- -
- 100%
- +
Я. Старый друг. Нувель. Натали. Алексис. Дени. Лапушка. Бывший. Вера. Шрек. Катрина. Тати. Вацлав. И другие.
– Ты идеальна, – сказала Нувель, когда мы пришли на пляж и я разделась. – Идеальное тело. Никто не скажет, что уже за сорок.
– Девяносто-шестьдесят-девяносто, а толку? Зато ты счастлива в браке, а я сбежала от своего старичка.
– О как. Зачем ты вообще с ним связалась?
– А как могла пропустить? Привлекательный самец вымирающей породы.
– Так уж и самец, не поверю.
– Все работает, клянусь. Лучше, чем у молодых. Пока я здесь, старая сволочь наверняка с кем-то изменяет. Но мне все равно. Не знаю, почему все равно. Мы поругались, я ушла. Очень может быть, не вернусь.
– Ты его женщина мечты! Вернешься. И вообще женщина мечты всегда найдет, с кем изменить – писателю с музыкантом, а музыканту с писателем.
– Устала я от этой казуистики… пойду искупаюсь.
– Штормит. Вся линия прилива в водорослях. Охота такую красоту этой грязью портить?
– Меня всегда тянет в грязь. Ты знаешь.
Вода в самом деле оказалась грязная и прохладная. Шла волна, и поддувало. Прибой на мелководье был неожиданно сильный, и пока я корячилась, пытаясь боком войти дальше, волна дала мне под зад и едва не опрокинула. Бурые водоросли, песок, морская мезга. Противно, но мы не отступим. Окунулась, попыталась поплавать, ах, черт, везде мелко, и уже песок набился в купальник. Сейчас все волосы будут в морском дерьме. Я когда плаваю, стараюсь голову не мочить, но сейчас не получится.
Выбралась, побежала к душу. Хоть работает, не Ницца и не Барселона, где тебе ни раздевалки, и половина душей сломаны. Какой-то школьник уставился на мои сиськи. Бляха, полпляжа топлесс со своими блинами. А вся шпана так и пялится на мой лифчик. И переодеться негде.
Десять дней я еду по испанскому побережью, валяюсь на сером песке, горюшко выплакиваю. Хожу по всяким горным тропам здоровья. Посещаю пещеры и развалины крепостей. Дышу апельсиновыми садами. Ем вкусное мясо, бри, гуакамоле, корнишоны, запиваю вином. Как прилетела, была бледная немочь на грани депрессии, а уже все подтянулось. Фиг с ним, ненаглядным. Я больше не думаю о нем.
Спрашиваешь, почему я связалась с писателем? Ни кола, ни двора, скандалист и неврастеник. Потому что книга тот же секс. Книга плохому не научит.
Классик литературы вечно живет по той причине, что еще долго после смерти продолжает трахать мозги читателю. А вообще литература – это не описание утренней эрекции. Писать надо с ясным умом. С эрекцией ходить невозможно, не то что думать. Я ему и нужна на 90% для утреннего просветления.
Литература, буся, это садистская профессия. Не мужская и не женская. Наиболее бесполым наблюдателем автор становится, когда рассказывает эротическую историю. А наибольшая интимность бывает, когда история адресована лично. Но на такую я бы сама наложила запрет: много стыда в том, чтобы посторонним запросто выболтать чужие тайны. Пусть хоть десятки тысяч этих посторонних читателей, а стыдно от того, что прочтет адресат. Интимные письма надо надежно прятать. Надежнее всего от тех, кому они предназначены.
Он не прятал. Он знал, что я кончаю от одних этих писем, и держал меня крепче всего словами. Как на цепи. И глазами. Так умеют смотреть только мужчины. Я таяла от его взгляда. Я знаю, почему хищники повинуются дрессировщику, унижая свое достоинство на арене цирка.
И хотя бы на 10% ему было не все равно, что я думаю.
