Параша

«И ненавидим мы, и любим мы случайно»

Читатель, бью смиренно вам челом.

Смотрите: перед вами луг просторный,

За лугом речка, а за речкой дом,

Старинный дом, нахмуренный и черный,

Раскрашенный приходским маляром…

Широкий, низкий, с крышей безобразной,

Подпертой рядом жиденьких колонн…

Свидетель буйной жизни, лени праздной

Двух или трех помещичьих племен.

За домом сад: в саду стоят рядами

Всё яблони, покрытые плодами…

Известно: наши добрые отцы

Любили яблоки – да огурцы.

Не разберешь – где сад, где огород?

В саду ж был грот (невинная затея!)

И с каждым утром в этот темный грот

(Я приступаю к делу, не робея)

Она – предмет и вздохов и забот,

Предмет стихов моих довольно смелых,

Она являлась – в платьице простом,

И с книжкою в немножко загорелых,

Но милых ручках… На скамью потом

Она садилась… помните Татьяну?

Но с ней ее я сравнивать не стану;

Боюсь – рукой читатели махнут

И этой сказки вовсе не прочтут.

Но кто она? и кто ее отец?

Ее отец – помещик беззаботный;

Сперва служил, и долго; наконец,

В отставку вышел и супругой плотной

Обзавелся; теперь большой делец!

Живет в ладу с своими мужичками…

Он очень добр и очень плутоват,

Торгуется и пьет чаек с купцами.

Как водится, его супруга – клад;

О! сущий клад! и умница такая!

А женщина она была простая,

С лицом, весьма похожим на пирог;

Ее супруг любил как только мог.

У них одна лишь дочь была… Мы с ней

Уж познакомились. Никто красоткой

Ее б не назвал, правда; но, ей-ей

(Ее два брата умерли чахоткой), –

Я девушки не видывал стройней.

Она была легка – ходила плавно;

Ее нога, прекрасная нога,

Всегда была обута так исправно;

Немножко велика была рука;

Но пальцы были тонки и прозрачны…

И даже я, чудак довольно мрачный,

На эту. руку глядя, иногда

Хотел… Я заболтался, господа.

Ее лицо мне нравилось… оно

Задумчивою грустию дышало;

Всегда казалось мне: ей суждено

Страданий в жизни испытать немало…

И что ж? мне было больно и смешно;

Ведь в наши дни спасительно страданье…

Она была так детски весела,

Хотя и знала, что на испытанье

Она идет – но шла, спокойно шла…

Однажды я, с невольною печалью,

Ее сравнил и с бархатом и с сталью…

Но кто в ее глаза взглянул хоть раз –

Тот не забыл ее волшебных глаз.

Взгляд этих глаз был мягок и могуч,

Но не блестел он блеском торопливым;

То был он ясен, как весенний луч,

То холодом проникнут горделивым,

То чуть мерцал, как месяц из-за туч.

Но взгляд ее задумчиво-спокойный

Я больше всех любил: я видел в нем

Возможность страсти горестной и знойной,

Залог души, любимой божеством.

Но, признаюсь, я говорил довольно

Об этом взгляде: мне подумать больно,

Что – может быть – читающий народ

Всё это неестественным найдет.

Она в деревне выросла… а вы,

Читатель мой, – слыхали вы, наверно,

Что барышни уездные – увы!

Бывают иногда смешны безмерно.

Несправедливость ветреной молвы

Известна мне; но сознаюсь с смиреньем,

Что над моей степнячкой иногда

Вы б посмеялись: над ее волненьем

В воскресный день – за завтраком, когда

Съезжались гости, – над ее молчаньем,

И вздохами, и робким трепетаньем…

Но и она подчас бывала зла

И жалиться умела, как пчела.

Я не люблю восторженных девиц…

По деревням встречаешь их нередко;

Я не люблю их толстых, бледных лиц,

Иная же – помилуй бог – поэтка.

Всем восхищаются: и пеньем птиц,

Восходом солнца, небом и луною…

Охотницы до сладеньких стишков,

И любят петь и плакать… а весною

Украдкой ходят слушать соловьев.

