харика. Она успокоилась и опустила глаза в землю.

– Очень мило с вашей стороны, че. Но две незамужние девушки…

Я не закончила фразу. Не мне напоминать ему о правилах приличия.

Округлив свои большие карие глаза, он с испугом взглянул на меня.

– О, мне бы и в голову не пришло повести вас туда одному! Разумеется, с нами пойдет моя кормилица.

Лехан бросила на меня взгляд из-под густых ресниц. Поджав губы, я посмотрела на Искана. В его глазах промелькнула искорка. Он смеетя надо мной!

– Ну хорошо. Пойдем, Лехан.

Я двинулась в сторону лестницы, ведущей к золотому крыльцу. Лехан, издав полный восторга писк, устремилась за мной. Некоторое время мы ждали в тени красного шелкового балдахина, натянутого над дверью, и вскоре появился Искан в сопровождении старой женщины в белом, опиравшейся на его руку. Она мрачно кивнула нам, но Искан не представил ее. Вместо этого он открыл одну половину двойной двери и величественным жестом указал нам, что мы можем пройти внутрь.

– Как будто дворец принадлежит ему, – шепнула я Лехан, но она уже полностью была поглощена созерцанием мраморного пола в зале и роскошных ширм с росписью, украшавших стены.

Кормилица, переводя дух, уселась на пуфик в углу, а Искан улыбнулся мне.

– Как видите, чо, все очень благопристойно.

Я фыркнула, не зная, что ответить. Он подошел к Лехан, которая остановилась перед ширмой, изображающей корабль, попавший в шторм рядом с зеленым островом.

– Это произведение мастера Лиау ак Тиве-чи.

Глаза Лехан округлились.

– Но тогда ему более четырехсот лет!

– В собраниях правителя есть и более древние сокровища, – мягко проговорил Искан, и Лехан покраснела. Она поспешила к следующей ширме.

– Ваша сестра очень интересуется искусством, – произнес Искан, подойдя ко мне.

Я стояла, сложив руки на груди, втянув ладони в рукава. Мать пришла бы в ужас, если бы увидела это, и я заметила, как старая кормилица нахмурилась.

– Вовсе нет. Ее интересует все красивое, золотое или драгоценное, – проговорила я, но потом смягчилась. – Впрочем, наш отец позаботился о том, чтобы дать всем своим детям классическое образование.

– Ваш отец – Малик ак Сангуй-чо. Ваши владения лежат к северо-западу, в сторону Халимских гор?

Я кивнула, чтобы скрыть, какое впечатление на меня произвели его познания.

– Хотя не у самых гор. Между нами и горами еще несколько владений. – Я покосилась на серебряную вышивку у него на воротнике. – А каково ваше положение при дворе?

– Я сын нашего уважаемого визиря, Хонта ак Лиен-че.

Я уже пошла было вдоль южной стены, украшенной ширмами, но споткнулась и остановилась. Сын визиря! Его я поучала, на него шипела! Достав руки из рукавов, я глубоко склонилась перед ним.

– Ваше превосходительство. Мои извинения. Я…

Он отмахнулся от моих слов.

– Я предпочитаю не сразу рассказывать о своем происхождении. Так я узнаю, что люди на самом деле думают обо мне.

Я быстро подняла глаза и снова заметила лукавую искорку у него в глазах. Я поджала губы.

– Или же вы узнаете, кто настолько несведущ, что не сразу понимает, кто вы.

Я сердилась, что он выставил меня в таком свете. Но его, похоже, очень забавляла ситуация, и во время нашей прогулки по парадным залам с их художественными сокровищами он уделял поровну своего внимания мне и Лехан. Казалось, он – неиссякаемый источник знаний о прекрасных картинах и скульптурах, о церемониальной мебели и предметах, окружавших нас. В отличие от сестры, я действительно увлекалась историей искусств и невольно слушала его с большим интересом. Он рассказывал естественно, с большим чувством, и единственное, что меня раздражало – он говорил обо всем так, словно все принадлежало ему. Но когда он, обернувшись ко мне, ярко описывал какую-нибудь подробность истории нефритовой статуи, ставшей драгоценным военным трофеем, все его внимание полностью обращалось на меня. Словно я представляла собой ценность. Словно ему важно было поделиться со мной. Трудно было отвести взгляд от его карих глаз.