Несколько лет назад на меня за городом напала большая собака. Была середина осени, мелкий дождь, я присела на скамейку в ожидании электрички. Людей на платформе не было никого, человек пять стояли под навесом у касс. Из лесополосы трусцой выбежал светло-палевый пес и уверенно направился ко мне. Я надеялась, что пробежит мимо, но не тут-то было. Пес – а вблизи было видно, что весит он больше меня – стал тереться о мои ноги, странно приплясывать, куснул лодыжку сквозь джинсы, полоснул клыками по кисти руки, оставив царапины, и искоса заглянул в глаза. Он примеривался, как вцепиться мне в горло, это я поняла своим животным инстинктом, и продолжал притворно ласкаться. Я вскочила, чтобы уйти под навес на станции, пес преградил дорогу. Я схватила его за загривок, гладкая шерсть выскальзывала из-под пальцев, и попыталась оттолкнуть. Он чуть поддался, но не дал уйти. Пропустил вперед, позволил сделать три шага, и начал на каждый шаг пролезать у меня между ног, как в сраном собачьем шоу по телеку, не переставая оборачиваться, скалиться и издевательски поглядывать в глаза. «Да ты сама сука, только двуногая сука, и ты раздвигаешь, когда мне нужно, убить тебя сразу или хочешь чего-то другого?» Я позвала на помощь, голос меня не слушался, мужчина, стоявший под навесом, выбежал и прогнал пса. Тот прижал уши, отскочил, и весело побежал обратно в лес.
Меня била дрожь от ужаса, как будто проснулась после кошмара. Но это был не сон. Это был реальный оборотень. Меня испугал, собственно, не сам зверь, а ощущение, что он может управлять моим сознанием.
– Фантазерка!
– Если бы. Ездила потом уколы делать от бешенства. В нашей поликлинике эту вакцину не колют, направили в Серебрянку.
– Махнула бы рукой на эти уколы. Кого собаки не кусали без причины?
– Я несколько лет назад писала сценарий для медицинской программы про бешенство. Если собака бродячая, и ведет себя странно, ласкается и танцует, лучше подстраховаться. Вирус может сработать через несколько месяцев.
– Я бы не нагнетала. И потом, знаешь, как в песне поется: мы все живем для того, чтобы завтра сдохнуть.
– До сих пор не по себе, когда вспомню.
Мы с Нувель сидели на террасе пляжного кафе. Кальмары, персиковый сок. Лучше бы грейпфрута… Нувель забыла, как называются. Потом, постфактум, выяснила – помело. В этом краю цитрусовый оазис.
Сумбурный день моего переезда заканчивался.
– Сама не люблю собак, – сказала Нувель. – Больших еще можно вытерпеть. А мелких моя бабка называла «насекомые». Присмотришься, точно, насекомые.
– Был у меня давным-давно знакомый, собирался назвать свою группу «Знакомые насекомые».
– Возвращайся лучше к своему зверю. А то придумаешь, оборотень! Я всю жизнь среди оборотней проработала.
– Ты юрист. У вас только так.
– Вполне гуманитарная профессия. Тебя и твой мерзкий писатель кусает?
– За все места. Он парализует мою волю абсолютно. Если я не отдам ему все без остатка, он меня уничтожит.
– Сама выбрала. Это ведь женщина ищет определенного мужчину. А мужчина просто ищет ситуацию, где его найдет женщина.
– Не искала. Меня тупо за ручку взяли и привели.
– Значит судьба. Умной женщине как минимум нужен мужчина не глупее ее самой. Привлекательным для нее будет более успешный. Партнером, если речь о нашем бизнесе, более богатый. Любимым… да лучше уж никто. Зачем лишний раз мучиться?
– Верно, никто. Франция на мне не отдохнула. Там мне легко было бы жить. Проехала я эту Францию с востока на запад, с севера на юг, а потом с запада на восток. Язык так и не выучила, разленилась, но и без языка все понятно. А по Парижу скучаю. У меня на всей Земле только два любимых города – Питер и Париж.
– Господи, да не ври: у тебя в любом порту, как у моряка, остается милый мальчик с кофе в постель.
В парижском метро – было время, мне приходилось много ездить, хотя город небольшой, проще пройти – попадаются очень разные типы. Раз в вагон зашли трое молодых англичанок, они громко разговаривали и смеялись, и все французы разом замолчали. Удивительно. Этот народ больше всего на свете любит поговорить. Я почему-то подумала о столетней войне. Оба языка за это время перемешались, обе нации забыли, за что воюют, а разница осталась. Вагон молчал не враждебно, нет. Просто британки психологически его подавили. Хотя, по-моему, современных французских мужчин подавить может кто угодно.
Другой раз в набитом битком вагоне рядом со мной стояла маленькая японка. Верхние поручни и для меня высоковаты, а она как-то умудрялась держаться, если не висеть с поистине самурайским стоицизмом. Японцев в Париже немного. Молодых китаянок тьма. Они всюду, как завитки мышиного горошка, и с одинаковым ярким макияжем. Можно подумать, что это одна и та же девушка, и эта девушка везде.
