Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг

Предисловие

Впервые я поговорила со своим ангелом, когда мне было семь лет: играя в классики, во дворе.

- Ты уже решила, чем займешься в этой жизни? – спросил он.

- Да, стану писателем. Правда еще нет жизненного опыта: я ни разу не была в пионерском лагере; и не видела море. Пока нет событий, что можно описать.

Тут я вспомнила Наташку из соседнего подъезда и подумала: «Вот у кого бурная жизнь. Жила бы так я, уже бы писала».

Однако эту мысль я промолчала. Хотя, как можно промолчать одну мысль, когда молча же сообщаешь кому-то другую? Только сейчас об этом подумала, но, так и было.

Под «бурной Наташкиной жизнью» я подразумевала не только море, но и ее отношения с мальчиками: она уже целовалась, а я нет; она уже любила, а я нет. Что же это за писатель, который никогда не любил?

- И главное, я не любила, а писать можно только о любви, - добавила я убежденно.

Ангел молчал.

Я перестала прыгать и повернула голову не то налево, не то направо. Когда поняла, что меня по-прежнему слушают, продолжила:

- Видимо, какое-то время придется просто пожить. Накоплю материал и начну писать… в сорок лет. Сорок лет - в самый раз: уже не молодая, но еще не старая.

- Хорошо.

Посвящается Шуе… И нашему с ней народу.

В наказании, посланном нам Богом, таится милость, из каждого зла созидается особое благо, и греховное заблуждение тоже приносит пользу1.

Часть I

С детства не любила улыбаться. Мне казалось, если на моем лице не будет улыбки, беда не застигнет меня врасплох…

1

Я родилась в доме акушерки - когда у мамы начались схватки, Туркужинская сельская больница стояла на ремонте.

Меня зовут Я. Я – мое имя. Его дал мне отец. Взглянув на меня, восседающую голышом на руке акушерки, он восторженно произнес: «Это же я!» - а потом, удивляя родственников, твердил «это я» всякий раз, как заходила обо мне речь.

В мою первую ночь под крышей отчего дома, растормошив маму, отец сообщил, что нашел мне имя. «Я назову ее Я!» - сказал он, и, после небольшой паузы, услышал привычно-послушное: «Да, как пожелаешь».

2

На самом деле, в момент нашей первой встречи, папочка пережил ни что иное как опыт мистического единения. Такой опыт знаком шаманам, некоторым адептам религиозных традиций и духовных практик; людям искусства - художникам, музыкантам и поэтам - он тоже, по идее, должен быть знаком.

Папочка мой был эмоциональной, тонко организованной творческой личностью. Восторг отцовства приоткрыл для него завесу истины, и он испытал озарение; не распознанное, однако, ни им, ни его ближайшим окружением…

Да. Но как жить с таким именем мне, девочке, в самой консервативной среде, какую только можно представить?

3

Хотя утверждение «самая консервативная» вряд ли верно; оно наверно, наверняка, преувеличено.

Думаю, можно назвать и других жителей планеты, чья изолированность от внешнего мира, с потоками людей, товаров, религий и знаний, сформировала приверженность традициям…

Может мы, черкесы, не так уж патриархальны, старомодны. Как узнать нравы народа, и как их оценивать? Туристической поездки, книг или фильмов, мало, чтобы составить верное мнение.

Ни один народ не узнать по экскурсиям. Чтобы изучить народ по-настоящему, надо с ним прожить достаточно долго. Хотя бы столько, сколько прожила среди черкесов я, пройдя путь от безусловной, самозабвенной любви к этому народу до глухой неприязни и невероятного отчаяния от того, что я - тоже черкешенка.

4

Не хотела начинать работу над этим романом. Не хотела писать в принципе. Литературный Дар – это бремя, тяжесть которого может осознать, наверно, только искатель.

Пишущий искатель – это же неудачник, несчастный, вечно жаждущий Тантал…

Когда в сорок лет мне напомнили, что пора принять Дар, я даже думала покончить счеты с жизнью, соскочить. Однако на следующий день после того, как эта мысль пришла на ум, в дверь позвонил продавец буддийской литературы.

- Прости, я без денег, - сказала я.

- Всего пятьдесят рублей за книгу, - буддист улыбался.

