Дотронуться до гало

Ледяное сердце

Раньше меня звали иначе. К моему имени добавляли «Ледяное сердце», и это мне не нравилось. В те дни мой взгляд был холоден, а мир вокруг казался пустым и безразличным. С тех пор я мечтал быть просто собой, без ярлыков, которые навязывали другие. Одна жизнь казалась мне слишком короткой, чтобы вместить всё, кем я хотел стать. Поэтому я создал другую – жизнь, в которой мог просто быть собой, без масок и чужих ожиданий.

Может, Всевышний и подарил мне этот мир, как ребёнку, – с любовью, ласково, не жалея красок. Но я не чувствовал этой любви. Она проходила мимо, как тепло от печки в комнате, в которой ты не живёшь.

Родители были вечно заняты своими делами, заботами, чем-то важным и для меня недоступным. Старшие брат и сестра учились в других городах, редко приезжали, ещё реже писали. Мне казалось, что вся родительская любовь, если она вообще была, с самого начала предназначалась не мне. Я был словно позже всех пришедший гость. Тот, кому не приготовили ни места, ни слов.

У меня не было друзей. Вернее, я их сам не хотел заводить. Может, именно поэтому я и не интересовался ничем. Не тянулся ни к играм, ни к книгам, ни к людям. Мне не хотелось ни общаться, ни дружить. Одиночество было не привычкой, скорее, естественным состоянием, а может, защитой от этого мира.

Иногда, правда, ко мне заходил соседский мальчик. Он пробовал заговорить со мной о чём-то своём, бессвязном, перескакивал с темы на тему, как птица с ветки на ветку. Его слова звучали для меня, как шум ветра, бестолковый, не за что зацепиться. Я просто сидел и слушал вежливо, не отвечая. Его фразы казались глупыми, нелепыми, зачастую слишком живыми. А во мне не было отклика. Мне нечего было дать взамен. И вскоре он перестал приходить. Он нашёл других. Тех, кто отвечал, кто смеялся в ответ на его странные истории, кто мог поддержать разговор. А я… Я даже не заметил, когда это произошло. Только тишина стала глубже, и дни одинаковыми.

Хотя, пожалуй, имел смысл упомянуть его. Это именно он впервые назвал меня Ледяным сердцем. Сказал это не в шутку, не ради прозвища, а как приговор. Вслух при других. В его голосе звучало то самое разочарование, что накапливается долго, скапливается каплями, как ржавчина на лезвии. Это была месть – тихая, почти изящная, за то, что я никогда так и не откликнулся. За то, что я не поддержал ни одной из его глупых фраз и не рассмеялся в ответ.

Он хотел дружбы. Или хотя бы признания. А я был, как ледяная стена. Гладкий, немой, отталкивающий. Сначала я подумал, что мне всё равно. Прозвище не задело. Я и правда не чувствовал ничего. Ни боли, ни злости, ни даже обиды. Но с тех пор в каждом взгляде случайного прохожего, в каждом молчании за обедом мне начало мерещиться: они все знали. Будто это имя, Ледяное сердце, приклеилось ко мне, как невидимая метка. И уже не имело значения, кто я на самом деле. Со временем я и сам начал в это верить.

Моё имя Жигер. Так назвал меня отец, вложив в это слово надежду на мою силу и стойкость. Долгое время я и «Жигер с Ледяным сердцем» были одним целым. Но однажды я захотел сбросить обе эти маски. Тогда я создал другую – жизнь, где я остался один в бескрайней степи, покинутый всеми. Я ушёл в свой вымысел, став осознанно трусом и беглецом от реальности. Там мне предстояло преодолеть испытания и найти тех, кто мог бы понять меня. Но этот поиск растянулся на годы и стал главным вызовом моей жизни.

В нём я растворялся как тень. Исчезал, словно камень, сброшенный в бездну прошлого. Но я не учёл одного: всю жизнь я смотрел на мир одним глазом. Хотя у меня их было два, и я видел всё ясно. Один глаз видел мир таким, какой он есть, другой – таким, каким он мог бы быть. Эта двойственность раздирала меня, заставляя жить между реальностью и мечтой. Между тем, кем я был, и тем, кем хотел стать.

Шли годы, и воображаемая степь перестала быть пустой. Я начал встречать других, таких же потерянных, как я, но с искрами надежды в глазах. Мы делились историями, учились друг у друга, и я понял, что сила не в бегстве от себя, а в принятии себя. С холодом, страхами и мечтами. Но потом я осознал, что всё это было иллюзией. Может, именно моя способность создавать вымышленные миры и спасла меня? Ответы всё ещё ускользают. Время, возможно, раскроет их. Или это должен сделать я, тот, кто боится принять реальность, погружённый в мир, который разрушает всё вокруг.

