Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 2. Круг победителей

Имея общий план, эти тексты не отличаются стройностью. Мысль скачет, потому, часто указываю даты, выступающие как маяки в океане нереальных страстей. Верю, эти маяки не позволят читателю заблудиться.

В основу романа легли события из жизни Я, которая, решая свои проблемы, вычислила врагов народа.

Я не имела цели оскорбить, унизить, причинить иной вред кому бы то ни было. Она не ставила такую цель не потому, что не имела желания в принципе, но потому что знает: несущий боль другому вредит самому себе.

В общем, любые совпадения случайны. Сомневающиеся идут в пень.

***

Посвящаю моему земному ангелу, полковнику Владимиру Б.

В стародавние времена, в летних садах людей солнца, адыгов, росли чудные цветы. Казалось, и тот сад, и те цветы вечны. Но шло время, лето кончилось. И наступила зима.

Предисловие

Зима. Ночь. Я встала с постели и забралась с ногами в кресло. Широкое, в меру жесткое, оно приятно поддерживало спину. Вот и подошел срок, назначенный Алексом для начала литературного творчества. Но где я и где творчество? Как странно, все казалось таким реальным – сделка с ангелом, видения. Сбросив мысли, я приступила к практике и тут же услышала:

– Пиши!

– В такой ситуации?! Без средств существования? С Малышом и Мухой на хвосте? Ну уж нет! Да и о чем писать? Над философией не корпела, медицину не изучала. О том, каково быть хозяйкой дома, женой и матерью, дочерью и сестрой, опять же не ко мне. Пишут, когда есть что сказать, чем поделиться, в конце концов, научить. А чему могу научить я – ни разу не летавшая на самолете?.. Стыдно сказать, я даже не сумела честно жить; хотя кажется – что легче? И главное – я не любила, а писать можно только о любви! Помню о сделке, но нет, не готова, не накопила материал.

Перечисляя Алексу свои неумения, все думала, что так и не научилась целоваться. Однако оставила эту мысль при себе. Потому что даже ангелу стыдилась сообщить о таком своем увечье.

– Хорошо, – согласился Алекс.

Часть I

Когда смотрю фильмы о россиянах, живущих во дворцах и особняках, вспоминаю жителей бараков на улице Горького…

1

Разговор с Алексом состоялся на сороковом году моей жизни.

Мы с Иманом уже жили в трехкомнатной квартире, которую президент республики, Старейшина, как звали его в народе, заставил Малыша приобрести для нас с сыном в апреле 2003-го, спустя год после моего увольнения из органов налоговой полиции.

Я ушла со службы после того, как во мне «разоблачили» майора госбезопасности, «внедренного» в окружение Малыша, моего деверя и начальника одновременно. Старейшина, после обстоятельного разговора о делах Малыша, сказал:

– С работой помогать не стану, а квартира у тебя будет, слово президента.

2

Квартиру мы выбирали через агентство недвижимости. Мы – это я и ангел Алекс…

Да, самое время предупредить, я не специалист не только по борщам и мужчинам, но и по части тонких или параллельных миров, так что ангелом называю Алекса с оговоркой. Не знаю кто он. Назвав имя, Алекс не сообщил какого роду-племени, а самой спросить не получается. Мы ведь из разных миров: я – отсюда, Алекс – оттуда; то есть общаться сложнее, чем двум людям.

Пишу о странном, недоказуемом. Это одна из причин, почему роман назван именно так. Другая причина, о которой считаю важным упомянуть, состоит в том, что возможно, я действительно сумасшедшая: не метафорически, но клинически. Наличие произведений с таким же названием – Записки сумасшедшего – в творческом наследии Гоголя, Толстого, японского писателя, чьего имени не помню, или того же Ошо, не внушает оптимизма по известному поводу. Напротив. Гоголя при жизни называли шизофреником, как и меня; Лев Николаевич часто терял сознание, как и я; приступы отчаяния, случавшиеся с ним, знакомы и мне; даже его «дикое желание повеситься на перекладине у себя в комнате» имело в моем случае свой аналог…

Психи мы или нет, исходя из того, что знаю о безумии я, как минимум некоторые из его разновидностей вполне обратимы – стоит только осознать этот факт и захотеть оттуда вернуться.

