По полю мёртвых одуванчиков

IV

Пустая квартира встретила её одиночеством и тишиной. Так чисто, всё на своих местах, просто мерзость. Диван, пустой диван как символ несбывшихся надежд, не смотри на меня с такой укоризной. Что я должна была делать? Броситься на Лену с ножом, прирезать её с криками: «Ты забрала то, что принадлежит мне?» Господи, да я общалась с Антоном лишь раз в кафе, и он ни разу не дал мне повода подумать, что он хочет чего-то большего, чем просто общение. НИ РАЗУ. Что это взбрело тебе в голову, ты, дурында? Недотраханая сука, вот ты кто. Стерва, измученная ПМС. Твои тараканы проели тебе мозг настолько, что ты утратила способность адекватно мыслить! Неужели ты думала, что всё так просто, что если перед тобой стелются все эти мужики, то ты гарантированно получишь именно того, которого сама и выберешь? А в сказки про белого бычка и письма счастья ты тоже веришь?

Маша бухнулась на диван и расплакалась. Редкие всхлипывания потихоньку переросли в настоящую истерику, девушка скатилась на пол, больно ударившись, и громко кричала, вцепившись зубами в подушку, чтобы соседи не услышали и не вызвали полицию. Горячие солёные слёзы залили, наверное, весь пол, и Маша, колошматя всё, что попадалось под руки, набила себе на ногах и локтях немало синяков. Кое-как успокоившись через полчаса, Маша взглянула в зеркало и ужаснулась. Сногсшибательный макияж, на который она убила утром целый час, чтоб сразить Антона, превратился в какое-то месиво.

– В таком виде только на кастинг идти, – пробормотала она и принялась приводить в порядок себя и квартиру. Когда по раскрасневшемуся лицу уже нельзя было понять, что Маша горько плакала, в дверь позвонили. Это было странно, потому что девчонок можно было не ждать до завтрашнего вечера. Девушка отворила дверь – и раскрыла рот от удивления. На пороге стоял высокий красивый и слегка небритый мужчина с ясными голубыми глазами, в хорошем костюме-двойке и блестящих кожаных туфлях. В правой руке у него была тёмная сумка, а в левой – букет цветов. Это был её отец.

– Привет, доча, – смущённо улыбнулся он и протянул девушке маленький, но милый букетик. – Можно войти?

– Что ты тут делаешь? – пробормотала Маша, после долгого раздумья пропуская отца в квартиру.

– Папка нашёл себе новую работу в городе, теперь будет к тебе периодически, наездами…

– Ты же говорил, что ни за что и никогда не согласишься больше гнуть на кого-то спину, – сказала девушка, с подозрением разглядывая новенькие отцовские туфли.

– Так и есть, я от своих слов не отказываюсь. Мне дали руководящую должность.

– Что, прям вот так сразу, руководящую?

– Да. Старые знакомства, связи… Долгая история, доча, – проговорил отец, разулся и прошёл на кухню.

– Чаю?

– Да, не откажусь.

– Сейчас, – кивнула Маша и начала шарить по полкам в поисках заварки. – А что это ты так вырядился? Прямо на человека стал похож, даже не узнать…

– Я уже два месяца не пил. Вот как дал себе зарок, мол, теперь точно бросаю, так и капли в рот не брал. Решил новую жизнь начать. Вот и костюм себе новый купил. Нравится?

– Нравится, – буркнула дочь, доставая коробку с чаем. – Деньги-то где на шмотки достал?

– Ты прямо как на допросе. Зарплату мне дали авансом. Вот и купил. Что, может такое быть?

– Где-нибудь в параллельной вселенной – может.

– Опять ты мне не веришь. Вот и мать твоя тоже мне не поверила, когда я ей сказал. А я правда не пил уже два месяца. Даже два с половиной! И работа у меня есть.

– И что мне теперь, прыгать от счастья? Последний раз, когда ты мне чем-то помог, был в одиннадцатом классе, когда ты научил меня вальс танцевать, а потом дал денег на ресторан. А я уже практически универ заканчиваю!