Жигер – не просто имя, а обещание, данное мне отцом, но, увы, не исполненное мной. У меня нет сил и надежды, и я больше не бегу, а иду вперёд, зная, что любая степь, какой бы пустынной она ни казалась, скрывает путь домой.

Моя история началась с отца – человека, чья увлечённость завораживала меня с детства. Неважно, занимался ли он делами по дому в свободное от работы время или вечерами, с почти ритуальной точностью, заряжал латунные гильзы, готовясь к охоте. Каждое его действие было выверенным, словно он знал их с рождения. Так мне казалось тогда, и я не мог думать иначе. Его страсть к делу, будь то мелочь или нечто значительное, была заразительной. Он старался передать мне всё, что знал, и делал это с удивительным мастерством.

Моего папу звали Демеу. Он преподавал физику в школе. Маму звали Айнаш, она работала медсестрой в поликлинике. Авторитет отца – и в школе, и за её пределами – был непререкаем. Даже мои школьные друзья восхищались им и хотели быть похожими на него. Он был добрым и отзывчивым, старался никого не обидеть. С чужими детьми он говорил с особым трепетом, и это удивляло всех, вызывая тёплую улыбку. Его умение находить подход к людям, видеть в каждом что-то ценное, делало его особенным. Я смотрел на него и думал: как можно быть таким цельным, таким настоящим?

Но, несмотря на его уроки и теплоту, я рос с чувством, что мне чего-то не хватает. Может, дело было в том, что я пытался уместить себя в его тень, в его идеалы.

Мама моя говорила, что я похож на него. Я такой, как он: всегда сам с собой, без эмоций. Ведь папа, по её словам, никогда не проливал слёз. По крайней мере, она этого не видела.

На самом деле он видел в этом слабость. Его мир был чётким, как формулы физики, а мой – зыбким, как пески моих фантазий. Пески, что ускользали каждый раз, когда я пытался встать на них твёрдо. Он жил среди логики и точных величин, а я – среди образов, что рассыпались, стоило мне захотеть их удержать. Эти вымышленные степи стали моим убежищем, но и проклятьем. Я бежал от себя, от ожиданий отца, от его идеального мира. Но его уроки всё равно прорывались в мою жизнь.

Иногда я вспоминал, как он учил меня смотреть на звезды, объясняя их движение, или как он, заряжая гильзы, говорил: «Делай всё с душой, Жигер, и результат придёт». И я понял, что его сила была не в точности движений, а в умении быть собой – даже в мелочах. Да, его страстью была охота. Вернее, как он говорил, – общение с природой. Он не боялся быть уязвимым, не боялся мечтать, но всегда оставался в реальности.

До сих пор помню его рассказы под звёздным ночным небом – о кентавре Хироне. Он был одним из самых известных героев древнегреческой мифологии: мудрый, добрый и справедливый. Он говорил, что Хирон был сыном титана Кроноса и океаниды Филиры. Был великим учёным, врачом, астрономом и наставником многих героев – Ахилла, Ясона и Геракла.

Но сильнее всего врезалась в память история его смерти.

Геракл случайно ранил Хирона отравленной стрелой, смазанной ядом Лернейской гидры. Бессмертный кентавр не мог умереть, но и страдания его не прекращались. Чтобы избавиться от боли, он добровольно отказался от бессмертия, передав его Прометею. В награду за этот поступок Зевс вознёс Хирона на небо, превратив в созвездие Стрельца.

Как же тогда мне хотелось узнать, зачем он это сделал. Но отец странно молчал. Как молчали звёзды над нами – мерцая таинственно, будто скрывая от меня ответ. И это молчание казалось невыносимым. Быть может, он хотел, чтобы я сам нашёл смысл в этой истории? За годы поисков, бесконечных вопросов и разбитых зеркал я понял лишь одно – и это открытие потрясло меня. Хирон – не просто миф. Не просто имя. Он символ раненого целителя: того, кто лечит других, оставаясь сам израненным. Он знал боль так глубоко, что мог говорить с чужими ранами на одном языке. Но свои он не мог залечить. И в этом было что-то страшное и прекрасное одновременно. А я… Я так и не нашёл своего Хирона. И, может быть, именно поэтому я так часто смотрел в небо. Молча. Словно ждал, что звёзды однажды ответят.