Улыбаясь в ответ, я подумала: «Для кого-то «всего», а для меня - недельный запас кофе».

Словно прочитав мои мысли, буддист достал из сумки и протянул две книги, в подарок.

«Я бы дала тебе денег, - вновь подумала я продавцу, - но у меня действительнонет ни рубля. И мне ужасно стыдно принимать твой подарок, потому что и у тебя тоже нет денег…»

5

Уже из названий подаренных книг было ясно – НЕЛЬЗЯ УБЕГАТЬ. Если все же смалодушничаю и соскочу на этот раз, в следующий свой заход столкнусь с еще бо́льшим объемом того, что принято называть кармическим долгом и не факт, что справлюсь тогда.

Недопустимо каждый раз вешаться, решила я, перезаключила договор с ангелом и, через тринадцать лет, принялась за дело.

Итак, Туркужин. Прошлый век.

6

Моего отца звали Лион, маму - Люсена. Семья отца, на момент моего рождения, состояла из отчима отца Хамида, матери Нуржан, старшей замужней сестры Нафисат, троих младших братьев - Кадыра, восемнадцати лет, Хусена, десяти лет, и Хасена, трех лет от роду. Все они – Нафисат, Лион, Кадыр, Хусен и Хасен – единоутробные, то есть от одной матери…

Ух, слово какое - «единоутробные» - покоробило. Опустила этим словом женщину до чистой биологии. Вспомнилось национальное блюдо жарума: рулет из бараньих кишок и жира, завернутых в требуху…

Скажу иначе: единственная дочь и старшая из детей Нуржан, Нафисат, родилась в первом ее браке; отец мой, Лион, родился во втором браке Нуржан; после смерти второго мужа, Нуржан выдали замуж в третий раз, за Хамида, и родились Кадыр, Хусен и Хасен…

К моменту моего рождения тетя Нафисат жила за рекой, с мужем и свекрами; она ждала пятую дочь…

У Хамида до Нуржан тоже была семья - жена и трое детей; они умерли разом от какой-то болезни; кажется, холеры.

7

Туркужин начала шестидесятых годов двадцатого века был стрёмным местом для молоденьких снох.

Какого это, с тремя ведрами (два на коромысле), в галошах, часто на босу ногу, до рассвета, ходить одной к роднику за водой. Даже зимой! А как же собаки, волки? А лихие парни? Бедная мама.

Но иногда я ей завидую…

Как бы это объяснить? Вот я пишу о годах маминого замужества и словно нахожусь в ее теле. Эта способность была и в детстве, но после одного случая она проявилась сильнее. Чувствую не только людей – зверей, птиц, других существ.

Слово «чувствую» не совсем подходит к описанию того, что происходит со мной в иные моменты. Но, как сказал один философ, использую те слова, какие есть; в моем случае, наверно, можно добавить также, и какие знаю.

С другой стороны, если не ошибаюсь, такое чувствование называется трансперсональным переживанием. В мировых религиях аналогичные состояния имеют свои названия. Но под рукой нет интернета, книг, чтобы свериться. Не помню даже, как называют эту способность исламские мистики; и намаз больше не делаю, а-то бы знала…

8

Так вот, мама помнит годы своего замужества, как трудные – так она о них и рассказывала, - а я, возможно, в силу собственного физического нездоровья, остро ощущаю молодость ее тела, ее внутреннюю прозрачность, чистоту, и та ее жизнь представляется мне прекрасной, временем счастья.

С другой стороны, как не согласиться - жизнь Люсены, действительно, была сурова. Но опять же, не беспощадна: в особо ненастные дни к роднику она не ходила - на телеге, запряженной мулом, за водой отправлялся глава семейства Хамид; он доставлял воду в бидонах…

Вечное напряжение с водой царило в семье из-за бабушки.

- Шайтан ночами мочится в наши ведра, - уверяла Нуржан и не разрешала готовить на «старой» воде, даже аккуратно накрытой накануне деревянной крышкой; вчерашней водой только мылись и поили животных.

9

Вернувшаяся с родника Люсена заставала уже растопленную печь - свекры просыпались так же рано.