– Да, я признаю, я был виноват, – отец вперился в Машу своими небесными глазами, которым нельзя было не верить. – Я был полным эгоистом, не вспоминал о тебе, но ты пойми, это всё водка, это всё она, проклятая. Я бросил, правда. Уже два месяца не пил. С половиной.

– Да поняла я уже, что ты заладил?

Маша вдруг поймала себя на мысли, что уже бесцельно нарезает пятый круг по своей маленькой кухоньке с чашкой в руках, не зная, куда себя деть.

– Да что ты всё мечешься? Злишься на меня, не веришь? – покачал головой отец. – Да говорю же тебе, это всё в прошлом, с пьянством покончено. Ну хочешь, я на колени перед тобой встану, чтоб ты поверила? – и отец, не дожидаясь ответа, бухнулся перед Машей на пол, так резко, что та едва не выронила чашку. – Прости меня, доча! Христа ради, прости!

– Пап, ну что за цирк, ну встань, – поморщилась она. Хорошо ещё, что девчонок нет дома, и никто не видит этого позорища.

– Не встану, пока ты меня не простишь, и не проси! – и отец мелкими шажками засеменил за дочерью. – Ползать буду по полу, лишь бы простила. Обещаю тебе, богом клянусь! Больше ни капли водки.

– Ну хорошо, хорошо, прощаю! Прекрати свои брюки пачкать, мы пол не мыли с прошлого четверга.

Отец молча поднялся, отряхнулся и присел на табуретку, где сидел до этого.

– Теперь всё будет по-другому, – потряс он перед лицом дочери грубым мозолистым пальцем, какие бывают у тех, кто много занимается физическим трудом. – Теперь я им всем покажу, чтоб знали…

– Кому покажешь?

– Тем, кто в меня не верил. Тебе покажу, матери твоей покажу, Аркадию с Семёнычем покажу!

– Как будто кому-то интересно мнение этих забулдыг… – пробормотала под нос Маша, засыпая заварку в чайник.

– Эх, дочь, как мы теперь заживём! У папки теперь всегда на кусок хлеба с маслом будет. И тебе не надо будет работать. Совсем. Учись не хочу!

Маше очень захотелось сказать отцу, что деньги у неё кончились на прошлой неделе, и сейчас она живёт на то, что ей прислал её парень, но девушка сдержалась. С трудом, но сдержалась.

– Опять не веришь, по глазам вижу. Прямо как твоя мать, смотришь, косишься. А вон чего, видела? – отец сунул руку в карман и достал оттуда… толстую пачку тысячерублёвых купюр. У Маши чуть глаз не выпал, когда она поняла, что деньги настоящие.

– Т-ты где это взял? Какой банк ты ограбил? – заикаясь, спросила она.

– Ну ты чё, доч, папку обижаешь? Я же прощения попросил как-никак. Ну какой там ограбил?! Говорю ж, аванс папке дали! Начальником устроился!

– Пап, с такой паузой в работе, как у тебя, в кресло начальника садятся только в сказках!

– А я говорю – заработал! И работать буду! – вдруг заорал отец, так что Маше показалось, он её сейчас стукнет. Рука-то у него тяжёлая. Хоть он её ни разу и не бил, но много раз показывал, как с лёгкостью гнёт всякие толстые железяки.

На какой-то миг на кухне повисла тишина.

– Вот тебе, на, держи. На квартиру, – отсчитав половину бумажек, отец сунул их дочери в ладони. – Посчитай.

– Зачем?

– Посчитай, кому говорят!

И Маша, привыкшая перебирать бумаги, быстро насчитала в отцовском подарке сорок тысяч рублей. Сорок.

– Что, не рада? – с обидой спросил отец, буравя дочь небесными буркалами.

– Я даже… У меня просто нет слов, – тяжело выдохнула Маша. – Спасибо, папа.