Теперь, стоя на краю своей воображаемой степи, я вижу, что отец дал мне больше, чем знания или навыки. Он дал мне пример того, как жить в согласии с собой. Я иду вперёд, неся в себе его уроки и свои мечты, зная, что любая степь, какой бы пустынной она ни казалась, скрывает путь домой. Я учился смотреть на жизнь обоими глазами: один видит прошлое, другой будущее. В этом равновесии я старался обрести себя.

В эти последние осенние дни погода стояла на удивление морозной. Даже и ветер, который непрестанно гнул к земле вершины кронтополей вдали, будто взяв перерыв, готовился к чему-то неизвестному. Папа, возвратившись рано с работы, суетливо возился со старыми вещами в сарае. Несколько раз он пробовал примерять на себя свои брюки. Застегивая их, скашивал взгляд в сторону, пытаясь вспомнить, когда последний раз носил их, а потом, неудачно потягивая ткань, снова снимал их с себя. В его движениях было что-то неуловимо настойчивое, будто он не просто примерял старые брюки, а пытался вернуть себе часть прошедшего времени, забытые моменты, которые, возможно, он давно оставил за пределами своей памяти.

Но вот, наконец, он отложил брюки в сторону и остался стоять, слегка наклонив голову. Он вглядывался в светлое пятно, которое лужа на полу отражала от слабого света, пробивающегося через окно. Он долго молчал, его пальцы теперь машинально теребили уголок старой газеты, как будто пытаясь найти в ней какой-то ответ.

Я стоял в дверях, не решаясь войти, ведь мне казалось, что в этот момент даже воздух был напряжен, наполнен мыслями, которые он не хотел озвучивать. После чего он вздохнул, тихо пробормотал себе под нос: «Не те уже…» – и вдруг развернулся ко мне, заметив, что я стою там, не издав ни звука. Его взгляд был немного растерянным. Как будто он сам только что понял, что что-то упустил, но не мог точно сформулировать, что именно. Я хотел спросить, что он имеет в виду, но вместо этого промолчал, зная, этот момент не нуждается в словах.

Папа посмотрел на меня. И тогда я заметил, что его глаза стали не такими, как раньше. В них было что-то неопределенное, почти ускользающее. Как те последние осенние дни, которые мы все ощущаем, но не можем удержать.

Не дожидаясь вопроса от него, я решил заговорить первым:

– Папа, вы ищете те брюки, которые в последний раз надевали на охоту? Мама их тогда постирала и отложила. Хотите, я принесу их вам? Я быстро.

– Да, сынок. Так было бы лучше, – ответил он, слегка улыбнувшись, будто немного растерянно, но с теплотой.

– Спасибо, – тихо добавил он. – Да, я вспомнил, что сам просил её об этом, но почему-то забыл. Кстати, я ещё кое-что вспомнил: у меня есть дела на чердаке дома. Я скоро вернусь, и мы продолжим наш разговор. Договорились, Жигер?

Я кивнул. Стало чуть легче, словно воздух между нами очистился от чего-то давнего и невысказанного. Вскоре он спустился с чердака и, присев на лавку, подозвал меня к себе. Собираясь сказать нечто важное, он попросил меня сесть рядом и продолжил:

–Знаешь, – сказал он после паузы, – время идёт вперёд, а я так и не сводил тебя на охоту. Думаю, пора это исправлять.

Он посмотрел на меня, потом в сторону, как бы взвешивая слова.

– Завтра воскресенье. Тебе отдыхать. А ко мне приедут приятели из города – хотим съездить поохотиться на фазанов. Не хотел бы ты поехать со мной? Посмотришь, как всё это бывает. Так что скажешь, сынок?

Через некоторую паузу, мысленно перебирая в уме слова, он продолжил:

– Ты ведь видел фазанов только на картинках, верно? Вот и увидишь их вживую – как они ловко и грациозно бегают, а затем, как по волшебству, могут вдруг взмыть в воздух, вырываясь из-под ног. Я и сам не горю желанием ехать с ними – просто давно обещал. А если ты поедешь, то будет иначе. И, может быть, ты попробуешь пострелять из дедовского ружья. Что скажешь на это, Жигер?

Я удивлённо посмотрел на него.

– Папа, вы, правда, хотите взять меня с собой? Я мечтал об этом. И я… Я правда постреляю из ружья?

Он улыбнулся.