Когда под конец он вывел нас на солнце и придержал золотую дверцу, его рука случайно соприкоснулась с моей.

Прошло немало времени, прежде чем мое сердце перестало биться учащенно.

Домой мы отправились в сумерках. Тихе сопровождал нас, отец остался еще на день, чтобы закончить последние торговые сделки. Тихе скакал впереди, за ним ехали в повозках работники, а за нашей повозкой следовали двое стражей. Насколько разговорчивы мы были по пути туда, настолько же молчаливы по пути обратно. Едва мы выехали за стены города, как Лехан заснула, положив голову на колени матери, а мы с Агин сидели, завернувшись в покрывала молчания. О чем она думала, мне неведомо – вероятно, о рулонах шелка, трясущихся в повозке перед нами. Моя же голова была переполнена классическими картинами, о которых я читала, но которых никогда не видела собственными глазами, в ней еще звучало эхо от наших шагов в огромных залах с позолоченными потолками и тронном зале Высшего Мира с его трехсотлетней торжественностью. Но в каждом моем воспоминании присутствовали внимательные карие глаза и ослепительная улыбка. Откинувшись на подушки, я вглядывалась в темноту, укутывающую ландшафт.

С этого дня Искан не покидал моих мыслей ни на минуту.

На следующий день домой вернулся отец – довольный, переполненный историями с ярмарки пряностей, рассказами о купцах, с которыми там повстречался, с полными кошельками монет. Когда мы сидели за вечерней трапезой, которую накрыла мать во дворе под тенью балдахина, он облизал жир с пальцев, откинулся назад на подушки, разложенные слугами на земле, и отпил глоток вина из кубка.

– А мои маленькие девочки? Вы хорошо провели день?

Я предоставила Лехан рассказать отцу о саде, дворце и приятном юноше, который показал его нам. Сама я сидела молча. Отец пристально смотрел на Лехан, пока она говорила. Когда же она наконец исчерпалась, он задумчиво посмотрел в свой кубок.

– Перед тем как отправиться домой, я повстречался с юношей. Он просил разрешения приехать сюда и встретиться с моими дочерьми, с которыми приятно провел время, обходя дворец.

Я быстро подняла глаза. Отец встретился со мной взглядом.

– Он так и сказал – с моими дочерьми. Кому-нибудь из вас он приглянулся?

Лехан покраснела и опустила глаза.

– Отец, я…

– Ясное дело, он имеет в виду Лехан, – негромко ответила я. – Он сказал так из вежливости.

– Не уверен, что в его словах сквозит такая большая вежливость, – ответил отец. – По традиции мужчина должен четко дать понять, за какой из дочерей в семье он ухаживает.

– Честно говоря, я больше думала о дворце, – призналась Лехан. – Но он очень приятный юноша.

– Лехан очень юна, супруг мой, – проговорила мать, наливая еще вина в кубок отца. – Ей всего четырнадцать.

– И что ты ему ответил? – спросила я таким тоном, словно меня не очень интересовал ответ.

– Что мы всегда ему рады, – когда мать бросила на него строгий взгляд, он пожал плечами. – Это сын визиря. Мое положение не позволяет в чем-то ему отказывать.

– Мне кажется, – сердито проговорила я, – что Искан не привык, когда ему возражают. Привык получать желаемое.

Склонившись вперед, я взяла финик, желая скрыть, что щеки у меня пылают. Наблюдательная Агин посмотрела на меня. Я избегала встречаться с ней глазами. Она обратилась к отцу.

– Отец, не могу дождаться, когда уже можно будет всадить иглу в шафраново-желтый шелк. Как ты сказал, откуда он?

– Из Херака. Знай, дочь, многие завидовали этой моей сделке! Но я уже несколько лет делаю дела с этим торговцем. Он покупает немалую часть нашего урожая по очень выгодной цене. А в обмен я покупаю у него херакский шелк. Он пользуется большим спросом, а продают его за пределами страны только маленькими партиями. Сама правительница позавидовала бы тебе, Агин, ибо ей не дано воткнуть иглу в такую роскошную ткань, как у тебя!

Агин рассмеялась.