– Ну, ну, ну, не стоит благодарности, – заулыбался отец. Улыбка у него была замечательная. Даже несколько железных коронок на зубах не могли её испортить. – Иди ко мне.

Отец поднялся, протянул дочери руки, и Маша впервые за несколько лет обняла его. И даже не потому что он попросил, а потому что в тот миг ей самой этого больше всего захотелось.

– Соскучилась? А уж папка как соскучился, – проговорил с улыбкой отец. – Ну, где там твой чай?

– Чай? А, да, сейчас, сейчас… – И Маша принялась наливать в чайник воду из-под крана, походу расплёскивая половину.

– А что это у вас, дочь, с краном? Течёт весь, ни налить, ни вылить…

– Он уже давно сломался, а починить всё руки не доходят.

– Так что ж ты молчала, папка щас живо всё починит! Не зря ж мужик в доме! – и отец, потирая грубые руки, полез к крану и начал с ним возиться. – У вас смеситель полетел, надо менять. Да и с трубами беда. Знаешь, а пойдём с тобой на ярмарку, там и запчасти, и инструмент возьмём, и поесть чего, а то у вас тут совсем шаром покати, как я погляжу…

Маша не знала, то сказать. Она совсем не узнавала в этом человеке отца. Бывает ли так, что человек в один прекрасный день изменяется до неузнаваемости?

– Ну пойдём…

Следующие два часа были, наверное, самыми счастливыми за весь семестр. Они с отцом носились с тележкой для продуктов между торговыми рядами, хватая всё, что попадалось под руку. Хочешь красной икры, доч? Папка угощает! А может, и шампанского тяпнем по капельке? Ах да, папка же бросил. А это что ещё за вкуснятина? Никогда такую не пробовал! По глазам вижу, ты тоже хочешь…

Отец сорил деньгами, словно это была нарезанная бумага, всё балагурил, вспоминал какие-то дурацкие случаи, что бывали с ним в школе и в универе, и это было настолько уморительно, что у Маши голова шла кругом от смеха. Отец, папа, папочка, которого её так бесцеремонно лишили много лет назад, вдруг вернулся. Вот он, рядом катит тележку, такой красивый, с благородной осанкой и руками труженика и настоящего мужчины. Он любит её, любит со всей отцовской нежностью, и от этого так тепло, так уютно. Она не знает, что будет завтра, но по-любому всё будет отлично, потому что он здесь, он не даст случиться плохому. Он самый классный.

Из здания ярмарки они вышли с двумя здоровенными пакетами с едой, из кармана пиджака отца торчал новенький смеситель и несколько гаечных ключей.

– Ну что, дочка, пойдём, папка тебе кран починит, и будем праздновать.

– Что праздновать?

– Как что, мы с тобой сколько уже не виделись, у-у-у! Встречу надо обмы.. то есть отметить.

Посмеявшись, Маша взглянула на часы, и улыбка быстро сползла с её лица.

– Пап, мне уже полчаса как на работу надо. Я обещала начальнице, что минимум на два часа сегодня приду, – сказала она, умолчав, что после работы собиралась отправиться на кастинг в стриптиз-бар. Сейчас, когда у неё в кармане лежали заветные сорок тысяч, идея идти туда показалась ей, мягко говоря, дикой. Но Наталье Николаевне отказать она не могла.

– Бросай ты эту работу, Маша, папка тебе до конца университета жизнь обеспечит! – улыбался широко отец, сверкая железными коронками.

– Пап, не могу же я вот так просто взять и не прийти. Надо как минимум написать заявление об уходе и отпахать до конца месяца.

– Э-э, – протянул отец разочарованно.

– Вот тебе ключи, – Маша сунула отцу ключ от квартиры в нагрудный карман пиджака. – Иди пока кран чинить, а я отработаю и приду, – и девушка чмокнула его в шершавую щёку.