Как-то на ветке из Венсенна в противоположном ряду сложилась любопытная картинка: рядом сидели аристократичная старушка, простая рабочая тетка (мысленно я назвала ее «прачка»), бойкая молодая девка («гризетка») и длинноволосый гопник, которого с первого взгляда я приняла за девушку. Но когда он достал из пакета багет и стал жевать, поняла, что парень. И я подумала, что будь я художником, взяла бы в натурщицы прачку и гопника. Но не аристократку и не гризетку.
Иногда ошибаешься в различении полов, впрочем, юноши и девушки от 16 до 22 везде больше похожи друг на друга, чем люди средних лет, и даже чем дети. Они непроизвольно бисексуальны. Хотя я против навязывания культа однополых связей, они и без рекламы найдут и то, и другое. Однажды в метро я видела божественно красивого молодого парня. Тонкие черты лица, большие серо-голубые глаза, светло-русые волосы почти до пояса, рост метро восемьдесят, длинные изящные кисти рук. Он казался сошедшим с небес ангелом. Редкой райской птицей, залетевшей в тесную квартирку, хотя квартиркой в данном случае был весь этот город. И все-таки в его внешности было нечто определенно мужественное. Одет он был в нечто вроде старой шинели, стоптанные ботинки, потертая сумка на ремне. Думаю, он был беден. Меня поразила его красота. Она была как чудо, от которого замирает сердце и перехватывает дыхание. Он вышел на вокзале Сен-Лазар, и мне не хватило смелости последовать за ним.
– И ты напрочь забыла о милом мальчике из бара?
– Эротики там не было никакой.
– Просто асексуальный секс. Как у всех с мужем. У тебя все наоборот: мужья одноразовые, любовник постоянный. И ты, как нормальная женщина, практична с мужем, но непрактична с любовником. Рассказывай, что предосудительного ты уже делала в Испании?
– Ничего: я все сделала раньше.
Я прилетела ночью в Барселону, естественно, дешевые рейсы с самым неудобным временем, и до утра проторчала в аэропорту. Початилась в ночи с Анхелем-Ангелом, у которого сняла комнату, и хотя мы чудно договорились, через два дня я не могла попасть в квартиру. Вай-фай выдавал его с головой, а он парил мне мозги, что находится за 40 км отсюда, приносит извинения и просит подождать. Похоже, он еще и наблюдал за мной через камеру в фойе. Чтобы войти в дом и выяснить, в чем дело, я напрягла местных девочек, которые немного говорили по-английски, через автоматического переводчика я запросто могла общаться и по-русски, но родной русский в критической ситуации напрочь отшибло. Анхель по-английски не говорил вообще. Или делал вид – как бы его взяли в Google? В общем, ботан Анхель тот еще извращенец, я не уверена, что в моей комнате не было скрытой камеры наблюдения. Распрощались вежливо впрочем.
Да и черт с ней, с камерой, если бы была. Я же не сидела взаперти: уходила с утра, возвращалась к ночи, падала на койку и отрубалась. В Кастильоне я много плавала и ходила пешком. Однажды прошла по всей курортной полосе от Беникассима. Я шла босиком по деревянным мосткам, эти мостки они протянули на все 10 километров по берегу. Я шла мимо вилл и отелей, огороженных площадок, песчаных и галечных пляжей, полупустых и плотно засиженных купальщиками, мимо пристаней, волнорезов и катеров, иногда останавливалась поплавать. Был небольшой шторм. Спасатели дежурили не везде.
Я дошла до своего любимого пляжа, бросила шмотки, поплескалась в море и рухнула на песок. Это был самый пустынный из пляжей Кастильона. Поблизости ни вилл, ни отелей, и спасатели сидели с другой стороны. На ближнем городском пляже даже при слабой волне они не давали войти в воду. Большая часть прибрежных дюн огорожена, там заповедник, где гнездится редкий вид куличков. Крошечные кулички шныряли повсюду.
И вот я лежу одна, усталая после долгого променада, кулички мельтешат, из головы выдуло все мысли, и думаю, черт, такая она и есть, нирвана. Все умерли, все, кто сейчас есть на свете, все друзья, родители, дети, старый козел, я тоже умерла, море осталось. И через сто лет здесь все будет то же самое – кулички, песок, море и шторм. Безмозглые кулички обречены на вечность, а мы нет. Они не индивидуализированы, а мы все разные.