После утренней молитвы Нуржан доила коров и коз; дедушка кормил скот и птицу; в сезон выводил коров-овец со двора на дорогу, где пастухи собирали стадо и гнали на пастбище.

Поработав в кухне, мама шла убирать в большом доме, потом стирала-мела, копала-полола, затем снова готовила и опять мела; следя при этом за тем, чтобы не оказаться одновременно в одном помещении с мужем и свекрами.

10

Мое появление на свет ускорило ритм маминой жизни. Так что идеей мужа по поводу имени она не заморачивалась; радуясь, между тем, что благополучно разрешилась от бремени, и я здорова.

Пусть сам разбирается со своей родней, справедливо решила Люсена, сразу после пробуждения вспомнив ночной разговор. «Я» не хуже местоимений и междометий, которыми Он завет меня; все равно, выйдет замуж и ее тоже назовут «Эй».

11

Люсена вышла замуж 8-го марта 1961-го года. Историю ее замужества, типичную для того времени, правильнее называть умыканием.

Традиция умыкания, широко известная в ряде других культур, имела в моем народе свои особенности, которые не возьмусь описывать, чтобы не перегружать читателя и не подвергнуться критике бо́льшей, чем могу вынести.

«Окультуриваясь», некоторые адыгские мужчины наточили свои языки, словно кинжалы, или жала змей. Не то, чтобы опасаюсь их жал, просто не хочется лишних разговоров. Потому скажу только, что обряд умыкания изменялся в зависимости от района проживания, социального статуса и даже прихоти организаторов умыкания; изменения происходили и со временем…

12

Когда лай собаки оповестил о приходе гостей, Люсена, ее родители Шухиб и Уля, находились в летней кухне: покрытой соломой, саманной двушечке с земляным полом.

Глава семейства, Шухиб, сидел за русским столом2, на венском стуле, опираясь на инкрустированную серебром деревянную трость и, несмотря на значительный возраст, ему исполнилось к тому времени сто лет, держался прямо.

Мой дед был костист, широк в плечах и высок; белые усы, борода клинышком, на носу очки. На бритой голове круглая шапочка из войлока по типу сванской; поверх черной косоворотки вязаная шерстяная безрукавка с продолговатыми деревянными пуговицами; галифе, толстые шерстяные носки почти до колен, галоши…

Утро, но Шухиб уже устал и хотел бы прилечь. Супруга Уля почти вдвое его моложе, но так медлительна: завтрак еще не поспел… Кухня кажется Шухибу слишком тесной. Наверно из-за пара от чугунка, в котором варится паста3.

13

Дверь отворилась. Вошли двое мужчин; один из них – дальний родственник Шухиба. Гостей пригласили к столу. Женщины поставили им пиалы с подоспевшим пшенным супом, пополнили тарелки с сыром и выложили весь подогретый на пару хлеб.

Ранние гости принесли с собой чувство тревоги.

Мужчинам, наверно, уже лет по сорок. Смуглые, бородатые, с натруженными мозолистыми руками; седеющие волосы коротко острижены и едва заметны из-под папах.

Кирзовые сапоги гости оставили за порогом, но телогрейки не сняли. На ногах одного из мужчин носки, ноги другого замотаны в портянки. Гости прячут ноги под стульями и держатся перед старшим скромно.

Один из пришедших, отведав немного супа, словно спохватившись, извинился, что без гостинцев: «Когда шли, сельмаг еще не работал», расстегнул телогрейку и достал из нагрудного кармана пиджака деньги.

- На-ка, сходи в магазин, купи нам бутылку и себе конфет, - мозолистая рука с трауром под ногтями протянула Люсене несколько мятых рублей нового образца.

Мама взглянула на отца. Шухиб разрешающе кивнул.

14

Надев большие, не по размеру, старые резиновые сапоги с отрезанным голенищем, Люсена вышла. Привычно обходя лужи и рытвины, зашла в большой дом. Расположенный на одинаковом удалении от хлева с курятником и летней кухни, большой дом, как и двор, квадратный. Неоправданно широкая, тяжелая дверь дома никогда не запирается. Замков нет, только сломанная щеколда…

Оставив обувь у порога, Люсена прошла по застеленному ткаными дорожками дощатому полу прихожей в комнату. Из-за маленьких оконцев в комнате темно. Не включая электричество, девушка подошла к мутному зеркалу, висящему над столом. Увидев в нем типичную черкешенку, стройную смуглянку с ровным пробором в волосах, туго заплетенных в косы, на минуту задержалась возле него, затем надела демисезонное коричневое пальто, обула новенькие резиновые сапожки и вышла.