Всю дорогу до работы и всё проведённое в офисе время Машу не покидало странное чувство, что всё это происходит не с ней, а с каким-то другим человеком. Столько эмоций всего за один день, сначала с Антоном, а теперь вот, с отцом. Все два обговоренные с начальницей часа она работала как попало. Документы валились из рук, ничего не ладилось, и целых два раза она пропустила мимо ушей то, что говорили обрывавшие телефон клиенты.

– Мария, что с вами такое происходит сегодня? – напустилась на неё Наталья Николаевна, когда Маша не смогла ничего сказать по существу о проделанной работе. – Вы ведёте себя странно.

– Я… просто, – побормотала Маша. Ей хотелось сказать нечто вроде: «Из моей жизни ушёл один мужчина и появился другой», но начальница начала её передразнивать.

– Просто, просто. Что вы там мямлите, словно язык проглотили? Я уже сыта по горло вашим тунеядством. Вы думаете, что можете просто приходить сюда и ничего не делать? Просто так сидеть в соцсетях с рабочего компьютера, пить кофе и получать за это зарплату? Хочу отметить, что ваши успехи на рабочем месте за последний месяц были крайне неудовлетворительны. Поэтому зарубите себе на носу…

– Знаете что, Наталья Николаевна? Я ухожу от вас, – вдруг вырвалось у Маши. – Мне надоели эти ваши надуманные претензии к моей работе, ваш надменный тон и вечно дурное настроение. Не следует срывать досаду из-за неустроенной личной жизни на своих подчинённых, это некрасиво.

– Ч-что?

Маша очень пожалела, что у неё нет фотоаппарата, и она не может запечатлеть то, как перекосило лицо начальницы.

– Я прямо сейчас напишу заявление об уходе, доработаю положенные две недели и уйду, и больше вы меня не увидите. Ищите себе другую дурочку за те копейки, что вы мне тут платили.

И, не дожидаясь ответа, Маша развернулась и вышла, не став, впрочем, хлопать дверью.

Когда она шла домой, уже смеркалось, небо переливалось лиловым и кроваво-красным. Где-то за крышами домов и деревьями садилось солнце, и девушка видела лишь последние лучи зари. Она думала об отце.

Минуты три Маша стояла у двери подъезда и пыталась дозвониться по домофону до отца, который должен был ждать её в квартире, но никто не отвечал, и это было странно. То, что домофон сломался, было исключено, так как шли гудки – скорее всего, он просто уснул или вышел на балкон. Магнитный ключ от двери Маша тоже отдала отцу, поэтому пришлось звонить соседям и просить, чтобы открыли. Поднявшись к себе на этаж, она обомлела: дверь была открыта нараспашку. Не думая ни о чём, она ворвалась внутрь и осмотрела все комнаты. В квартире никого не было, ценные вещи были нетронуты, сумка отца так и лежала, где он её оставил, и лишь водопроводный кран на кухне был открыт, так что вода бежала во всю силу. Маша попробовала закрыть его, но поток не прекращался, пришлось лезть под раковину и перекрывать вентиль там. Что за ерунда? Достав из сумки мобильник, Маша начала названивать отцу, но его номер был заблокирован, – видимо, он даже со своей новой зарплатой не удосужился заплатить за связь. Ситуация нравилась Маше всё меньше и меньше – и совсем перестала её устраивать, когда она нашла ключи от квартиры валяющимися на полу в ванной.

Оставив сумку и деньги дома, Маша заперла дверь и вышла на улицу. Солнце уже село, и двор погрузился в сумерки. Кроме нескольких старух на лавочках и носящихся рядом под их присмотром трёх мальчишек поблизости никого не было.

– Скажите, а вы не видели тут такого высокого мужчину в костюме с большими пакетами? – обратилась она к женщинам.

– Как же, был тут такой, – кивнула одна. – С Кузьмичом вошли в подъезд, а потом вместе же вышли и отправились куда-то туда.

Старушка махнула сухонькой рукой в сторону дворов.

– Кто такой Кузьмич? – насторожилась Маша.

– Местный алкоголик.