3

Тот же Ошо, признаваясь в своем сумасшествии, называл безумным весь мир. Трудно с ним не согласиться. Теперь, когда пелена спадает все чаще, и какие-то вещи вдруг видятся как они есть, со всей ответственностью могу сказать, что нахожусь в полном шоке от того, как мы тут, на Земле, живем. Какие же мы злые, поголовно, и какие жалкие и беспомощные, одновременно. Как можно, живя на такой прекрасной планете, добровольно, чуть ли не всем личным составом, находиться в зоне безумия и страданий?

Сможет ли человек выйти из этой зоны или дожмет ситуацию до точки невозврата? Очевидно, что парни, от которых зависит вопрос, не боятся. Наверно, потому что думают, как и я. Что имею ввиду? Допустим, я не справилась с происходящим в моем внутреннем мире ураганом и окончательно сошла с ума – я же не буду знать, что это случилось. Так и парни, от которых зависит будущее человечества. Если они не вырулят и дожмут ситуацию – окажутся в числе первых, кто за это ответит. Лично у меня по этому поводу нет и тени сомнений…

Но, как сказал один человек, нет смысла беспокоиться о том, на что не можешь влиять. Мне и без третьей мировой есть о чем волноваться. О том хотя бы, что не смогу восстановить пробитую ауру, раненое тело и по этой причине не напишу всего, что должна, того, что никто кроме меня не напишет… Не напишет не потому, конечно, что в моем народе нет хороших писателей – потому что нет таких писателей, как я.

4

В некоторых духовных практиках распространен тезис об ответственности человека за все, что с ним происходит. Забывая о том, что имеется ввиду ответственность за отношение к происходящему, я всякий раз думаю, что речь идет об ответственности за происходящее.

Наверно, эта путаница, и желание все объяснить логически – раз за все отвечаю я сама, – принудили меня писать о том, что строгий читатель может считать плодом моего воображения, или больной фантазией, или простым высказыванием души, психологическими реакциями на жизненные обстоятельства.

Сама я называю обстоятельства своей жизни сделкой с потусторонними силами и поиском не то вдохновения, не то материала для творчества. Сделкой, обрекшей на страдания моих родных.

Кто-то мне все время мешал. И этот кто-то был в моей уме, в моей голове, в левом ее полушарии. Временами он брал надо мной верх, лишая сил даже на желание помочь родным. Итогом, годами, «не умея решить своих проблем», как говорил создавший мне эти проблемы Малыш, я лишь «копила материал», теша себя мыслью, что все без исключения страдания имеют высший смысл, и заключается он в том, чтобы итогом, страдающий получил шанс стать другим, лучшим, настоящим, святым.

Теперь точно знаю, прежде чем пытаться стать святым – неплохо бы научиться пить, курить1, ходить по кабакам, обрести социальную и финансовую независимость, то есть, «решить свои проблемы». Пока не преодолены все комплексы и не покорен мир дольний, нечего соваться в мир горний.

5

Само собой, у меня нет доказательств, что все связанное с потусторонним не вымысел, не разновидность безумия или ложной памяти. Если бы я вела дневник, делала записи, как когда-то… а так, нет, не могу даже на субъективном уровне подтвердить ни существование Алекса, ни встречу с джиннами, или ангелами, ничего из мистического, о чем напишу дальше…

Но пусть я и выдумала Алекса, сделку, невидимых существ. Зато фабула соответствует реальным событиям, вполне себе доказуемым.

6

Алекс предупреждал, что очередной заход в мир за опытом будет трудным. Говорил, чтобы начинала писать, но нет же… Теперь вот – опыт накоплен, и это обстоятельство многократно проговорено, но оказывается, я не могу его усвоить, осмыслить. Как следствие – или причина – не получается простить, проявить если не сочувствие врагу, то хотя бы понимание. Ведь личный враг – не всегда злодей.

Хотя, человек, занимающий государственную, в том числе выборную должность, но пекущийся лишь о своем благополучии и благополучии своего клана не просто моральный нравственный злодей, но именно преступник, враг народа и государства.