Отчаянно все влюблены в природу…

Но барышня моя другого роду;

Она была насмешлива, горда,

Я гордость – добродетель, господа.

Она читала жадно… и равно

Марлинского и Пушкина любила

(Я сознаюсь в ее проступках)… но

Не восклицала: «Ах, как это мило!»

А любовалась молча. Вам смешно?

Не верите вы в русскую словесность –

И я не верю тоже, хоть у нас

Весьма легко приобрести известность…

Российские стихи, российский квас

Одну и ту же участь разделяют:

В порядочных домах их не читают

А квас не пьют… но благодарен я

Таким чтецам, как барышня моя.

Для них пишу… но полно. Каждый день –

Я вам сказал – она в саду скиталась

Она любила гордый шум и тень

Старинных лип – и тихо погружалась

В отрадную, забывчивую лень.

Так весело качалися березы,

Облитые сверкающим лучом…

И по щекам ее катились слезы

Так медленно – бог ведает о чем.

То, подойдя к убогому забору,

Она стояла по часам… и взору

Тогда давала волю… но глядит,

Бывало, всё на бледный ряд ракит.

Там, – через ровный луг – от их села

Верстах в пяти, – дорога шла большая;

И, как змея, свивалась и ползла

И, дальний лес украдкой обгибая,

Ее всю душу за собой влекла.

Озарена каким-то блеском дивным,

Земля чужая вдруг являлась ей…

И кто-то милый голосом призывным

Так чудно пел и говорил о ней.

Таинственной исполненные муки,

Над ней, звеня, носились эти звуки…

И вот – искал ее молящий взор

Других небес, высоких, пышных гор…

И тополей и трепетных олив…

Искал земли пленительной и дальной;

Вдруг русской песни грустный перелив

Напомнит ей о родине печальной;

Она стоит, головку наклонив,

И над собой дивится, и с улыбкой

Себя бранит; и медленно домой

Пойдет, вздохнув… то сломит прутик гибкой,

То бросит вдруг… Рассеянной рукой

Достанет книжку – развернет, закроет;

Любимый шепчет стих… а сердце ноет,

Лицо бледнеет… В этот чудный час

Я, признаюсь, хотел бы встретить вас,

О, барышня моя… В тени густой

Широких лип стоите вы безмолвно;

Вздыхаете; над вашей головой

Склонилась ветвь… а ваше сердце полно

Мучительной и грустной тишиной.

На вас гляжу я: прелестью степною

Вы дышите – вы нашей Руси дочь…

Вы хороши, как вечер пред грозою,

Как майская томительная ночь.

Но – может быть – увы! воспоминаньем

Вновь увлечен, подробным описаньем

Я надоел – и потому готов

Рассказ мой продолжать без лишних слов.

Моей красотке было двадцать лет.

(Иной мне скажет: устрицам в апреле,

Девицам лет в пятнадцать – самый цвет…

Но я не спорю с ним об этом деле,

О разных вкусах спорить – толку нет.)

Ее Прасковьей звали; имя это

Не хорошо… но я – я назову

Ее Парашей… Осень, зиму, лето

Они в деревне жили – и в Москву

Не ездили, затем что плохи годы,

Что с каждым годом падают доходы,

Да сверх того Параша – грех какой! –

Изволила смеяться над Москвой.

Москва, Москва – о матушка Москва!

Но я хвалить тебя не смею, право;

Я потерял бывалые права…

Твои ж сыны превспыльчивого нрава,

И в них мои смиренные слова

Возбудят ревность – даже опасенья.

И потому к Параше молодой, –

О матушка, прошу я снисхожденья…

А если, о читатель дорогой,

Навеянный приятностью рассказа,

Отрадный сон закрыл вам оба глаза, –

Проснитесь – и представьте себе день…

Прежаркий день… (Я посажу вас в тень.)

Прежаркий день… но вовсе не такой,

Каких видал я на далеком юге…

Томительно-глубокой синевой

Всё небо пышет; как больной в недуге,

Земля горит и сохнет; под скалой

Сверкает море блеском нестерпимым –

И движется, и дышит, и молчит…

И все цвета под тем неумолимым

Могучим солнцем рдеют… дивный вид!