Зашибись, просто прекрасно. Маша побежала туда, куда указала бабуля. Она плохо знала собственный район – за тот год, что она снимала здесь квартиру, у неё никогда не возникало желания ознакомиться с ним поближе. Единственное, что она знала точно, так это то, что там, куда она бежит, нет больших освещенных улиц, а есть лишь одинаковые штампованные девятиэтажки и дворы, как две капли похожие один на другой.

– Папа! Ты где? – крикнула она.

– Я здесь! Иди ко мне, буду твоим папочкой! – раздался с затемнённой лавочки мерзкий пацанячий голос, сопровождаемый звериным смехом. Маша ничего не ответила и постаралась как можно быстрее скрыться за поворотом. Только на игривых гопников наткнуться ей сегодня и не хватало.

Дворы, дворы, дворы. Унылые, заброшенные, пустынные. То тут, то там торчат из земли какие-то железки ещё времён советской власти, лишь отдалённо напоминающие детские горки или качели. Несколько раз мелькают деревянные фигуры персонажей мультиков, покореженные чьими-то берцами и обезображенные шпаной, исписанные маркерами и замазкой, опалённые зажигалками. В сумерках улыбки всех этих Карлсонов, старух Шапокляк и Чебурашек кажутся зловещими.

На одной из таких детских площадок в песочнице без песка Маша увидела человека. Он сидел, сильно сгорбившись, и неотрывно глядел в точку перед собой. Её отец.

– Папа! Что случилось? Почему ты тут сидишь? – Маша подбежала к отцу и едва не лишилась чувств от сильнейшего запаха перегара, ударившего ей в нос. Костюм его был изрядно потрёпан и в чём-то испачкан, на рубашке не хватало нескольких пуговиц. От носа ко рту змеилась тонкая струйка запекшийся крови.

– Папа! Ты что, пьян? Ты же сказал мне, что бросил пить! Ты же на коленях стоял, божился!

Отец медленно повернул к ней поникшую голову и посмотрел очень тяжело и пронзительно. В опустевших глазах стояли слёзы.

– Я не п-пьян, дочка, – с трудом проговорил он, и Маша сразу узнала того отца, к которому давным-давно привыкла.

– Что с тобой случилось? Тебя будто по земле битый час таскали!

– Эт-то всё Кузьмич. Пас-скуда, – пробормотал отец каким-то особым философским тоном, который может быть только у убеждённых пьяниц. Маша вдруг поняла, что вот-вот исцарапает себе ладони до крови собственными же ногтями.

– Вставай. Быстро вставай, пока я тебя не зарыла в этой грёбаной песочнице!

– Я не могу.

– Что ты не можешь?

– Не могу встать. Я шёл от Кузьмича и понял, что не дойду. Лучше спокойненько тут на песочке посидеть, чем где-нибудь под забором лежать, я правильно говорю?

– Так, а ну вставай, я сказала, – Маша налетела на отца, точно гарпия, и впилась ногтями ему в пиджак. Отец был очень тяжелый, и она едва не надорвалась, пока смогла поставить его на ноги. Воняло от него так, что у неё заслезились глаза.

– Кто это вообще такой? Как ты с ним связался?

– Как кто? Это же мой одноклассник. Мы с ним в пятом классе за одной партой сидели! – бормотал отец, еле-еле ворочая языком. Маша взвалила его левую руку себе на плечо, – та была тяжёлая, как шпала, – и медленно-медленно, шаг за шагом, повела отца в сторону дома. Только бы сейчас не заблудиться в этих высотках и не напороться на ту шантрапу…

– Какого хрена ты начал с ним пить?! – кряхтела она. Какой же её отец всё-таки кабан. Килограммов сто точно будет. Каждый шаг давался с большим трудом. По несвязному пьяному бреду отца она поняла, что Кузьмич перехватил отца на подходе к её дому, они разговорились, вошли в квартиру, где сначала вместе безрезультатно пытались починить кран, а потом бросили это занятие и распили бутылку водки, что была у Кузьмича с собой. Якобы в честь его дня рождения. Водка быстро кончилась, тогда отец предложил сходить в магазин и купить ещё, тем более, что закуска у них уже была. Со всей накупленной с Машей снедью они затарились водкой в ближайшем ларьке и пошли к Кузьмичу домой. Что было дальше, отец не помнил, помнил только, как они с бывшим одноклассником сильно подрались, и тот бросался в него его же продуктами, и все пятна на костюме – это жир и масло от салатов.