Как-то в самые жаркие полуденные часы я ушла с пляжа в парк местного гольф-клуба, чтобы посидеть в тени и в тишине. Там меня атаковали белки. В другой день дошла с пляжа до развалин старой крепости, поднялась на гору, посмотрела панораму городка и тут меня ждало неприятное открытие. Кратчайший путь был по магистрали, а маршрутного автобуса нигде поблизости не было. Пришлось пешком несколько километров окольными дорогами через апельсиновые сады. Изредка попадались велосипедисты. Неприятно было проходить кольцевую развязку, там машины проезжали, но я держалась по краю. Единственная гроза над Кастильоном застала меня в художественном музее. Музей хороший, посетителей нет.
В гостевом доме я мало пересекалась с другими постояльцами. Поболтали с аппетитной мексиканочкой, поулыбались с дружелюбным китайским парнишкой. Он английским не владел, как и большинство здесь. Шум и ярость в быт маленькой коммуны привнес приезд жителя Чикаго с двумя лолитками, дочерью и ее подругой. Дочь не очень-то была похожа. Колоритный типчик явно имел японские корни; намылился было флиртовать, но я была жутко голодная и жрала как свинья (ему это понравилось). Он был разведен, ехали мы с ним по одному маршруту, только в противоположных направлениях: я прилетела в Барселону и улетала из Мадрида, он с девушками из Барселоны собирался улетать.
– Обязательно съезди в Толедо! Старый город, охрененно крутые узкие улочки, на машине можно наебнуться в два счета. Погонял я там, бля, от души…
В тридцатиградусную жару потомок самураев и бледнолицых и две девушки выкушали литр водки, пошли гулять, видимо, еще добавили, и в два часа ночи дочь скандалила на весь дом, сотрясая воздух отборным американским матом:
– На хуя, папочка, ты приволок нас в эту дыру, дыру задрищево, где нет даже гребаного кондиционера, у этих уебков кондеи вообще только в гиперах-трипперах. Как они живут в такой срани, пожрать негде, я что, вообще припизженная, чтобы переться здесь в гребаный Макдональдс?! И т.д.
Напрасно говорят, что англоязычный мат уступает русскому. Лексических единиц меньше, но они более многозначные. Количественная плотность в состоянии скандала одинаковая. Утром американцы уехали. Жаль, пообщаться было больше не с кем. Папочка симпатичный, можно было не только пообщаться.
В Толедо я потом съездила. Посмотрела Эль Греко. Восхитилась синагогами сефардов. Протерла своей красивой задницей скамейку на площади Сокодовер. Запечатлела изваянного из металлических кусочков Дон-Кихота. Он такой же, как старый козел. Удивительное сходство. Пусть полюбуется.
Как видишь, Нувель, в Кастильоне я вела себя, как примерная девочка.
– Да, – говорит Нувель. – Эпоха невинности на нашей гостеприимной земле у тебя затянулась.
Я поздно возвращаюсь в комнатку, которую субарендую у Федерико и Ромины. Загружаю кино и засыпаю над планшетом. Утром мы договорились встретиться у кафе «Каса Сарагоса», и я иду знакомиться с компанией, с которой уехала Натали.
Шторм утих. По берегу, у кромки воды, неторопливо ездит самосвал. Бригада уборщиков наметала после шторма целый стог бурых водорослей.
Подхожу, знакомимся. Пятеро дамочек бальзаковского возраста. Две Ирины, Саша, Алина. Не без удовлетворения отмечаю, что Натали кажется самой юной. Значит и у меня не все раки на горе отсвистали. Саша претендует на роль лидера группы, остальные делают вид, что согласны. Это женщины. Женщинам все равно, где притворяться, в постели, в группе половой независимости или на марше феминисток.
– Привет! Как отдыхаем?
– Впервые вижу самосвал на пляже, – отвечает Саша.
– Наверное, утрамбовывают, чтобы не образовались полосы зыбучих песков, – проявляю дружелюбие.
– Пиздец какая рационализация.
– Море грязное. В Барселоне вода была чище, но холоднее. И ни одной раздевалки на пляже.
– Да нам нормально. От пляжа до хаты пять минут идти.