А вот – зарывшись весь в песок блестящий,

Рыбак лежит… и каждый проходящий

Любуется им с завистью – я сам

Им тоже любовался по часам.

У нас не то – хоть и у нас не рад

Бываешь жару… точно – жар глубокой…

Гроза вдали сбирается… трещат

Кузнечики неистово в высокой

Сухой траве; в тени снопов лежат

Жнецы; носы разинули вороны;

Грибами пахнет в роще; там и сям

Собаки лают; за водой студеной

Идет мужик с кувшином по кустам.

Тогда люблю ходить я в лес дубовый,

Сидеть в тени спокойной и суровой

Иль иногда под скромным шалашом

Беседовать с разумным мужичком.

В такой-то день – Параша в темный грот

(О нем смотрите выше) шаг за шагом

Пришла; пред ней знакомый огород,

Знакомый пруд; а дальше за оврагом

Знакомый лес на холмике… Но вот

Что показалось ей немного странным:

В овраге под кустом сидел один

Охотник; резал хлеб ножом карманным,

Он по всему заметно – господин;

Помещик; он в перчатках – и красиво

Одет… Вот он поел, потом лениво

Собаку кликнул, шапку снял, зевнул,

Раздвинул куст, улегся – и заснул.

Заснул… Параша смотрит на него,

И смотрит, признаюсь, с большим вниманьем.

К ним ездили соседи… но его

Лицо ей незнакомо; описаньем

Теперь мы не займемся, оттого

Что уж и так с излишеством речист я…

Он спит, а ветер тихо шевелит

Его густые волосы, и листья

Над ним шушукают; он сладко спит…

Параша смотрит… он не дурен, право.

О чем же вдруг так мило, так лукаво

Она смеется? Я б ответил – но

Мне женский смех постигнуть не дано.

И час прошел… и предвечерний зной

Внезапно начал стынуть… уж и тени

Длиннее стали… Вот – охотник мой

Проснулся, стал лениво на колени,

Надел небрежно шапку, головой

Тряхнул – хотел подняться… и остался…

Он увидал Парашу – о друзья!

Глядел, глядел – с смущеньем засмеялся,

Вскочил, взглянул поспешно на себя,

Потом через овраг легко и смело

Перебежал… Параша побледнела,

Но до забора он дошел и стал,

И с вежливой улыбкой шапку снял.

Она стояла, вспыхнув вся… и глаз

Не подымая… Сильно и неровно

В ней билось сердце. «Умоляю вас, –

Так начал он, и очень хладнокровно, –

Скажите мне, теперь который час?»

Сперва она немножко помолчала

И отвечала: «Пятый» – а потом

Взглянула на него; но он, нимало

Не изменясь, спросил: «Чей это дом?»

Потом весьма любезно извинился

Бог знает в чем и снова поклонился,

Но не ушел… сказал, что он сосед

И что с ее отцом покойный дед

Его был очень дружен… что он рад

Такой нежданной встрече; понемногу

И двадцать раз сказавши «виноват!»

(У нас заборы плохи, слава богу),

Через забор он перебрался в сад.

Его лицо так мило улыбалось

И карий глаз так ласково сиял,

Что ей смешным и странным показалось

Дичиться… Он ей что-то рассказал,

Над чем она сперва довольно звонко,

Потом потише засмеялась… с тонкой

Усмешкой посмотрел он ей в глаза –

Потом ушел, пробормотав: «Gomm'ca!» [1]!

И вслед она ему смотрела… Он

Через плечо внезапно оглянулся,

Пожал плечьми – и, словно приучен

К победам, равнодушно улыбнулся.

И ей досадно стало… Громкий звон

Раздался в доме… Чай готов… Небрежно

Она, вернувшись, рассказала всё

Отцу… Он засмеялся безмятежно,

Заговорил про старое житье,

Про деда… Но уездный заседатель,

Вдовец, Парашин древний обожатель,

Разгневался и покраснел, как рак,

И объявил, что их сосед – чудак.

А я б его не назвал чудаком…

Но мы об нем поговорить успеем;

Параша села молча под окном

И, подпершись рукой – мы лгать не смеем, –

Всё думала да думала о нем.