7

Злодей кто-то, а мучаюсь я. Из-за неспособности смириться с обстоятельствами. Теперь знаю, не нищета, болезнь или сиротство делают человека бедным, но злой нрав, какой проявился у меня. Злые люди – первые страдальцы. Это же мука – не иметь ума, доброты, великодушия для прощения. При том, что в моей жизни были времена, когда я даже любила своих врагов.

Когда в сердце нет ненависти к врагу, нет и обид, и мыслей о прощении. Такого понятия, как прощение вообще не существует в вашем мире: каждый делает, что может и хочет делать; вы делаете, что можете и хотите и «они» делают то же самое – что хотят и могут. Все честно.

Но сейчас обида давит и сердце во тьме, ушло ощущение жизни. Словно паразиты, изо дня в день враги пожирают мой ум и время моей жизни. Или я просто еще не выздоровела, не восстановилась после нападения?..

По большому счету, я не могу простить не их, но себя. Столько лет быть такой ничтожно покорной, вести себя как голимая, как рабыня, безропотно выполняющая все повеления этих не-знаю-как-назвать. Где была моя воля?.. И какой из меня аналитик, пусть даже бывший; тем более опер.

8

В общем и целом, мои страдания объяснимы и заслужены после того, что я сделала – точнее, намеревалась сделать; точнее, сказала, что намерена сделать. Говоря то, что сказала в кабинете министра здравоохранения, я спасала не жизнь сестры – видела, что поздно, – но помогала ей уйти из жизни с верой в доброту недобрых людей…

В том гадюшнике, куда из-за нее я сначала влезла, а затем бросила камень, ее никто не знал, но знали меня. Неуважение к интересам моей сестры служило знаком неуважения ко мне; а мое согласие с неуважением интересов сестры было сродни демонстрации неуважения к самой себе, гражданскому самоубийству.

Я не могла этого допустить… И в этом нет и не было ни грамма эмоций – только понимание, что нет другого пути. Если проявишь слабость, тебя будут бить, бить и бить, пока либо не дашь отпор, либо обстоятельства не изменятся чудесным образом. Знаю, проходила не раз: в интернате; потом с Мухой и Малышом, и потом уже с этими, прости-господи, «народными избранниками».

9

Врачи у нас в республике, конечно, те еще.

«Кто знает где печень, а где почки? Их же не видно», – говорит врач УЗИ. Дома, в Светлогорске, у меня лежит заключение, в котором тот врач описывает несуществующий внутренний орган. Из-за врожденной патологии органа просто нет, а он описывает его размеры и ставит диагноз: воспаление и песок…

«Я резал, но не убивал – убил бог», – говорит другой такой же врач, но с гораздо бо́льшим стажем работы, статусом главного онколога и единственного хирурга в республике, специализирующегося на операциях головы и шеи. Не представляю как этот тип проводит операции на мозге, если по факту, доказанному двумя судебно-медицинскими экспертизами, не способен провести адекватное иссечение лоскута кожи на ноге!

И таких примеров пачки.

10

Умирала сестра трудно – восемь месяцев непрерывной агонии.

– Я, почему ты не говоришь, что я умираю?.. Сначала мне не дали жить, теперь не дают умереть. Дайте мне умереть!..

Но как можно «дать умереть», если нет закона об эвтаназии?

Мы с минздравом, как могли, достойно, проводили Марину на тот свет. Достоинство на самом деле относительное: ни извинений, ни судебного признания доказанных федеральными экспертами ошибок, ни уголовной ответственности за непредумышленное убийство – просто лекарства были, вот и все «достоинство». И то, после моего конкретного разговора с министром.

Министр, конечно, доложил о разговоре куда надо и мне позвонил старинный знакомый семьи, полковник Каров, бывший тогда советником главы республики Коршунова.

– Ты получишь все, что хочешь, но работать в республике больше никогда не будешь, сказал он.

А мне, на минуточку, 51 год, на руках умирающая сестра, старая мать и сломленный системой сын; и кредиты.