– Конечно. Почему нет? Надо же когда-нибудь мужчине нажать на курок ружья. Знай, Жигер, в последующем, это ружье станет твоим. Даже по прошествии многих лет, я стараюсь обходиться с ним как можно аккуратно. Значит, оно и тебе успеет послужить с достоинством. У казахов есть одно из важных понятий в культуре. Оно символизирует семь величайших ценностей или сокровищ, которые почитаются в нашем народе. Мы все знаем, что эти ценности – идеал, к которому стремится каждый уважающий себя казах. Надеюсь, ты понял, что я имею в виду. Это «Жеті қазына». Простыми словами – это семь главных сокровищ! Ружьё ассоциируется с ценностями мужчины – воина. Поэтому оно включено в этот список ценностей.

– Спасибо вам за всё, папа – ответил я сразу, и, немного подумав, добавил: – Мне только маму предупредить…

– Да, конечно, – сказал он. – Думаю, она не будет против. И передай ей, пусть накроет на стол. Нам не помешало бы подкрепиться перед дорогой.

Я заметил, как он улыбнулся – грустно, но тепло. Через некоторое время, запыхавшись, я стоял перед ним с протянутыми руками.

– Именно эти вещи я и искал, сынок, – сказал он, поднимая потёртый рюкзак с пола.

– Чего он только не повидал… Ни одна моя охота не обходилась без него.

Он аккуратно похлопал по рюкзаку, словно по плечу старого друга.

– Его нельзя стирать в горячей или тёплой воде. Никогда.

Папа немного замолчал, как бы прислушиваясь к воспоминанию.

– Кровь от дичи, когда попадает на ткань – она будто запекается. Навсегда, так что потом не отстирать. Ни мылом, ни щёткой.

Его взгляд остановился на мне, и он слегка улыбнулся.      – Мама твоя это тоже знает. Поэтому она стирает его холодной водой. Это я так, к слову, сынок. Чтобы помнил.

Вдруг он неожиданно замолчал, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше. Прокашляв, он всё же продолжил:

– Лучше один раз услышать и запомнить на всю жизнь, чем жить в неведении.

В его словах не было назидания – только простота. Так говорят те, кто знает цену мелочам, за которыми стоит время. Он провёл рукой по старой ткани, бережно, как по чему-то живому. Со стороны казалось, что он что-то проговаривал.

– Да, местами он потертый – это ничего. Главное, он всегда приносит мне удачу. Знаешь, к некоторым вещам так привыкаешь, что они становятся частью тебя. Как будто несут с собой всё прожитое.

Он взглянул на меня – и в его глазах светилась та самая, особая благодарность, которую не выражают словами.

– Спасибо, сынок, – тихо повторил он. – И всё равно с утра меня не покидает необычное ощущение, что что-то должно случиться, – закончил он после паузы, не глядя на меня.

Я хотел спросить, что именно он имеет в виду, но передумал. Такие слова не требуют уточнений. Они просто остаются висеть в воздухе, как утренний туман, из которого может возникнуть всё что угодно – и тревога, и воспоминание, и предчувствие. Он снова посмотрел на вещь в своих руках – то ли на старую куртку, то ли на одеяло – и словно исчез на мгновение, уйдя в себя.

– Раньше я не придавал этому значения, но с возрастом всё чаще ловишь себя на мысли, что в простых вещах скрыто больше, чем кажется на первый взгляд.

Я понимающе кивнул. В комнате повисло особенное безмолвие. То, что появляется между людьми, когда говорить больше нечего, но молчание становится даже важнее слов.

Он медленно поднялся, оставив вещь рядом на стуле. Я видел, как его силуэт растворяется в свете из окна, и вдруг понял: сейчас он был самым настоящим. Настоящим в своей слабости, в своей памяти и в этой тишине, которую я запомню навсегда. Я хотел что-то ответить, но замолчал. Казалось, сейчас лучше просто сохранить ее. Тишину, которая была не пустой – в ней было понимание.

Вскоре мама позвала нас к столу. Разогретый с вечера бешбармак был аккуратно разложен по тарелкам, от которых ленивыми струйками тянулся ароматный пар. В центре стола на чистой скатерти лежал нарезанный крупными ломтями хлеб. Рядом с папиной тарелкой покоился разрезанный на четвертинки лук – привычное дополнение к трапезе. Мы ели молча, не спеша, будто стараясь продлить этот момент – тихий и семейный. Я старался тянуть каждый кусок, наслаждаясь вкусом и, вместе с тем слушая, как папа, между делом начал рассказывать о своем, как оказалось, незапланированном выходе на охоту.