Алеет небо… над правой усталой

Поднялся пар… недвижны стали вдруг

Верхушки лип; свежеет воздух вялый,

Темнеет лес, и оживает луг.

Вечерний ветер веет так прохладно,

И ласточки летают так отрадно…

На церкви крест зарделся, а река

Так пышно отражает облака…

Люблю сидеть я под окном моим

(А в комнате шумят, смеются дети),

Когда над лесом темно-голубым

Так ярко пышет небосклон… о, в эти

Часы я тих и добр – люблю, любим…

Но кто поймет, кто скажет, чем так чудно

Томилось сердце барышни моей…

Состарившись – и тяжело и трудно

Припоминать блаженство прежних дней –

Тех дней, когда без всякого усилья

Любовь, как птица, расширяет крылья…

И на душе так страстно, так светло…

Но это всё прошло, давно прошло.

Да, вы прошли и не вернетесь вновь,

Часы молитв таинственных и страстных,

Беспечная, свободная любовь,

Порывы дум, младенчески прекрасных…

Всё, всё прошло., горит упорно кровь

Глухим огнем… а, помнится, бывало,

Верхом я еду вечером; гляжу

На облака, а ветр, как опахало,

В лицо мне тихо веет – я дышу

Так медленно – и, благодати полный,

Я еду, еду, бледный и безмолвный…

Но, впрочем, кто ребенком не бывал

И не забыл всего, что обожал?

Он обещал прийти – твердит она…

И хочет и не может оторваться;

Но неужель Параша влюблена?

Не думаю – но не могу ручаться…

А вот и ночь: и вкралась тишина,

Как поцелуй томительно протяжный,

Во всё земное… «Спать пора, сосед!» –

Сказал отец, а мать с улыбкой важной

Его зовет на завтрашний обед.

Параша в сад таинственный и темный

Пошла – и понемногу грусти томной

Вся предалась… Но он-то, что же он?

Я вам скажу – он вовсе не влюблен.

Хотите ль знать, что он за человек?

Извольте: он богат, служил в военной;

Чужим умом питался весь свой век,

Но ловок был и вкрадчив. Изнуренный,

Скучающий, направил он свой бег

В чужие страны; с грустною улыбкой

Везде бродил, надменный и немой;

Но ум его насмешливый и гибкой

Из-за границы вынес целый рой

Бесплодных слов и множество сомнений,

Плоды лукавых, робких наблюдений…

Он надо всем смеялся; но устал –

И над собой смеяться перестал.

Мы за границу ездим, о друзья!

Как казаки в поход… Нам всё не в диво;

Спешим, чужих презрительно браня,

Их сведений набраться торопливо…

И вот твердим, без страсти, без огня,

Что и до нас дошло, но что, быть может,

Среди борений грозных рождено,

Что там людей мучительно встревожит,

Что там погубит сердце не одно…

Не перейдя через огонь страданья,

Мы не узнаем радостей познанья –

И, наконец, с бессмысленной тоской

Пойдем и мы дорогой столбовой.

Но к делу. Он, как я вам доложил,

В отставке был. Пока он был на службе,

Он выезжал, гулял, плясал, шалил,

Приятелей обыгрывал – по дружбе –

И был, как говорится, очень мил.

Он был любезен, влюбчив, но спокоен

И горделив… а потому любим;

И многих женщин был он недостоин,

Обманутых и позабытых им.

Он весел был, но весел безотрадно;

Над чудаком смеялся беспощадно,

Но в обществе не славился умом

И не был «замечательным лицом».

А между тем его любили… Он

Пленял людей беспечностью свободной

И был хорош собой – и одарен

Душой самолюбивой и холодной.

Он, я сказал, не очень был умен,

Он всем ему дарованным от бога

Владел вполне… и презирал людей…

А потому имел довольно много

«Испытанных и преданных» друзей.

Он с ними вместе над толпой смеялся

(И от толпы с презреньем отчуждался).

И думали все эти господа,

Что, кроме их, всё вздор и суета.

Он всё бранил от скуки – так!..

Не предаваясь злобе слишком детской.