На то, чтобы протащить отца до дома через пять дворов, у Маши ушёл почти час. Ноги у него были ватные, да и сам он, похоже, не очень горел желанием куда-то там идти, то и дело пытаясь завалиться на асфальт и уснуть. Всю дорогу Маша отчаянно материлась, изобретая всё новые лексические конструкции из пяти-шести наиболее употребимых слов, и только это помогло ей не опустить руки и не бросить отца посреди дороги. В одном из дворов им повстречалась компания тоже изрядно подвыпившей молодёжи, которая долго ржала и свистела им вслед, но никому и в голову не пришло помочь. Маша засунула весь свой гнев как можно глубже и старалась не обращать внимания. Времена рыцарей давно прошли, тут не посмотрят на то, то ты девушка – огребёшь так, что мало не покажется.

Самым сложным было втащить отца на пятый этаж. Он упрямо не хотел подниматься по лестнице, несколько раз садился прямо на ступеньки, а один раз даже выскользнул из её рук и скатился вниз по ступенькам. Обычный человек после такого падения не собрал бы костей, но пьяному отцу это показалось даже забавным.

– Эх, как я здорово у… лся! – хихикнул он, стоило Маше поднять его на ноги. Когда последний этаж был преодолён, девушке всё же пришлось посадить отца на пол, чтобы достать ключи и открыть дверь. Пока она возилась с ключами в темноте – лампочка, естественно, не работала – тот уже успел уснуть. В итоге Маша, проклиная всё на свете, втащила отца в квартиру, стянула с него заляпанный костюм и уложила на свой диван, покрыв его пред этим чистой простыней и поставив рядом тазик и бутылку с водой. Тот тут же раскрыл рот и громко-громко захрапел.

У Маши уже не было сил ни злиться, ни плакать. Полчаса она провела в душе, соскабливая с себя под струями чуть тёплой воды грязь, пот и запах перегара, которым она пропиталась насквозь, а потом позвонила маме и рассказала ей всё.

– Я не знаю, откуда у него столько денег. Думала, может, ограбил кого, а он говорит, зарплату авансом выдали. Кто тебе сегодня звонил? Какой кредит? ТЫ СЕЬЁЗНО? Ему, с его историей, дали кредит??! Думаешь, там её просто не проверили? Да откуда я знаю? Блин, мам, он что, совсем с ума сошёл? Как он собирается его отдавать? Даже не так – как МЫ собираемся его отдавать??! Ну нет, только не говори, что опять придётся продавать всю бытовую технику, мы это уже проходили… Нет, он не всё спустил, он перед тем, как напиться, дал мне сорок тысяч. У него с собой ещё примерно столько же было, но тысяч пять мы на продукты и инструменты потратили, плюс он водкой закупался с этим, как его… с Кузьмичом. Мам, да не знаю я, где деньги! У него с собой вообще ничего не было, когда я его нашла – ни денег ни инструментов, ни продуктов! Да что там, у него даже мобильника с собой не было. Откуда я знаю, где. Ограбили, скорее всего. Мам, он ведь мне на коленях клялся, что не будет больше пить. Ты слышишь меня, НА КОЛЕНЯХ! Как это «ну и что», для тебя это вообще ничего не значит? Ах, это у вас уже вошло в привычку, ну-ну. Мам, за что мне это, а? Что я такого натворила, что на меня всё это валится одно за другим? Я не плачу, мама, не плачу. Я уже не могу плакать сегодня, отплакалась… Да не важно, был там один козёл… Ерунда это всё. Всё ерунда. Я тебя тоже люблю, мама. Спокойной ночи…