– Я снимаю комнату в районе порта. Сюда на автобусе. Зато у меня рядом комплекс центра искусств королевы Софии. Вечером хожу гулять.
– А у нас вокруг сплошные местные ебеня. Лучше не ходить… Что-то мне жарковато. Девки, кто купаться?
Остаемся мы с Натали. Я говорю:
– По-моему, я Саше не нравлюсь. Бездельница с ветром в голове. А Саша, насколько понимаю, женщина деловая.
– Имеет гарантированную штуку на фирме. Штука не в рублях.
– От штуки сейчас я бы сама не отказалась.
– У тебя зарплата больше была. Стоило увольняться? Боролись бы себе дальше с режимом, если хорошо платят.
– Борьба была временно забыта, когда начальник в разгар рабочего дня привел в офис свою бабу и шумно трахал за тонкой стенкой. Леличек, наш подающий надежды журналист, охерел от испуга и свалил домой. Мы с Владей, как люди взрослые, сделали вид, что ничего не происходит. Другой раз прихожу утром, в прихожей трусы валяются. Картонная коробка от компа и на ней трусы не первой свежести. Рядом гостиница, а номер снять жаба душит. Далеко не столь раскрепощенные поляки схватились за голову и убрали нашего Мыколу в запас. Я несколько месяцев была типа антикризисный управляющий. А потом вместо раздолбая Мыколы поставили полного придурка Ярека. С Яреком работать было нельзя вообще. Никак. Ни за штуку, ни за полторы.
– Интересная у вас работа, не то что мои отставники с танками и гранатометами… Саша ищет парня. Да хоть не постоянного, а разок потрахаться в отпуске. А тут под конец сезона всех мужиков разобрали. И такое гадство: сначала пришла твоя подруга – молодая, эффектная и замужем за испанцем. Сегодня Саше хватило одного твоего вида.
– Нувель старше нас на несколько лет, между прочим. Пока не уехала к Хуану, работала замдиректора завода.
– Я была уверена, что моложе. Классно выглядит.
– Не спорю. А что я? Трущобы плачут горькими слезами. Самое драное барахло взяла, чтобы здесь выкинуть. И полотенчико здесь оставлю.
– Под барахлом сплошной секс. На сашкины титьки посмотри: колокола с бубенцами. Нашу компанию мужики обходят в радиусе тридцати метров.
– Надела бы бюстгальтер. В купальнике делают для чего-то и вторую часть.
– Она надевает, когда в море заходит. Вдруг, говорит, медуза ужалит. Нет никаких медуз. Шторм есть, а медуз нет.
– Знаешь, а это и хорошо, что обходят. Ничего не сопрут.
– Ха-ха. Вообще да, хорошо. Хочешь просто поваляться с книжкой, а они так и начинают гулять чуть ли не по тебе, как коты, старые, молодые… будто медом намазано.
– Прошлогодний греческий дедок к тебе был особенно неравнодушен. А мне нагадал на кофейной гуще большую любовь. Теперь я гадаю, то ли сбылось, то ли как всегда.
– Классный мужик. Я уверена. Но это игра. В этой игре каждую неделю новая любимая жена.
– Я тоже уверена, что мужик. За семьдесят, а пахнет как мужик, а не как старпер. Обнимает крепко. Зато в обществе Саши ты под надежной защитой от домогательств.
– Определенно. О, наши возвращаются. Быстро они. Мы плавать! А потом по берегу погуляем. Надоело мне тут сидеть.
В обед женская компания накормила меня жареной рыбой, манго и арбузом. Я же известная халявщица. Все в этой группе, кроме Натали, были разведенки.
Есть свои плюсы в женщинах бальзаковского возраста: попиздон попиздоном, а обед по расписанию.
Я не впервые в Испании. Несколько лет назад была с туристической группой, и снова зареклась связываться с организованным автобусным туризмом. Обычно я сама по себе, но бывает, раз в десять лет выцепишь глазом по дешевке соблазнительный маршрут, и вперед. Дешевый маршрут по факту прирастает расходами мама не горюй, впрочем, есть свои плюсы. Славный пикник закатили, например, в полночь на набережной Сены. Прямо на парапете. Бри. Оливки. Ветчина. Обожаю французский окорок. Розовое полусухое и бургундское. Вода плещется у ног. Монетки кидали. Один Шрек сам по себе бухал наверху, только здоровенные крысы рядом бегали.