Скажу вам, в бесы метил мой остряк;

Но русский бес не то, что чёрт немецкой.

Немецкой чёрт, задумчивый чудак,

Смешон и страшен; наш же бес, природный.

Российский бес – и толст и простоват,

Наружности отменно благородной

И уж куда какой аристократ!

Не удивляйтесь: мой приятель тоже

Был очень дружен не с одним вельможей

И падал в прах с смеющимся лицом

Пред золотым тельцом – или быком.

Вам гадко… но, читатель добрый мой, –

Увы! и я люблю большого света

Спокойный блеск и с радостью смешной

Любуюсь гордым холодом привета –

Всей этой жизнью звонкой и пустой.

На этот мир гляжу я без желанья,

Но первый сам я хохотать готов

Над жаром ложного негодованья

Непризнанных, бесхвостых «львиц и львов»!

Да сверх того вся пишущая братья

На «свет и роскошь» сыпала проклятья…

А потому см<отри> творенья их;

А я сегодня – что-то очень тих.

Люблю я пышных комнат стройный ряд,

И блеск и прихоть роскоши старинной…

А женщины… люблю я этот взгляд

Рассеянный, насмешливый и длинный;

Люблю простой, обдуманный наряд…

Я этих губ люблю надменный очерк.

Задумчиво приподнятую бровь –

Душистые записки, быстрый почерк,

Душистую и быструю любовь.

Люблю я эту поступь, эти плечи,

Небрежные, заманчивые речи…

Узнали ль вы, друзья, скажите мне,

С кого портрет писал я в тишине?

«Но, – скажут мне, – вне света никогда

Вы не встречали женщины прекрасной?»

Таких особ встречал я иногда –

И даже в двух влюбился очень страстно;

Как полевой цветок, они всегда

Так милы, но, как он, свой легкий запах

Они теряют вдруг… и, боже мой,

Как не завянуть им в неловких; лапах

Чиновника, довольного собой?

Но сознаюсь, и сознаюсь с смущеньем,

Я заболтался вновь и с наслажденьем

К моей Параше я спешу – спешу

И вот ее в гостиной нахожу.

Она сидит близ матери… на ней

Простое платье; но мы замечаем

За поясом цветок. Она бледней

Вчерашнего, взволнована. За чаем

Хлопочет няня; батюшка моей

Параши новый фрак надел; к окошку

Подходит часто: нет, не едет гость!

А обещал… И что же? понемножку

Ее берет девическая злость…

Ее прическа так мила, перчатки

Так свежи – видно, все мои догадки

Не ложны… «Что, мой друг; ты так грустна?» –

Спросила мать – и вздрогнула она

И слабо улыбнулась… и идет

К окну; садится медленно за пяльцы;

И, головы не подымая, шьет,

Но что-то часто колет себе пальцы.

И думает: «Ну что ж? он не придет…»

От тонкой шеи, слабо наклоненной,

Так гордо отделялася коса…

Ее глаза – читатель мой почтенный,

Я не могу вам описать глаза

Моей слегка взволнованной девицы –

Их закрывали длинные ресницы…

Я на нее глядел бы целый век;

А он не едет – глупый человек!

Но вдруг раздался топот у крыльца –

И всходит «он». «Насилу! как мы ради!»

Он трижды щеки пухлые отца

Облобызал… потом приличья ради

К хозяйке к ручке подошел… с чепца

До башмаков ее окинул взглядом

И быстро усмехнулся, а потом

Параше низко поклонился – рядом

С ней сел – и начал речь о том о сем…

Внимательно старинные рассказы

Хозяев слушал… три, четыре фразы

С приветливой улыбкой отпустил –

И стариков «пленил и восхитил».

С Парашей он ни слова… на нее

Не смотрит он, но все его движенья,

Звук голоса, улыбка – дышит всё,

Сознанием внезапного сближенья…

Как нежен он! Как он щадит ее!

Как он томится тайным ожиданьем!..