11

Хорошо, не пришлось приводить в исполнение угрозу. Не представляю, что бы я тогда делала. Но даже не приведя угрозу в исполнение, я получила по мозгам и скатилась на самое дно души. А ведь мечтала о святости, или хотя бы просветлении сознания. Однако тому, кто грозит спалить Писание и призвать на помощь братьев по вере, если сестре не дадут нужных лекарств, святость не светит сто процентов.

К слову, просветление, с моей точки зрения, намного лучше любой святости. Просветленный имеет выбор, которого нет у святого, связанного своей репутацией.

12

Но что же делать? Как усвоить, осмыслить накопленный в Госдуме опыт? Надо же обобщить-доложить о проделанной работе. Примерно, как делает это опер, когда садится писать справку.

Садясь писать справку, опер, с одной стороны, отчитывается, «разгружается», а с другой – отчитываясь, загружает новой информацией других: коллег, начальство. Впервые в жизни не могу написать оперативную справку. Ну да, разве психи могут писать справки? Нет, конечно. Они могут, наверно, написать любовное послание, но справку – вряд ли.

Хотя почему именно оперативная справка? Я сто лет как не в системе. На самом деле это не справка, но всего лишь записки психованной, сумасшедшей женщины…

Поверит ли кто – было время, больше десяти лет, за которые я ни разу не повысила голос, не сказала ни одного браного слова. Что касается недобрых мыслей, я не думала их никогда! Но после этой Госдумы, потеряв и свою молитву и желание ее искать, тону в другом желании моей неразвитой души – превратиться в волчицу и съесть, сожрать пару-тройку типов, с кем работала непосредственно и потом, на всю оставшуюся жизнь, спрятаться от любых потенциальных «типов»…

В моем краю быть хорошей – опасно для жизни; но, с другой стороны, быть плохой – опасно для смерти.

13

Еще в Светлогорске, уже после смерти Марины, я увидела в сквере пса, в ожидании солнышка, лежащего на пешеходной аллели кверху брюхом, с бесстыдно раздвинутыми лапами. Какое доверие к миру, а ведь каждый может подойти и пнуть. Но нет, бродячий пес, уж наверняка не раз получавший, может запросто то, чего не могу я – расслабиться; просто расслабить тело. Тело расслабил – ум расслабился; ум расслабил – расслабилось тело. Ежу понятно, а попробуй выполнить такое простое упражнение, когда внутри ураган.

В чем проблема? Почему, даже мысленно, не принимаю в зачет ни один из возможных доводов главных злодеев этой книги? Даже увечье, глубокую инвалидность одного из них не считаю оправданием мерзостей, совершая которые, он идет по жизни. Он, Шудров, конечно, и сильней и круче Малыша. Этот злодей, с которым свела меня судьба, чтобы добавить еще опыта. Теперь вот плаваю в собственном яде, потому что, думаю, Шудров не просто злодей, но воплощение вселенского зла.

Малыш против него бойскаут. Мой деверь наезжал на состоятельных, на бизнесменов, номенклатуру, на физически здоровых и социально успешных, а этот… депутат Госдумы России! дерет нищих, малоимущих, больных, портит последние дни жизни ветеранам Великой Отечественной войны!

14

Кто написал «у меня нет выбора, но я должен…»?

Знаю, что чувствовал тот человек, потому что у меня тоже нет выбора, но я должна. Я словно глотнула раскаленного железа: ни проглотить – ни выплюнуть. Да, именно так себя ощущаю; и настолько увязла в этом состоянии, что к болям от травмы добавились постоянные боли в горле от волдырей, неизвестно откуда взявшихся. Запредельно впечатлительна, почти безумна. Когда не пишу, кажется, сойду с ума, когда пишу – думаю, что уже сумасшедшая.

Между тем, когда Малыш только начинал убеждать правоохранителей в моем безумии я чувствовала себя вполне здоровой. Клевету, что мне мерещатся преследования и угрозы, легко опровергала, давая объяснения, убеждающие тех, к кому вынужденно обращалась после приобретения упомянутой квартиры.