15

Мама пошла в сельмаг, а я чуть задержусь в доме и опишу его. Начну с подоконника, где в мое время стояла коробка со швейными принадлежностями. Хочу проверить себя. Когда в той усадьбе гостила я, на подоконнике стояли две старинные, украшенные ажуром, керосиновые лампы. Освещение в доме электрическое, но свет часто отключали, потому наготове стояли эти лампы. Были ли они в маминой юности?..

Традиция и постоянство во всем - в этике и этикете, и в материальной культуре, само собой - характерная черта моего народа. Черта, традиционно вызывавшая во мне постоянный протест…

Да, вот они, на месте. И не только ажурные лампы на месте, но и сырость, и мрак.

В том доме всегда было темно и сыро. Из-за слишком маленьких окон и кустов сирени, высаженных прямо под ними. Наверно, были и другие причины: саман, низкий фундамент, близость грунтовых вод…

16

Мой народ с древнейших времен боролся с сыростью, предотвращая таким образом сопутствующие ей болезни. Мы строили дома на холмах или склонах гор; возле дома не сажали высоких, затеняющих его деревьев; устраивали сквозняки, проветривая помещения при помощи двух входных дверей.

Однако после принудительного ломки традиций, вызванной не только поражением в войне за независимость и депортацией, но и событиями начала XX-го века, эти знания оказались утеряны.

В моем детстве многие дома Туркужина стояли либо в низине, у самого берега реки, либо в гуще сада, часто под сенью орешника.

В таких условиях первое и единственно возможное средство от сырости - сушка постели под летним солнцем. Одеяла и подушки маминого семейства, Апсо, все летние дни грелись на солнышке, но тепла не хватало и на полчаса; мне не хватало…

Постель, в которую мы с сестрой ложились вечером, будучи безупречно чистой, оставалась влажной и неприятно холодной; сестру при этом все устраивало, а я страдала.

17

Жили Апсо, для Туркужина, средне - не бедно, но и не богато. В тот год, когда мама вышла замуж, обстановка в доме состояла из трех железных кроватей, укомплектованных толстыми матрацами (по два и даже три на одной кровати), плюс, тоже толстые, ватные и шерстяные одеяла, и гобеленовые покрывала с восседающими друг на друге взбитыми подушками, накрытыми кружевной кисеей.

Кровати стояли вдоль стен со шпалерами. Над одной из кроватей висели портреты Шухиба с Улей, троих сыновей Шухиба, двое из которых погибли на войне; над другой - три картины младшего из погибших сыновей Шухиба, Мухаба: рысь в полный рост, павлин с распущенным хвостом, и собака с белыми барашками.

В доме также имелись две раскладушки; два стола – традиционный и русский; шесть венских стульев; пять табуретов, высоких и низких; громоздкий шифоньер с зеркалом на дверце и антресолями, врезавшимися в потолок; обитый железным уголком синий деревянный сундук в цветах и бабочках; чемодан, набитый облигациями государственного займа.

18

Увидевтеперь, волею чудесной судьбы, обстановку в которой жила мама, могу еще раз отметить, что не менялось она десятилетиями. Это были усадьба и дом, где я не раз гостила вместе сбабушкой Улей и младшей сестрой Мариной.

В том доме всегда было слабое освещение, но много света; даже для меня.

19

Пока я осматривала большой домик Апсо, Люсена успела выйти из переулка на центральную, и единственную, дорогу селения. Она пошла по ней вверх, в сторону гор, в магазин, который мои односельчане называли «селъмагъ».

Долгое время тот магазин оставался единственным в Туркужине. Продавалось в нем, казалось, все на свете - от керосина и запчастей до конфет, водки и даже хлеба. «Даже» - потому что хлеб в Туркужине пекли в каждом доме. Адыгский хлеб, вся наша еда простая, сытная и полезная.