– Ко мне должны заехать мои приятели. Помнишь, Айнаш, я рассказывал, – сказал он, обмакнув хлеб в бульон. – А далее уже все поедем на одной машине. Сначала – за проводником, он из соседнего села. Парень толковый, знает угодья, как свои пять пальцев. Без него – никуда. Да ты ведь знаешь Болата. Я про него говорю.

– Да, конечно, я помню всё, – ответила она быстро, почти машинально.

Из его слов становилось понятно, что это не просто встреча старых друзей, а почти ритуал. Собраться вместе, вспомнить молодость, поделиться байками у костра, проверить, не потерялась ли за год меткость и терпение.

– Не знаю, как оно пойдёт, – продолжил папа, глядя в окно. – Погода может подвести. Но и полагаться на машину не хочется. Лишь бы успеть приехать до ночи.

Мама ничего не сказала, только чуть заметно улыбнулась. Видно было, что она слышала всё это не в первый раз и понимала, что охота для него не только ради добычи. Это было частью чего-то большего и личного.

Я вдруг подумал, что за этими простыми рассказами скрывается целая жизнь. И что когда-нибудь, возможно, я так же буду рассказывать кому-то о старых друзьях, поездках и важных мелочах, которые делают воспоминания настоящими.

Папа отложил ложку, вытер руки о край салфетки и, взглянув на меня, сказал:

– Ну что, Жигер, раз еще не передумал, то и тебе надо собираться. Пора уже тебе увидеть, как оно бывает по-настоящему. Будет потом чем похвастаться перед друзьями-одноклассниками.

Гостей дожидаться долго не пришлось. Завидев меня у крыльца, они дружелюбно улыбнулись и, проходя мимо, похлопали по плечу. Я поздоровался и, не мешая взрослым, отошел в сторону – решил понаблюдать. Их было трое. Двоих – дядю Куаныша и дядю Бауыржана я знал. Они, хоть и нечасто, приезжали к нам с семьями. А вот третий был мне незнаком.

– Демеу, рад видеть тебя в добром здравии. Ассаламу алейкум, дружище! – первым заговорил дядя Куаныш, обращаясь к моему отцу. – Гляди-ка, и сын твой подрос – настоящий джигит! По одёжке его я вижу, что он с нами. Я прав, Демеу?

– Уагалейкум ассалам, друзья. Добро пожаловать! Да, сыну уже тринадцать. Куаныш, как добрались? Да, если вы не против, то я хотел его взять с нами.

– Приветствую тебя, Демеу. Рад видеть тебя в добром здравии. А что ты к Куанышу обращаешься? Сегодня я и ты, мы за главных будем. Он будет нам лишь помогать. Короче, я шучу. Однозначно бери его. Так веселей только будет, – добавил Бауыржан и сделал вид, будто хотел сообщить что-то важное. – Это наш друг, познакомьтесь. Мы коллеги.

– Меня зовут Рахматулла, друзья зовут Рахман. А вас, значит, Демеу? – гость остановился, протянул руку и с улыбкой посмотрел на отца. – Мне о вас многое рассказывали. Рад знакомству.

– Взаимно, Рахман. Думаю, лучше сразу переходить на «ты». Охота и официоз вещи несовместимые, – вежливо отозвался мой папа и, неожиданно вытянув руку, мельком глянул на часы. – В принципе, я должен был вас всех пригласить за дастархан. Но у нас еще встреча по пути – нужно забрать проводника. Я его предупредил, он должен уже ждать. Что скажете, господа?

– Ты неисправим, Демеу, – засмеялся Куаныш. – Любишь пошутить не вовремя. Какие мы тебе господа? Мы просто люди, скажем, любители природы. Не знаю, как другие, но я бы выехал сразу. Чай у тебя дома и за твоим дастарханом, думаю, лучше уже на обратном пути. Так это… Мы и в степи на лоне природы без проблем сможем устроить лагерь. Ну что, друзья, как решим?

Он оглянулся на всех. Остальные переглянулись, кто-то кивнул, кто-то лишь пожал плечами, но все, похоже, были согласны с ним. Шум короткого согласия пронёсся среди мужчин, и решение было принято.

– Тогда не теряем времени, – сказал папа, направляясь к машине. – Садимся. Там в степи день быстро уходит.

Скоро мы уже катили по пыльной просёлочной дороге. Зима ещё не вступила в свои права, но в воздухе уже чувствовалась её прохлада, а над горизонтом плавно стелился тонкий дым от далеких костров.