– Если бы я знал, что она заставит меня купить квартиру, я бы ее убил; никогда не будет работать; пусть грызет стены, всю жизнь буду ее преследовать; приползет на коленях, – озвучивал Малыш разным людям то весь названный пакет угроз, то его части и, естественно, делал, что мог, а мог он многое…

С учетом этих угроз некоторые правоохранители считали если не сумасшествием, то глупостью противостоять столь влиятельным и опасным парням как Малыш и Муха, вместо того, чтобы искать компромисс, «ползти на коленях», в конце концов; как того добивался мой основной, ключевой, и в общем-то единственный преследователь Малыш.

15

Мухе, отцу Имана и своему младшему брату, Малыш объяснял преследования желанием воссоединить семью. Так же думала и я, в самом начале, но знакомый прокурор полагал, что наряду с глубокой личной неприязнью, скорее всего, имеет место другая, скрытая пока причина, и она рано или поздно проявится.

Скажу, как есть, предположения те через много лет подтвердились, но какой толк? Нам так нужна была помощь. Но что бы парни в погонах ни говорили в личной беседе, официально они игнорировали мои заявления. До какого-то момента их активная пассивность меня удивляла. Представители системы вели себя словно зрители в цирке, где на арене против стаи хищников стояла одна беззащитная слабая женщина. Между тем известно, зрителям в цирке зарплату не платят, они развлекаются исключительно за свой счет.

16

В своих преследованиях, несомненно, Малыш был полимотивирован. Я бы не стала исключать из списка мотивом желание воссоединить семью. Хотя не представляю, как это предполагалось осуществить практически. С учетом того, что у Мухи, как выяснилось, другая семья, с женой Ольгой – Княгиней, так звали ее в известных кругах, – и двумя детьми: мальчиком на несколько лет старше Имана и девочкой, на год младше моего сына.

С Княгиней Муха узаконил отношения в 91-м после рождения их второго ребенка, девочки, а с 95-го он жил с ней, имея общий дом и хозяйство.

В то же время Муха жил и со мной в течение одиннадцати лет – с 89-го по 2000-ый, – как с законной женой. Весь тот период я думала, что являюсь его единственной женой. Думала так, несмотря на официальный развод. Да и как не думать, у нас мусульманский брак, кругом родня, меня принимали как сноху, сосношницу, жену Мухи, мать его сына. У меня не было и тени сомнений до тех пор, пока не решила расстаться с мужем. Только разведясь фактически, я узнала, какое место в его жизни занимала на самом деле.

Не представляю, как в таких обстоятельствах, запутанных и без угроз и преследований, я, мы с Иманом, могли бы жить с Мухой? Очевидно, что никак.

17

В то же время, поскольку мои преследователи проявляли колоссальную настойчивость, я размышляла даже над вариантом, что с отцом может жить Иман, отдельно от меня, без меня. Он ведь нуждался в мужском обществе, которого нас с сестрой лишили полностью. Иману требовались постоянное наблюдение врачей, отдых, нормальная жизнь в окружении родни, друзей и подруг. Но мальчик интересовал отца лишь в контексте наших отношений.

Кроме того, стоило мне сконцентрировать внимание на вопросе «что, если отдать, навязать Имана отцу?», тут же получала прямые свидетельства, что сыну грозит опасность: во-первых, вследствие желания братьев причинить мне зло и, во-вторых, из-за криминального образа жизни Мухи, особенностей его характера, импульсивно-агрессивного и безответственного.

18

Не удивительно, что длящееся противостояние отразилось на моем самоощущении и психических способностях. Перманентное напряжение от угроз смертью, жизнь без средств существования, и постоянная практика – враги и беды, как известно, располагают к духовной деятельности, – привели к череде открытий, одним из которых стало осознание: что есть, отдельно, мой ум, обладающий своим отдельным сознанием, мое тело, тоже обладающее своим сознанием, и есть Я; затем я узнала, что тело – ум, а ум -тело; что телоум; что от состояния ума зависит тело, а от состояния тела – ум; однажды увидела, все мое существо есть сознание, и единый орган восприятия, одушевленная антенна или приемопередатчик, и аватар одновременно; увидела то, что называют чакрами; и так далее можно перечислять.