Всегда удивлялась зубам моих сельских сестер - они бросались в глаза здоровьем и белизной. Я смотрела что, сколько и как едят сестры, на образ их жизни и думала, что причина именно в этом.

Не скажу за всех, но мои родные - скромные крестьяне - ели, спали и говорили мало; молились в меру и только после пенсии, зато трудились без меры. Потому и выживали: и в голод, и в холод, и в войну…

20

Туркужинский сельмаг находился на пригорке; к нему вели длинные крутые ступени.

В то утро возле этих ступеней Люсена встретила Лиона – высокого, стройного шатена с тонким станом и белой кожей: молодой Тихонов из Пенькова4; только глаза у папы были ярко-зеленые; и мускулатура, конечно, трудовая.

Люсена видела Лиона и раньше. Он стоял с другими парнями возле школы. Одноклассницы говорили, что Лион комбайнер, но чаще водит зеленый грузовик, что удачлив - хорошо ворует колхозный урожай.

Правда, походы за колхозным урожаем у нас назывались не воровством, а прибылью, хэхъуэ. «Имеет хорошую прибыль», говорили о людях вроде папы; таких уважали.

По сельским меркам Лион считался зажиточным, но слыл забиякой и потому как жених не котировался. И это несмотря на исключительные внешние данные.

21

Вообще, в Туркужине, когда речь шла о мужчине, этот показатель (привлекательная внешность) был далеко не на первом месте. Напротив, красивый – значит будет гулять!

В целом, в глазах старших женщин, а именно они определяли рейтинги, все плюсы любого жениха, даже такого как Лион, обнуляла задиристость, а красивая внешность, в такой ситуации, служила контрольным выстрелом.

Плюс к сказанному, в селе не любили Нуржан. Так что, оставшимся в доме Шухиба «гостям», когда те сообщили с какой именно целью прибыли, хорошенько досталось. Шухиб по жизни любил приложиться свой поистине шикарной тростью, а тут, сам Тхашхо5велел…

22

Шухиб был когда-то кузнецом и серебряных дел мастером…

и сапожником, и бухгалтером, и директором того самого сельмага; он воевал в русско-японскую и даже где-то служил в первую мировую, но уже не воевал. Поладил Шухиб и с советской властью (он поладил бы с самим чертом); и было у него семь жен, пять сыновей и две дочери…

Последняя из его детей – моя мать Люсена – родилась, если мы посчитаем, когда Шухибу исполнилось 85…

Шухиб был уникальный, на самом деле, человек: сильный и очень талантливый. В сундуке семейства - синем, с бабочками и цветами - хранились сработанные им сокровища: кинжалы, шашки, мужские и женские пояса, нагрудники, пуговицы, шкатулки, подсвечники, портсигары и даже гирьки для весов…

Трости там тоже были. Они лежали поверх остальных изделий. Трости – как и кинжалы – Шухиб любил особо, меняя их в течение дня: понаряднее и потоньше – для помещений; совсем простая, усиленная – для двора; за пределы усадьбы, в мечеть - дорогущая из темного дерева.

23

Шухиб не только опирался на трость, он использовал ее как оружие. Под конец жизни дед частенько сидел во дворе, на белом молотильном камне, застеленном войлочной сидушкой. «Ну-ка подойди, дай тебя взгреть», - говорил он проходившим через двор мальчишкам (а таких было много, и я расскажу дальше, почему) и те, не смея ослушаться, подходили и, иногда, не успевали увернуться от трости…

24

Когда ранние гости сообщили с чем прибыли, Шухиб тут же применил свое оружие против подлых обманщиков, и даже достал одного, и естественно покрошил посуду, и нашумел. Но забирать дочь не велел… Да ее бы и не нашли.

На самом деле такого рода вестники, как правило, являлись на следующий день после умыкания, или даже через день.

Но Лион никак не мог подловить домоседку Люсену, потому и пошел на хитрость, которую я бы назвала оперативной комбинацией, причем довольно-таки дерзкой. В конце концов, дед мог не пустить маму в магазин.

Однако, как любила говорить моя сестра Марина, история не знает сослагательного наклонения.

25

Остановив возле сельмага свою будущую жену, Лион заметно волновался. И, конечно, не от того, что исполнению его замысла может помешать сельчанин, проходивший мимо, погоняя быков.