Когда наши бабы, профессионалки торгового бизнеса, пытались выцыганить пару-тройку евро за сувенирные эйфелевы башенки у черной мафии, а черные скалили зубы, тянули время и вихлялись, потому что бабы в соку, и за версту несет недоебом с обеих сторон, но наши бабы все сигналы к совокуплению высоконравственно игнорировали, денежная сторона сделки их занимала больше, вот да, это был спектакль. У меня живот заболел от смеха.
В Монте-Карло… да не поперлась бы я сама в Монте-Карло, что я там снова забыла? У дворца Гримальди на лавке посидеть? Вид с горы красивый. Посмотрела виды с одной и с другой стороны. В казино бы меня не пустили в пляжном балахоне. Там такая резервация, где по этикету полагается рассекать средь бела дня в смокингах и вечерних платьях. А я по-простому, с моря, с нечесаными волосьями, без косметики и без лифчика, не в мокром же ехать. Вечером тронулись в путь, и застряли в пробках, естественно, потому что братский французский народ массово возвращался с побережья. Ограничитель скорости на трассе 120, а мы стоим. Проедем 20 метров и снова стоим… Уснула, не дождалась, когда выберемся. Проснулась, когда остановились на заправке. Выхожу, осовело осматриваюсь, иду в туалет. Взяла с полки в супермаркете минералки и молочный коктейль, а цены, гляжу, непонятные. Да еще навалено тряпичных оленей и кожаных шортов. Ничего себе отдохнула, думаю, такие глюки пошли. И только окончательно проснувшись, сообразила, что мы уже в Австрии. Вот и путешествуй после этого с туристической группой.
Ах да, Шрек и Вера. Вере шестьдесят. Она из числа тех женщин, которые в меня быстро влюбляются и дня через три стремительно начинают ненавидеть. Во-первых, потому что я не гожусь на роль компаньонки. Во-вторых, потому что не могу заменить мужика. Фирма посадила нас на соседние места в автобусе. Поездка началась с пропажи Вериного паспорта: турфирма проставила визу и забыла документ в офисе. Когда нестыковочка выяснилась, автобус на полном ходу чесал к границе. Остановились на паркинге и ждали, пока паспорт доставят.
Вера даже обиделась на фирму, когда нас хотели поселить в разных номерах и поменялась, чтобы жить в одном. Жаль, меня этот порыв не насторожил сразу. Роль компаньонки я провалила сразу. На очередное предложение «Хочешь посмотреть фотографию моего внучека? Дочка только что прислала» я резко ответила «Не хочу». То есть просто честно ответила, но Вера восприняла отказ как хамство и надулась. «Ты не женщина, ты не понимаешь».
И началась моя вторая роль в верином спектакле, роль морально затраханного супруга. «Ты храпишь». («Выпейте снотворное вместо того, чтобы полночи висеть в чате со своими подругами» «Чем тебе не нравятся мои подруги?» «Подруги как подруги. Почему они должны мне нравиться?»). «Мне мужчина каждое утро дарил букет ромашек. У тебя такого никогда не было». («И на столько его хватило?» «На четыре года»). «После тебя столько волос в раковине. Сильно выпадают».(«Длинные, просто ломаются»). «Возьми нам еще бутылку вина. Мне неудобно у официантов просить». («Вам хочется выпить, вы и просите» и т.д.)
Мне не впервые попадаются женщины с трепетным отношением к раковине. Как будто это их персональный кошачий лоток. Через неделю сосуществования в одной комнате у меня было полное впечатление, что я не только в раковину бреюсь, но еще туда и ссу, причем стоя и на глазах у Веры. Несмотря на все подсознательные усилия Веры, виртуальный хуй не вставал. Зато восстал дикий внутренний мужик.
Инициативу познакомиться со Шреком проявила Вера («Вон какой интересный мужчина, один, скучает»). У него было настоящее имя, которое я не помню, но он реально был похож на Шрека. И не скучал. Тем не менее, познакомились и немного потусили.
Вечером в день заезда я, Вера и Шрек пошли гулять по Лоретту. Дошли до конца набережной, решили подняться к памятнику Донье Маринере, верной морячке. Лесенка шла зигзагами, образуя несколько укромных ниш, прикрытых с другой стороны деревьями. В одной из ниш три молодые девицы занимались гипертрофированным сексом с бутылкой колы. Одной уже было хорошо. Не знаю, из какой страны девицы приехали, стонут везде одинаково.