Хотя вряд ли простое перечисление имеет в данном случае смысл. Названное известно каждому, об этом есть более живописные и информативные тексты. Но одно дело – прочесть, и совсем другое – узнать посредством опыта. Но и «узнав», узрев какие-то фрагменты реальности, я понятия не имею, что такое этот мир, и кто я, мы все, на самом деле, по истине. Считаю своим долгом подчеркнуть это обстоятельство.

19

Я и до Шудровых, и до Мухи с Малышом, временами просто видела, просто знала, то есть была предрасположена. Но без внешнего импульса, без необходимости спасаться и спасать, вряд ли бы набрала тот скромный каталог из свидетельств невозможного, с точки зрения повседневного знания, чудесного, что использую теперь в своем творчестве.

В детстве-юности, до замужества, я часто теряла сознание – порой без серьезного повода, чуть ли не по собственному желанию. Лишаясь чувств, погружалась в полный мрак, о котором впоследствии ничего не помнила. Думаю, именно в такие моменты рождался, прорывался тоннель между этим и другими мирами. Называю это тоннелем, но он не имеет протяженности. Он точка. Тоннель-точка. Точка.

20

В одном из моих повестей-сказок описана наковальня двух братьев – богов-кузнецов Сеппо и Тлепша2. Братья сторожат подземные миры, выход из которых – бездонный колодец – находится в пещере. В какой-то момент они сооружают наковальню и загоняют ее в колодец. Наковальня, напоминающая человеческий зуб, но с семью корнями3, один из которых длиннее другого, становится своеобразным замкóм, запирающим обитателей семи подземных миров. Новорожденный богатырь Сосруко выдергивает наковальню братьев, вновь открывая вход в другие миры…

Можно ли сравнивать выключение моего сознания с выдергиванием замкá-наковальни и последующим высвобождением, через образовавшуюся пустоту, обитателей иных миров? Не путешествовала ли и я сама по тем «подземным», и «надземным», мирам?

21

В результате частых обмороков и отсутствия малейших попыток со стороны моей матери-вдовы – матери-девы и матери-ребенка, одновременно – разобраться с очевидной проблемой дочери тоннель-точка постепенно расширялся, открывая вход в иную реальность. Само собой, имея такой запасный вход, и выход одновременно, трудно развивать концентрацию на доступном прямому восприятию этом, нашем мире. Причем, чем страшнее этот мир, чем невозможнее по тем или иным причинам жизнь в нем, тем чаще полеты в мир тот, тем шире тоннель и тем устойчивее и явственнее желание улететь и побыть; или улететь и остаться…

Хотя если говорить о возможности остаться, после первой попытки суицида, случившиеся через много лет, следующие попытки прорваться туда можно считать ненастоящими. Они, очевидно для меня, имели другую природу и шли от бесов; можно говорить так же, что происходили по наущению проклятого4…

22

Иногда мне кажется, прокля́тый – это профессия. Им, шайтанам, все равно. Они просто делают свою работу. При этом вопрос «кто их работодатель?» можно считать риторическим.

Не берусь классифицировать по именам и рангам наущающих к смерти: не вижу, потому не знаю. Но, независимо от своего незнания, факт принуждения к самоубийству для меня лично был очевиден; наущение всегда распознавалось, но не поддавалось моему контролю. Даже несмотря на то, что я ясно сознавала безнравственность, незаконность моего намерения свести счеты с жизнью. Мое желание сбежать походило на попытку изнасиловать Создателя, ворваться без дозволения в Его Чертог, в Безмятежное Нежное Лоно.

23

Мои психические атаки приносили страдания сыну, удерживавшему меня от попытки… выпрыгнуть из окна, например. Точнее сказать, от имитации попытки.

В такие минуты я чувствовала себя странно: одна часть меня заставляла говорить о суициде, драться с сыном, оскорблять, насмехаться над ним, кричать и брыкаться; в то время как другая размышляла над тем, что будет, если вдруг сын отпустит меня, сдастся, позволит делать, что хочу, точнее, говорю. Как же будет стыдно, думала я, ведь я не сделаю этого, потому что знаю, вижу, там, куда попаду в таком случае, темно и страшно, неприветливо.