Нет, он не может помешать - сельчанин и отец встретились взглядами и приветствовали друг друга. Прохожий с деланным равнодушием кинул взгляд на Люсену, еще одного парня, стоявшего возле грузовика; и проследовал дальше: машина, двое парней и девушка на пустынной улице с утра - дело ясное, скоро сообщат о свадьбе.

А молодые люди, Лион и его брат, между тем, не были так уверены.

- Доброе утро, красавица. Задержись на минуту… Я Лион, ты же знаешь меня?

Молчание в ответ.

- Хочу на тебе жениться, пойдешь за меня?

- Нет, я не собираюсь замуж…

Э, нет, так не пойдет, мама. Ответь ему как есть, не жалей и не щади!

- Почему? я тебе не нравлюсь?

Ну же, мама, смелей!

Но она только ниже опускает голову и лепечет:

- Я не собираюсь замуж, сказала же…

Эхх… неверный ответ. Надо было сказать: «Я тебя не знаю. Я тебя не люблю!»

Ох интересно, как бы отец отреагировал на такие слова?..

26

Не сосчитать сколько раз я сама, став взрослой девушкой, слышала от парней слова, что говорил моей маме отец. Они не объяснялись в любви, порой даже не спрашивали моего имени, просто подходили - на улице, в гостях - и говорили:

- Я хочу на тебе жениться, выйдешь за меня?

- Нет.

- Что, если украду тебя? - в мое время юноши уже спрашивали разрешение на умыкание у самой девушки (в мамином случае формальное разрешение на умыкание дал Лиону тот дальний родственник Шухиба, что отправил маму в сельмаг).

- Воров принято сажать в тюрьму, - следовал ответ, который спасал меня от дальнейших неприятностей.

Но мамино «нет» не возымело на отца никакого действия; он схватил несчастную возлюбленную и закинул в кабину своего зеленого грузовика. Следом подсел его брат, и девушку увезли, умыкнули.

Естественно, ее отвезли не в дом Хамида с Нуржан, но к одному из родственников. На всякий случай, если вдруг ее будут искать…

27

Теперь же опишу большой дом и усадьбу отца, точнее, его родителей.

Совсем новый, из красного кирпича, он состоял из пяти больших и двух маленьких комнат, выходящих в просторный длинный коридор-прихожую с мозаичным панорамным остеклением.

Одноэтажный, дом стоял на высоком фундаменте, при этом часть его поддерживалась сваями. Пространство под сваями создало террасу, там стояли скамьи. Фасад украшала высокая лестница; наверно, вторая в Туркужине по величине, после сельмаговской.

Ближе к торцу дома имелись еще одни ступени, но вели они вниз, в просторный подвал. Со световыми приямками, отштукатуренными и выбеленными стенами и сваями, подпиравшими высокий потолок, подвал вполне мог называться цокольным этажом, если бы не использовался в качестве хранилища всего, что может найтись в добротной крестьянской усадьбе.

Вдоль стен подвала высокими столбиками стояли ящики с зимними сортами груш и яблок; на длинных дощатых поддонах - бидоны и бочонки растительного масла; десятилитровые баллоны со всевозможными соленьями, нарезанным небольшими кубиками сыром, густо сваренным сливовым, вишневым и яблочным вареньем (никак не могла понять, как доставать его из таких больших стеклянных емкостей); мешки подсолнечника, картофеля, пшена и муки.

В центре подвала - плетеные корзины с початками кукурузы, тыквой и арбузами. С арбузами вообще отдельная история, никак не пойму как Хамид их сохранял; но да, они были…

Все это богатство мне втайне хотелось, мечталось, иметь в городе для моих родных; но нет, ни разу, никогда, ни яблочка, ни грушки…

28

Дедушка серьезно занимался садоводством. В его небольшом по площади саду росло, кроме сливы, абрикос, черешни и вишни, такое разнообразие яблок и груш, какого не было не только ни у кого из соседей, но, пожалуй, и во всем Туркужине. Хамид выращивал сорта, которые я больше никогда нигде не встречала. Развитая сортовая структура сада обеспечивала потребление фруктов круглый год.