Ей стало легче – молча на него

Она глядит с задумчивым вниманьем,

Не понимая, сердца, своего…

И этот взгляд, и женский и ребячий,

Почувствовал он на щеке горячей –

И, предаваясь дивной тишине,

Он наслаждался страстно и вполне…

Не нравится он вам, читатель мой…

Но в этот миг он был любим недаром;

Он был проникнут мирной простотой,

Он весь пылал святым и чистым жаром,

Он покорялся весь душе другой.

Он был любим – как скоро! Но, быть может,

Я на свою Парашу клевещу…

Скажите – ваша память мне поможет, –

Как мне назвать ту страстную тоску,

Ту грустную, невольную тревогу,

Которая берет вас понемногу…

К чему нам лицемерить – о друзья! –

Ее любовью называю я.

Но эта искра часто гаснет… да;

И, вспыхнувши, горит довольно странно

И смертных восхищает – не всегда.

Я выражаюсь несколько туманно…

Но весело, должно быть, господа,

Разгар любви следить в душе прекрасной,

Подслушать вздох, задумчивую речь,

Подметить взгляд доверчивый и яеный,

Былое сбросить всё, как ношу с плеч…

Случайности предаться без возврата

И чувствовать, что жизнь полна, богата

И что способность праздного ума

Смеяться надо всем – смешна сама.

И так они сидели рядом… С ней

Заговорил он… Странен, но понятен

Параше смысл уклончивых речей…

Она его боится, но приятен

Ей этот страх – и робости своей

Она едва ль не радуется тайно.

Шутя скользит небрежный разговор;

И вдруг глаза их встретились случайно –

Она не тотчас опустила взор…

И встала, без причины приласкалась

К отцу… ласкаясь, тихо улыбалась,

И, говоря о нем, сказала: «он». –

Читатель, я – признайтесь – я смешон.

А между тем ночь наступает… в ряд

Вдали ложатся тучи… ровной мглою

Наполнен воздух… липы чуть шумят;

И яблони над темною травою,

Раскинув ветки, высятся и спят –

Лишь изредка промчится легкий трепет

В березах; там за речкой соловей

Поет себе, и слышен долгий лепет,

Немолчный шёпот дремлющих степей.

И в комнату, как вздох земли бессонной,

Влетает робко ветер благовонный

И манит в сад, и в поле, и в леса,

Под вечные, святые небеса…

Я помню сам старинный, грустный сад,

Спокойный пруд, широкий, молчаливый…

Я помню: волны мелкие дрожат

У берега в тени плакучей ивы;

Я помню – много лет тому назад –

И в том саду хожу в траве высокой

(Дорожки все травою поросли),

Заря так дивно рдеет… блеск глубокой

Раскинулся от неба до земли…

Хожу, брожу задумчивый, усталый,

О женщине мечтаю небывалой…

И о прогулке поздней и немой –

И это всё сбылось, о боже мой!

«А не хотите ль в сад? – сказал старик, –

А? Виктор Алексеич! вместе с нами?

Сад у меня простенек, но велик;

Дорожки есть – и клумбочки с цветами».

Они пошли… вечерний, громкий крик

Коростелей их встретил; луг огромный

Белел вдали… недвижных туч гряда

Раскинулась над ним; сквозь полог темный

Широких лип украдкою звезда

Блеснет и скроется – и по аллее

Идут они: одна чета скорее,

Другая тише, тише всё… и вдруг

С супругой добродетельный супруг

Отстал… О хитрость сельская! Меж тем

Параша с ним идет не слишком скоро…

Ее душа спокойна – не совсем:

А он не начинает разговора

И рядом с ней идет, смущен и нем.

Боится он внезапных объяснений,

Чувствительных порывов… Иногда

Он допускал возможность исключений,

Но в пошлость верил твердо и всегда.

И, признаюсь, он ошибался редко

И обо всем судил довольно метко…

Но мир другой ему был незнаком,

И он – злодей! – не сожалел о нем.

«Помилуйте, давно ль ваш Виктор был

И тронут и встревожен и так дале?»

Приятель мой – я вам сказать забыл –

Клялся в любви единственно на бале –

И только тем, которых не любил.

Когда же сам любовной лихорадки

Начальный жар в себе он признавал,

Его терзали, мучили догадки

Свою любовь, как клад он зарывал,