– Словно бы правительница станет шить сама, отец! Иногда ты говоришь смешные вещи.

Втайне я послала ей благодарную улыбку. Теперь все заговорили о ткани, и никто больше не вспоминал Искана.

В последующие недели меня особенно интересовали два сердца: мое и Лехан. Мое собственное совершенно сбило меня с толку. Я встретила молодого человека, переполненного сознанием собственной значимости, который раздражал меня и к тому же проявлял интерес к моей сестре. Почему я не могу перестать думать о нем? Почему днем мне являются в мечтах его глаза и улыбка, а ночью – его губы и руки? Никогда ранее я не была влюблена. Агин и я иногда хихикали по поводу соседских мальчиков, но это была лишь игра. Все равно что делать в детстве пирожки из песка, прежде чем начнешь печь настоящие пироги из муки, меда и корицы.

Как бы я ни старалась этого отрицать, в конце концов мне пришлось признать – теперь на моих пальцах мед и корица.

Труднее было понять, что происходит с Лехан. Она не говорила об Искане – впрочем, и я о нем не упоминала. Один раз она заговорила о нашем визите во дворец, но в тот раз она говорила о нефритовом троне, а не о человеке, который нам его показал. Я была почти уверена, что ее сердце по-прежнему занято пирожками из песка. Но это меня не сильно успокаивало. Такой человек, как Искан, получит то, что захочет, а моя сестра – самая красивая девушка во всей провинции Ренка.

Однажды вечером в разгар самого жаркого летнего месяца он неожиданно прискакал на своем коне. Мать и отец приветствовали его как старого друга. Словно посещение нашего дома сыном визиря было делом обычным. Слуги бегали туда-сюда, нося серебряные блюда с финиками, засахаренным миндалем, сладкими рисовыми пирожками, опрысканными розовой водой, холодным чаем и маринованными сливами по рецепту бабушки.

В детстве я обожала эти сливы. Бабушка успела научить меня, как их мариновать. Почти спелые сливы нужно положить в смесь уксуса с сахаром и множеством приправ. Их едят в самую жару, поскольку уксус, по старинным приметам, охлаждает тело. Мы всегда пользовались самыми свежими приправами: корица прямо с дерева, семена этсе, еще влажные от мякоти фрукта. Когда ешь эти сливы, слезы выступают на глазах, от острого уксуса, сладость щекочет язык, а насыщенность приправ ласкает небо.

Давно я не пробовала этих слив.

Нас, дочерей, не позвали в тенистую комнату, где отец, мать и Тихе развлекали нашего гостя. Тенистая комната устроена в северной части дома, где холм, расположенный позади, дарит часть своей тени. В жаркие месяцы лета это самое прохладное место. Лехан, Агин и я сидели за шитьем, стараясь не умереть от любопытства. Мы не слышали, о чем они говорят, но иногда во внутренний двор, где мы сидели, доносился звонкий смех отца. Когда стала спускаться тьма, отец позвал своих музыкантов, и скоро над двором зазвучали звуки нежных струн цинны и высокие звуки тилана. Я улыбнулась, склонившись над вышивкой. Не все харики могут похвастаться собственными музыкантами. Мы не ударим в грязь лицом даже перед сыном визиря.

Вечер уже стал темным, как бархат, а воздух заполнился воркованием ночной голубки и серенадами цикад, когда любимый слуга отца Айкон позвал нас. Отложив наше шитье и отставив масляные лампы, мы встали, и я поправила воротничок Лехан, а Агин расправила прядь волос у меня на виске.

– Я рада, что ты выбрала голубую куртку, Кабира. В ней ты похожа на цветок.

Я легонько подтолкнула впереди себя Лехан.

– Какое это имеет значение, – пробормотала я, радуясь, что тьма скрывает мой румянец.

Мать, отец, Тихе и Искан сидели в тенистой комнате вокруг низкого столика розового дерева, окруженные зажженными лампами. Окна и двери стояли нараспашку, чтобы впустить свежий ночной ветерок. Пахло ламповым маслом и едой, хотя со стола было убрано, на нем стояли только несколько кубков с ледяным чаем. Мы, дочери, опустились на колени на шерстяной ковер на почтительном расстоянии.