Я сидел в машине между дядей Бауыржаном и Рахманом, стараясь не мешать, но и не упускал ни слова из разговоров взрослых. Они говорили о работе, о каких-то экспедициях, вспоминали прежние поездки. Казалось, Рахман был не просто "коллегой" – в его голосе слышалась уверенность человека, который не впервые выезжает в места, куда не добраться просто так.

– Наш проводник – человек надёжный, – произнёс папа, поворачиваясь назад. – Знает местность, а главное, умеет читать следы зверей. Уверен, вы не пожалеете, если с ним познакомитесь. Без него мы не справимся.

– И далеко он живёт от места, куда мы направляемся? – спросил Рахман, поправляя очки и глядя вперёд.

– Это примерно три километра от его дома. Его юрта стоит у подножия холма. Мы там свернём и по извилистой колее поедем только прямо, – ответил Демеу.

Спустя двадцать минут дорога начала уходить вверх, и на горизонте показалась одинокая юрта. Рядом с юртой стоял человек – закутанный в тёмный чапан, с высоким посохом в руке. Он будто бы сливался с холмом, казался частью степного пейзажа, но всё же неуловимо выделялся – чем-то внутренним. Он не двигался. Стоял прямо, как страж или путник, выточенный из чёрного камня и поставленный здесь по чьей-то древней воле.

Даже издалека было видно, что он ждал. Но это было не просто терпеливое ожидание. Это было ожидание, в котором сплелись тревога и сосредоточенность, как будто он заранее знал, что приближающийся момент не простой. Его фигура словно звала, не двигаясь. Он стоял лицом к дороге, будто видел сквозь расстояние. Ветер чуть трепал полы его чапана, но сам он оставался недвижим, точно боясь рассеять то напряжённое чувство, что держало его в этой позе.

В машине на миг стало тише. Разговоры стихли сами собой, как это иногда бывает, когда в пространстве вдруг появляется что-то значимое, способное изменить привычный ход событий.

– Видите его? – вполголоса сказал папа, убавляя скорость.

– Стоит, словно корни пустил, – пробормотал Куаныш, вытянув шею вперёд. – Даже не шевельнётся совсем.

– Он весь, как натянутый лук, – добавил Бауыржан, – будто ждал нас не час, а всю жизнь. – Интересно, как люди в селениях относятся к фактору времени.

Рахман молчал прищурившись. Его взгляд был неподвижный и сосредоточенный. Через мгновение он тихо проговорил:

– И вправду любопытно, как здесь, в этих краях, люди живут со временем. Не гонятся за ним, не спорят, а просто идут рядом.

Его глаза вновь скользнули по фигуре проводника. По выражению лица было видно: он чувствовал то же, что и остальные, но вместе с тем – видел глубже, замечал то, что для других оставалось скрытым. Его пальцы слегка сжали колено. Не от страха, а от внутренней собранности, словно тело само подстраивалось под то напряжение, что повисло в воздухе.

– У этого человека отменный слух. Еще он хороший музыкант. Он прекрасно владеет казахскими музыкальными инструментами, – тихо сказал Демеу, – Он знал, что мы подъезжаем ещё до того, как мы показались на гребне горизонта.

Машина медленно подкатила ближе, и в какой-то момент мужчина у юрты слегка кивнул. Не шагнул, не махнул рукой, а просто едва заметно наклонил голову, словно подтверждая: «Я ждал именно вас». Нас встречал с виду моложавый парень. После коротких приветствий он пригласил гостей отведать угощений, приготовленных его женой, но гости вежливо отказались садиться за стол. Атмосфера предстоящей удачной охоты на фазанов ощущалась почти физически – плотной, звенящей. Может быть, именно поэтому, обмениваясь взглядами, мы то и дело тревожно посматривали вдаль.

Мы пересели на машину проводника. Старенький, но бодрый УАЗ-469 с открытым верхом стоял в стороне. После того, как в бензобак залили две канистры заранее припасённого топлива, мы со всеми вещами перебрались на него. Машина, несмотря на свой возраст, завелась с неожиданной лёгкостью. Папа заметил, что все мы в этот момент как будто синхронно выдохнули, сбрасывая с плеч тяжёлый груз беспокойства. Его слова были встречены теплой улыбкой. Никто не жаловался на тесноту. Казалось, что теперь всё внимание было сосредоточено на нашем проводнике по степи, которого звали Болат.